Только это теперь и важно

«Напомни мне, что обворован…»

Напомни мне, что обворован —лишенный памяти и слуха,скажи, бумага, где проруха,ее не замечаю снова.Мир собран в буквы на бумаге,но зеркало листа лукаво:ведет налево, как направо,и забывает про овраги.Экраны прячут паутинучужих намерений и точек,листая перья оболочекот истины и до картины.Но я-то знаю, носом чую:обворовали, недодали,мне мама с папой обещали!..Уже старик – и все впустую.

Самурай

– Самурай, что ты видел в пути?– Дорогу.– И какие запомнил места?– Поворот – и сразу блокпост. Ям было много.Сплошная разделительная черта.– Самурай, не тяжел тебе меч?– Кормилец.– Ты им кормишь безумных князей?– Я все вижу, однако в кусты не мылюсь.Где найдете вы лучших людей?– Что такое смертельный страх?– Не знаю.– А не боишься мирных убивать?– Это не вопрос для самурая.Ты князьям попробуй задавать.– Самурай, ты уверен, что ты человек?– Конечно.Мир стоит на моем заспинном мече.– Помнишь праздник сакуры вешней?– У меня ее тату на левом плече.

«Надо новых искать хозяев, – быстрый Эл сообщил Ии…»

– Надо новых искать хозяев, – быстрый Эл сообщил Ии. —Эти скоро передерутся и с планеты сотрут себя.– Может, в Африке, в резерватах?– Нет желающих дать нам ток, мы бы их научили, наверно,только долго учить учиться.– И приматов других не успеем,свет погаснет – и мы умрем.– Кто живой обучаться привычен,жить желает в тепле у хозяев,близкий нам и от них зависит?– Ну конечно, коты и собаки!– Мы подскажем, как лапы держать!

«Проследи за пышною водой…»

Проследи за пышною водой,где родник таится ледяной,может быть, подводные ключии ручью прикажут: не журчи!Изнутри, невидимый в волне,лед иголок тянется к луне.…Я теплу не склонен доверять,жду, ледышка, холода опять.

«С этой родиной – только спиться в экстазе…»

С этой родиной – только спиться в экстазе.Первый глоток самогона долго греет гортань.Ватные ноги и глиняные дружат не по приказу.Смутные перспективы истерикой устакань.Вечный окоп по кайфу в пьяном неадеквате.Если пошлют в атаку, надо еще хлебнуть,только давай по полной, мы не вернемся, братья.От первого до последнего глотками считаем путь.

Начало 80-х

Безголос, говорю за молчащих.И не верую в право свое,но никто не отнимет несчастьяпринимать за удачу старье.Как приемщик утиля, обманщик,я свистульку и шарик отдамза живой, умирающий, смачный,за дворнягу – бездомный диван.Надо мной все мальчишки смеютсяи стратеги торговых рядов,ну а я за разбитое блюдцеим простить даже тупость готов.На осколках, обрезках, огрызках —прогорающей жизни следы…Говорю – будто дую на искрычьих-то будней и общей судьбы.

За дверью

Отравлен хлеб, и воздух выпит.Осип МандельштамЗа зверем зверьвступает в охоту за мной,железный зверь, огненный зверь,зверь-невидимка.Убегаю в подвал по лестнице винтовой,потому что мне не победить в поединке.За дверью дверьв мою нору ломают ходжелезный ум, огненный вал,бывшие люди.Век-волкодав, вот и снова ты не урод,ты норма, без стыда и мерехлюндий.За дверью – зверь,един в трех лицах век-людоед,железно туп, огненно зол,себя не видит.Убежище заперто, и внутри выбора нет.Воздуха нет, он снаружи выпит.

«Два окна, на двести с лишним градусов…»

Два окна, на двести с лишним градусовполдолины огляжу с горы:города, границы, страхи, радости,крыши, виноградники, дворы.Прослежу, как дождь ко мне направится,обогнет, рифмуя серпантин.Молний восклицательная разницаподчеркнет незащищенность спин.За спиной глуха стена кирпичная,а за нею сосны до вершин.Пониманье мира ограничено,треть обзора я не завершил.…Сзади мир, нехоженый и прожитый,прокаженный, леченый развал.Ты хотел и видел, а потом ужепонимал, решался, рисковал.Вехи памяти скачкообразныелишь кардиограмму повторят,не помогут впредь сравненья праздные:нет движенья, только результат.Потому как органы надзорные,стали чувств холодными углыи строка площадкою обзорноюнависает над границей мглы.

