Только это теперь и важно

Две розы были уверенными штрихами намечены под портретом женщины. Перфокарты расположились не веером, а друг за другом, словно растворялись вдали.

Долго рассматривал свой портрет.

– Удивительное сходство. И китель по фигуре, как влитой, погоны и награды намечены. Награды сложно, наверное, рисовать.

Он заметил на столе несколько рабочих эскизов. Корабль шел в море, решительно разрезая волны. Три чайки, парящие в небе, точно в тему. На фотографии их не было.

– И корабль, и волны замечательные. Да вы настоящий художник, Владимир Николаевич, – громко сказал капитан. – Что вы здесь делаете? – он обвел взглядом мастерскую.

– Моя работа людям нужна, – с улыбкой ответил художник. – Для них и тружусь.

Он всегда подходил к работе ответственно и считал, что о бессмертии души всем помнить надо, ведь «у Господа все живы».

– А в свободное время пишу, конечно, – продолжил мастер и показал несколько небольших снимков со своих картин, выполненных на холсте маслом.

Они заговорили о творчестве, выставках, картинах акварелью и карандашом.

– Интересно, очень интересно… Прекрасные работы, обязательно продолжайте, – возвращая снимки, уверенно сказал капитан и улыбнулся.

И надолго замолчал, пытаясь вспомнить, когда улыбался последний раз… Наверное, до болезни жены. Болела она долго, тяжело. Когда засыпала, он никак не мог отвести взгляда от ее рук. С каждым днем становились они все тоньше и прозрачнее, и с этим ничего нельзя было сделать. Он думал тогда, что ушел бы во все рейсы на своем корабле, обогнул бы весь земной шарик раз, другой и третий, если бы кто-то пообещал ему, что Женя поправится. Но не было этих рейсов, и оставалось только смотреть, как его Женечка становится невесомой, и что-то нездешнее появляется в ее взгляде на икону, которую она попросила поставить на полочку напротив кровати.

То ли сказалось напряжение последних дней, то ли расположил его Владимир Николаевич, то ли одиночество с этой квартирной тишиной отступило, но капитан вдруг почувствовал, что хочется ему рассказать и про море, и про корабль, и про работу свою сегодняшнюю.

– Понимаете, надо же оставить записи. Это важно!

И он рассказал внимательному человеку моменты своей жизни, радуясь настоящему пониманию, от которого, вынужден был честно признать, становилось легче. Словно что-то оттаивало в груди.

– Есть же душа, права была жена. Болит же что-то там, внутри… Никакой рентген не покажет, а чувствуешь, – говорил он, волнуясь.

Потом помолчал и спросил:

– Вы не станете возражать, если приеду через несколько дней еще раз? Вдруг вопросы возникнут, обязательно отвечу.

– Приезжайте, – согласился художник. – Есть что обсудить.

Проходя мимо храма, Анатолий Михайлович понял, что тревога, с которой он почти свыкся за последний год, отступает. Что-то особенное было в куполах, в луковках с золочеными крестами, устремленными в голубое небо.

Он не знал, конечно, что поздним вечером художник, выйдя из мастерской, тоже замрет перед куполами и подумает о своей жизни, в которой тоже достаточно забот и печалей, тревог и радостей. Только небо вечером будет другим. В лучах заходящего солнца оно раскрасится яркими алыми полосами. Затем станет постепенно темнеть, но над храмом еще долго будет держаться тонкая золотистая полоска, словно желая что-то сказать людям.

Анатолий Михайлович стал приезжать часто. Человек военный, он считал, что процесс работы контролировать надо, так для дела полезней. Задача поставлена – проконтролируй выполнение!

Поездки за город перестали казаться утомительными, что-то явно менялось, и было интересно наблюдать за работой. Кроме портретов капитана и его жены, мастер, конечно, работал параллельно и над другими портретами. Это пожилого человека несколько огорчало, но торопить художника он не решался.

– Все правильно. Работа творческая, здесь настрой важен. Нельзя спешить, пусть все идет по плану.

В одно из посещений он попросил добавить в композицию шпиль Адмиралтейства.

– Я ведь в Адмиралтействе много лет отслужил после того, как «сошел на берег» по состоянию здоровья. Расскажу вам, Владимир Николаевич, обязательно!

Затем попросил добавить облака.

– Вы видели, какие облака над полем сегодня? Удивительные! Можете?

Когда художник предложил написать над портретом женщины голубя, образ Святого Духа, на душе у капитана стало совсем спокойно.

– Вы все правильно видите, так и надо сделать. Светлый образ, – сказал он и решил больше мастера не тревожить.

Анатолий Михайлович купил в магазине еще одну толстую тетрадь и несколько дней подряд сосредоточенно писал, отвлекаясь лишь на двухчасовые прогулки по парку. Работа по материалам о службе на флоте шла легко. Попросив одного из сыновей подключиться к изданию первой части своих записей, найти достойное издательство, с нетерпением ожидал сообщений о результатах поиска.