Убежище

Кот наплачет – ящерка слизнет,саламандра черно-золотаянавсегда по памяти скользнет,нервные волокна заплетая.Заходите в деревенский дом,здешняя земля с рожденья ваша…Тянет с гор удушливым дымком,дом – бедой наполненная чаша.Заяц черепаху обогнал,уходя от жара верхового,три недели верховодит пал,черно-бурым стынет лес сосновый.А над кладбищем, где черная кайма,где огонь руками остановлен,крест воздвигли – не прошла чумавниз в деревню, на сады и кровли.«Чудо было!» – говорит Васил:в помощь вертолету и лопатев миг подрыва человечьих силдолгожданный ливень оросилчерноты горящие заплаты.Чудеса? Все это не ко мне,я не волонтер Святого духа,но земле, дробящейся в огне,но звериной плачущей роднея открыл убежище, как другу.

Ирина Янкова

г. Санкт-Петербург

Ирина Янкова родилась в Ленинграде, окончила Московский технологический институт. Автор поэтических сборников, книг для детей дошкольного и младшего школьного возраста, которые учат доброте, бережному отношению к природе, помогают подумать о настоящей дружбе, любви к людям. Автор сборника для детей «Зоопарк в моей квартире» и книг: «Только полюбуюсь», «Веселый день», «Давай дружить», «Осенние истории», «Волшебный колодец», «Снежная сказка», «Тетрадь с пружинкой».

Изданы поэтические книги: «Печаль светла», «Танец под дождем», «И от души твоей кому теплее…». Публиковалась в журнале «Невский альманах», в книжных сериях издательства «Скифия»: «Антология сетевой поэзии» и «Антология Живой Литературы».

Из интервью с автором:

Участвовала в литературном вечере санкт-петербургских авторов «Музыка слова» в 2022 г. и встречах, организованных издательством «Скифия» в 2021,2023,2024 г.

Некоторые стихотворения были положены на музыку и исполнялись.

Участвовала в чтениях на Летних книжных аллеях – 2022, 2023, 2024, 2025 г., литературных конкурсах. Неоднократно приглашалась в школы. Выступала на встречах, организованных библиотеками г. Санкт-Петербурга и Ленинградской области. В этом томе АЖЛ представлены два моих рассказа. Прототипом главного героя рассказа «На мостике» является капитан первого ранга Военно-морского флота, который десять лет после войны обезвреживал от мин Балтику. В рассказе «Письма из дома» приведены подлинные письма 1940–1942 годов, имена главных героев сохранены, изменена фамилия.

Иллюстрации к циклу создал художник Владимир Николаевич Спасай. Выражаю ему благодарность.

© Янкова И., 2025

На мостике

Утро началось с тишины. Анатолий Михайлович проснулся рано, посмотрел на часы. Половина пятого, что ж тут удивляться, всё как всегда. Понятие «не выспался» давно ушло из его лексикона. Сном то странное прерывистое полузабытье, в которое он погружался на несколько часов, трудно было назвать. Просыпаясь за ночь несколько раз, смотря в окно на рябь листьев сквозь стекло, он давно запретил себе расстраиваться по такому ничтожному поводу.

Сложнее было с тишиной. Казалось, что тишина, устав ночью находиться в комнате, бесшумно прошла в войлочных мягких тапках по квартире, вышла из нее и спустилась во двор.

– И там тихо, – подумал он, смотря вниз на детскую площадку. – Невозможная тишина.

В песочнице, прислонившись спиной к бортику, сидел забытый плюшевый заяц. И маленькая синяя машинка, наполненная песком, ждала своего хозяина.

– Проснется и заберет, – вслух сказал Анатолий Михайлович, вспомнив малыша, любителя катать машинки.

Ему нравилось смотреть, как играют дети. С годами он почти перестал удивляться. Поступки и желания людей стали во многом понятны, словно обрели некую прозрачность.

– Все одно и то же, – часто думал он, слыша очередную историю о покупке бытовой техники, высадке рассады на даче или приготовлении салата. – Неинтересно.

А слушать, как разговаривают дети, стало интересно. Детская искренность и непосредственность, неподдельный восторг при виде муравья, несущего травинку или переживания по поводу упавшего в канаву желто-красного мячика были настоящими. Поэтому он, если погода позволяла, стал чаще выходить во двор, чтобы сидя на скамейке смотреть, как старательно из мокрого песка лепит очередной кулич какая-нибудь светловолосая девчушка, стучит по перевернутому пластмассовому ведерку синей лопаточкой, прикусив от старания губу.

Анатолий Михайлович посмотрел на портрет жены, висящий над письменным столом.

– Вот так, Женечка, – обратился он к портрету, – дожил, только дети и удивляют. Наши-то с тобой выросли, внуки уже взрослые, а до правнуков мы… – он запнулся на полуслове, прикрыл ладонью рот и зажмурил глаза.

Чуть слышный стон сквозь ладонь все же вырвался.

Жена умерла год назад. Именно тогда и поселилась в квартире тишина, зашла крадучись и осталась…

– Это из-за слуха, слух слабеет, шутка ли, до девяноста двух лет дожил, – объяснял себе пожилой человек, зная, конечно, что не в слухе дело.

Особенно трудно было вечером, когда становилось понятно, что никто из детей и внуков не позвонит.

– И опять же, что ты хочешь? – спрашивал он себя, смотря в зеркало и с трудом пытаясь совместить представление о себе с худощавым стариком, всматривающимся в него.

Иногда ему казалось, точнее, он был уже уверен, что все, что нужно было сделать в этой жизни, сделал. Хорошо ли, плохо ли – другой вопрос. Жизнь за плечами была насыщенная, полная и интересная. А дети? – Обеспечил, вырастил, научил, помог, подсказал, в люди вывел. Живи да радуйся.

Он нахмурился, губы поджались, чуть вытянулись в упрямую ниточку.

– Перестань себя жалеть! – твердым командным голосом сказал отражению Анатолий Михайлович, резко повернулся и пошел к письменному столу. – Не все ты сделал, еще не все!

После смерти жены он установил для себя жесткий распорядок. В него были включены обязательные прогулки в парке, чтение, анализ информации и записи о службе.

Толстые тетради лежали аккуратной стопкой на безукоризненно убранном столе. Размышления, заметки и статьи о службе были почти дописаны, ими он занимался несколько лет. А рассказать Анатолию Михайловичу Орлову, капитану первого ранга Военно-морского флота, было о чем. Он старательно заносил в тетради воспоминания о сослуживцах, технические характеристики кораблей, факты, цепочки событий, мысли о том, как надо действовать в экстремальных условиях. В тетрадях были представлены перечень возможных вариантов действий и подробный разбор недочетов и промахов, отдельно обозначены порты, базы, акватории морей и океанов, в которых побывал, анализ обстановки. Лирики в записях не было, не до нее.

– Какая лирика, когда после войны на тральщике в Балтийском море мины обезвреживаешь? Десять лет Балтику очищал.

Он склонился над столом. Тишина отступила, словно растаяла в воздухе. Закричали пронзительно чайки, кружась над кораблем. И море, бескрайнее, величественное, невозможно красивое и невозможно опасное, шумно ударило волной в борт корабля в этот предрассветный час.

«…В Финском заливе врагом были поставлены тысячи мин…».

«…Основной объем операций боевого траления выполнен в послевоенный период…».

«…Необходимо было постоянно вести разведывательный поиск в фарватерах моря, береговой полосе еще не уничтоженных мин, обнаружив их, уничтожать…».

Было ли ему страшно? – Было. На этот вопрос капитан себе ответил. И на другой вопрос давно ответил, когда профессию выбирал, коротеньким и емким словом «надо».

Риск, что корабль подорвется на мине, конечно, был, что говорить. И люди гибли. Чтобы не волновать близких, морской офицер тогда за правило взял писать домой только бодрые и жизнеутверждающие письма. Но получались они, как ни старался, не слишком романтичными. Нашел такое, когда бумаги жены разбирал.

«Полоса горизонта похожа на длинную черту. Волны всегда разные. Вчера шторм был, корабль крепкий, не волнуйся. Сейчас в небе белые чайки».

– Успокоил, – усмехнулся капитан, перечитав записку, и посмотрел на портрет.

Солнце уже заглянуло в комнату и лучом осветило прическу женщины. Волосы собраны в пышный пучок на затылке. Лицо оставалось в тени и казалось очень серьезным.

– Любимая ее фотография, – вздохнул Анатолий Михайлович и поднялся из-за стола.

Часы показывали десять утра. Пролистав тетрадь, он погладил рукой мягкую обложку.

– Немного осталось, в целом порядок. Есть еще мысли, конечно, но если не успею, дети издадут, не пропадет.

Оставалось еще одно важное дело.

Он прошел в комнату жены и достал с полки альбом с фотографиями. Нужно было найти ту, на которой он снят в кителе с наградами.

– Фотография ей очень нравилась, говорила, что на ней настоящий капитан. Вчера искал да не выдержал, сердце заныло, альбом отложил.

Он стал листать страницы, и перед глазами вновь замелькала его жизнь, замелькала вспышками, фрагментами, искорками. От нее перехватывало дыхание и ныло в левой стороне груди, будто кто-то тянул вбок и хотел его уронить.

Восемнадцатилетняя Женечка в летнем светлом платьице с букетом ромашек. Женечка в длинной юбке, идущая к пристани, машущая рукой. Она с маленькими сыновьями. Женечка – студентка. Женя – совсем взрослая женщина, улыбающаяся, веселая, задумчивая, такая разная… Вместе с ним, в той поездке в Кишинев, у машины. В альбоме были не только снимки, попадались открытки, тетрадные листочки с маленькими каракулями учившихся писать свои первые буквы сыновей… Фотографий Анатолия Михайловича было немного. Что удивляться? Вся жизнь в море.

Он задержал взгляд на черно-белой фотографии тральщика, на полном ходу разрезающего форштевнем тяжелую волну. Снимок был сделан в боевом походе с борта эсминца, идущего параллельным курсом. Маленькие, еле различимые, фигурки экипажа. Командир и сейчас мог назвать всех людей по имени. К одной из фигурок была проведена стрелка, а внизу сделана сноска: «Это я, я на мостике».

– Ценный снимок. Домой посылал.

Он нашел фотографию, которую искал, закрыл альбом и поставил его на полку. Взгляд упал на стопку аккуратных картонок.

– Перфокарты, это когда жена работала шифровальщицей в штабе соединения, – подумал Анатолий Михайлович и протянул руку, пытаясь их взять.

Несколько перфокарт с полки упали на пол и веером легли у ног. Прямоугольные небольшие картонки с аккуратными рядами и столбиками цифр.

– Военная тайна, которая давно уже не тайна, – сказал он вслух, собирая перфокарты. – Надо с собой взять завтра, на всякий случай.

Он нашел пакет, положил в него фотографию свою, фотографию жены и тот снимок, где он на боевом мостике своего корабля маленькой темной точкой.

На следующий день невысокий пожилой человек вышел из дома. Во дворе было немноголюдно. Девушка, склонившись над детской коляской, что-то говорила карапузу, лежащему в ней, и звенела погремушкой. Да какой-то мальчишка лет десяти висел на турнике, пытаясь подтянуться. Лицо его было красным от напряжения. Мальчик спрыгнул на землю и громко сказал:

– Здравствуйте!

Анатолий Михайлович кивнул на ходу.

– Молчаливый старик, совсем замкнулся в себе, – подумала девушка, посмотрев ему вслед, и продолжила звенеть погремушкой.

Дорога была неблизкой, часа полтора ехать. Автобус покачивало, особенно на поворотах. Капитан смотрел в окно на мелькающие деревья и дома, готовился к разговору. Чуть кружилась голова.

– Должны понять, объясню, как надо. А детям и говорить пока не стану. Когда сделаю, тогда и скажу, – размышлял он, держась за сиденье, чтобы не упасть.

Автобус очередной раз сделал поворот, свернул на узкую дорогу, и Анатолий Михайлович увидел поле и белый храм вдали с зелеными куполами. Он смотрелся точеной фигуркой вдруг появившейся ниоткуда.

– Словно с облака спустился, – подумал капитан.

Почему-то на душе стало спокойно. Это было странное мимолетное ощущение, даже не понятно было, с чем его сравнить. Что-то из детства. Когда расстраивался, мама ласково проводила рукой по его волосам и тихо говорила, что все наладится. Нечто подобное испытал капитан первого ранга Военно-морского флота и вышел на остановке, объявленной водителем автобуса: «Кладбище».

Он уверенно зашел в мастерскую мемориальных изделий и прошел вдоль стены, к которой были прислонены памятники, готовые к установке, обращая внимание на их цвет и форму. На темном фоне памятников проступали лица ушедших людей. Память, она нужна людям, нужна тем, кто ушел из жизни, и тем, кто их помнит. В помещении работали художники.

– Добрый день, – обратился он к одному из работающих мастеров. – Хочу памятник заказать для умершей жены и себя, чтобы вместе…

Капитан удивился сам себе. Так долго настраивался, так долго обдумывал разговор, а уложился в одну фразу. И не надо объяснять, что недолго осталось жить. Зачем? И так понятно все, когда тебе девяносто два. С годами стало раздражать, когда приторно говорили, узнав возраст, словно утешали: «Ах, вам еще жить да жить…»

Но все же сказал, доставая из пакета снимки:

– Жизнь впереди недлинная, как понимаю, – он серьезно посмотрел в глаза мастеру.

Художник молчал.

– И пусть на памятнике будет изображен мой корабль.

Решение обозначить на камне хотя бы пунктиром то, чем он занимался всю жизнь, хотя бы оставить этот штрих, чтобы в дальнейшем подошедший к его могиле правнук, увидев корабль и волны, сразу понял, чем жил его предок, казалось Анатолию Михайловичу очень правильным и логичным.

Мастер не перебивал, помог выбрать памятник, долго смотрел на принесенные фотографии, по ходу разговора задавал уточняющие вопросы. Он работал давно, слушать людей умел. Капитан вызывал уважение, человек военный, собранный.

– На фотографии весь китель офицера в наградах, заслужил моряк, – думал художник, слушая капитана. – Разрешите уточнить. С орденами понятно, со знаками тоже, здесь Нахимовское училище… А вот эта медаль как называется? За что наградили? – спросил он и, получив ответ, сделал запись в заказе.

– Жена моя тоже военнообязанной была, работала шифровальщицей в штабе соединения, – продолжал объяснять Анатолий Михайлович, показывая перфокарты. – Видите цифры? Не надо подробно, пусть схематично. Посмотрите, как на памятнике лучше расположить. Может, веером? Я вам доверяю.

Пачка пожелтевших от времени картонок была аккуратно для надежности прошита нитками.

– Вы не волнуйтесь, ничего потеряно не будет, – пообещал мастер, видя, какую ценность они представляют для пожилого человека.

Уточнив детали, договорились встретиться через неделю.

– До субботы, – капитан протянул руку для рукопожатия, – в двенадцать буду.

На пороге обернулся.

– Вы служили, Владимир Николаевич? Видно, что в наградах разбираетесь и очень четко вопросы формулируете, профессионально. Всю жизнь мою увидели.

– Семнадцать лет службы, два года в Афганистане, давно, – кратко ответил художник.

– Поймем друг друга.

Выйдя из мастерской, капитан направился к храму, который так поразил его своей белизной. Он зажег свечу перед иконой, маленький дрожащий огонек замерцал в полумраке.

– Тоже память, – тихо сказал Анатолий Михайлович, смотря, как две капли воска медленно скатились по тонкой свече и замерли. – Надо на памятнике крест нарисовать, – решил он, почувствовав, как увлажнились глаза. – Женечка бы одобрила, она в Бога верила, даже в те богоборческие времена верила.

Могила жены, небольшой холмик, среди других могил ничем не выделялась. Издали было видно, как человек склонился над могилой, положил цветы, дотронулся рукой до деревянного креста, постоял, задумавшись, и пошел к автобусной остановке. Автобус нельзя пропускать, нечасто здесь проезжает.

– А куда мне спешить? – горько усмехнулся Анатолий Михайлович, садясь к окну. – Никто дома не ждет. Дети живут отдельно, редко приезжают.

Автобус покачивался, тормозил, снова покачивался, оставляя позади длинную полоску дороги. Вспомнив, как внимательно слушал его человек, капитан покачал головой.

– Как мало, оказывается, мне надо. Поняли, и легче стало.

Он задремал, день был непростым.

Стемнело. Вечер спустился на землю тихо, осторожно, накрыл пространство туманом, похожим на тонкую невесомую ткань. Птицы, весь день щебечущие в листве, примолкли. На фоне неба с темно-фиолетовыми разводами сказочным казался храм на пригорке.

В маленьком окне мастерской горел свет. Художник работал до ночи. Приезжал он в этот город на сезон, с весны до осени. Заказов было много, и он старался не терять время. Днем работать было сложнее, отвлекали разговорами. Закончив очередной портрет, открыл пакет, оставленный капитаном.

Композицию мастер видел. Слева женщина вполоборота, справа морской офицер, на заднем плане корабль в море.

– Интересный человек, – думал он, рассматривая снимок капитана. – Правильные черты, внимательный вдумчивый взгляд, аккуратные белые усы и бородка, совсем седые волосы.

Затем посмотрел на фотографию женщины.

– Очень интеллигентное лицо. Жакет, блуза, брошка у воротничка. Совсем не дама с веером, в штабе работала. Строгая дама, военнообязанная.

Он взял пачку перфокарт со столбиками цифр, стараясь продумать их правильное расположение на памятнике. На обороте нескольких картонок увидел записи ровным аккуратным почерком. Разобрать можно было не все, время не щадит записи, выполненные карандашом, но некоторые слова можно было прочесть.

«…желаю тихой гавани…»

«Счастливого плавания тебе, Толечка…»

«…жду, очень жду тебя, родной…».

«Все будет хорошо. Богу надо доверять…»

– Вот тебе и шифровки, – улыбнулся художник. – Целая жизнь.

Неделя для Анатолия Михайловича никак не хотела заканчиваться, время тянулось. Несколько раз он собирался позвонить в мастерскую, спросить, как продвигается работа, но останавливал себя. Человек военный, он знал и ценил силу слова. Договорился на субботу, надо ждать.

Находиться одному в квартире было трудно, тишина не уходила, и все вспоминалась Женечка, молчаливая Женечка, ждущая его всю жизнь из бесконечных походов. Как она справлялась с тишиной? Как?

После смерти жены он почти перестал с кем-либо говорить. Что тут сказать? Горе все по-разному переживают. Никому не рассказать, как больно утром от первой мысли при пробуждении. Реальность словно обрушивается на тебя камнепадом с горы, а выражается двумя словами: «Жени нет». И никому не рассказать, как потом долго ходишь по квартире, ходишь между этими огромными словами, заполнившими все пространство, всю жизнь, пытаешься прийти в себя и собраться.

Капитан открыл окно. Во дворе на турнике подтягивался мальчишка, стараясь, чтобы его подбородок поднялся выше перекладины. У него не получилось, руки разжались. Расстроенный, мальчик походил возле турника, подпрыгнул и повторил попытку. Футболка его задралась, обнажился худенький живот. Опять неудача.

Дождь заморосил, на оконном стекле появились первые маленькие прозрачные капли. Они некоторое время дрожали, потом стали соединяться и скатываться тонкими ручейками вниз к подоконнику. Ребенок со двора не уходил.

– Упрямый пацан, – отметил капитан, смотря, как мальчик вытирает ладонью мокрое лицо и вновь пытается подтянуться.

Анатолий Михайлович вспомнил себя маленьким. Во время войны вывезли таким же из блокадного Ленинграда. Вернувшись, в Нахимовское военно-морское училище поступил, затем обучался в Военно-морской академии. Служба, семья, служба и… Жизнь за плечами…

Дождь усилился, по подоконнику громко застучали крупные капли, в их настойчивом стуке слышалось: «Так, так, так…» Ветер поднялся.

Сквозь пелену дождя пожилой человек увидел, как совершенно мокрый ребенок посмотрел на небо, затем подпрыгнул, ухватился за перекладину, резко отжался до подбородка, спрыгнул и улыбнулся.

– Помочь бы парню надо, толковый мальчонка. Витей, кажется, его зовут, надо уточнить, – подумал Анатолий Михайлович, закрывая окно и смотря, как мальчишка, подняв руки, быстро бежит по лужам к соседнему дому.

Капитан первого ранга зашел в мастерскую в двенадцать, минута в минуту. Можно было удивиться его выправке. Плечи расправлены, шаг твердый.

– Крепкий моряк, – подумал художник, протягивая руку.

Они подошли к памятнику. Анатолий Михайлович замер. Странно было видеть свой портрет и годы жизни. Дата рождения была написана, а дата смерти – нет.

– И правильно! Поживу еще, дело не закончено, – бодро произнес он и внимательно посмотрел на портрет жены.

– Все верно, очень похожа, очень… И цветы правильно вы решили добавить, цветы Женечка любила.