Во время прогулок он стал заводить разговор с людьми и с удовольствием отметил, что в целом радушные у нас люди, только кажутся замкнутыми, а если по-доброму подойти, откликаются. И встречаются очень даже интересные собеседники.

У дома разговорился с соседкой и спросил про парнишку, который по утрам у турника крутился. Капитана беспокоило, что мальчик несколько дней во дворе не показывался.

– Витюшка-то? – откликнулась соседка нараспев. – Действительно, пропал куда-то. Недавно сюда переехали, семья небогатая, трудно живут. А мальчик-то неплохой, вежливый. Может, заболел?

– Хороший паренек, – согласился Анатолий Михайлович, вспоминая, как Витя бежал по лужам под дождем. – Может, и правда, простудился.

Неделя в делах прошла незаметно, пожилой человек даже удивился, когда позвонил мастер и сообщил о готовности памятника. Капитан быстро собрался и поехал.

Портреты действительно были закончены. Как удалось художнику, капитан не знал, но глядя на портрет женщины, можно было понять ее характер. Видны были Женины серьезность и задумчивость, и какая-то цельность, то редкое сочетание принципиальности и мягкости, которое так нравилось в ней Анатолию Михайловичу.

Свой портрет оценить капитану оказалось сложнее. На памятнике был изображен заслуженный морской офицер со спокойным взглядом.

– Достаточно я получился уверенным в себе. Так и есть, похож! – он улыбнулся.

Увидев чуть заметные буквы на краешке самой дальней в ряду перфокарт под портретом жены, надел очки.

– Показалось, наверное, – тихо произнес капитан, вглядываясь в надпись.

– Не читается, если не знать. Вы только знаете, – негромко объяснил мастер, раздумывая, как отреагирует капитан на дополнение к изображению.

– Дорогой Толяша, – вслух прочел Анатолий Михайлович.

– Если не надо, зашлифуем.

– Нет-нет, что вы, оставьте… Она всегда так письма ко мне начинала. Оставьте, пожалуйста.

Капитан снял очки, долго не мог убрать их в футляр. Пройдясь по мастерской, вернулся к памятнику.

– Хорошо, очень хорошо, – сказал он, смотря на шпиль Адмиралтейства.

Затем стал рассматривать корабль.

– Фотография-то маленькая, нечеткая была. К сожалению, другой и не сохранилось. Старый снимок, но это вам не помешало.

Знаете, я помню имена всех, с кем служил на этом тральщике. Столько времени минуло, а помню…

Под изображением корабля, точно, как на снимке, он увидел вполне читаемую надпись: «Это я, я на мостике». К одной из фигур была проведена тонкая стрелочка.

– На мостике я, – капитан покачал головой, соглашаясь. – И моим почерком написано! – удивился он.

Дело, долго беспокоящее его, было почти завершено. Установят памятник этим летом, как и планировалось. Можно было прощаться.

– Спасибо, Володя, – помолчав, мягко сказал Анатолий Михайлович. – Вы не только замечательный художник, но и жизнь видите. Похоже, что сами немало пережили… Жизнь, она большая…

Смотря на тонкие лучи, расходящиеся от зажженных свечей, капитан думал, как немного времени прошло с того дня, как он приехал заказать памятник. Что изменилось? Что-то очень изменилось за эти дни…

Служба давно прошла, и в храме, кроме женщины у свечной лавки, никого не было. Все же храм на старом кладбище – это особое место, приходящих немного, еще и вечер.

Возвращаясь домой в качающемся автобусе, Анатолий Михайлович понял, что никуда не спешит. И еще он заметил, что совсем ушла боль от того, что придет в пустую квартиру.

– Жизнь, – признал спокойно. – Надо жить дальше и делать, что должно. Закрыв уставшие глаза, он стал думать над очередной статьей, которую необходимо было включить во вторую часть воспоминаний о службе на флоте. Статья за время поездки сложилась, оставалось перенести на бумагу.

– Хороший все же день сегодня, – признал капитан, подходя к дому.

– Здравствуйте! – поздоровался с ним мальчик, сидящий на скамейке у парадной.

– Здравствуй, Витя. Почему сегодня не на турнике?

– Бесполезно, – ответил ребенок чуть слышно. – Не получается.

– Знаешь что, боец, сдаваться нам категорически нельзя, – уверенно произнес капитан. – Подожди меня здесь, я тебе снаряжение выдам, – добавил он.

Капитан поднялся на этаж и, взяв сумку, которую приготовил несколько дней назад, спустился вниз.

– Сыновья занимались, когда росли. Твое теперь снаряжение, – объяснил он, открывая сумку.

В ней лежали эспандер, две небольшие гантели и аккуратно завернутая в плотную бумагу книга о кораблях.

– Спасибо! – поблагодарил Витя.

– Анатолий Михайлович, – подсказал капитан, глядя в сияющие от радости глаза ребенка. – Завтра утром в восемь жду тебя во дворе. Есть о чем поговорить, поймем друг друга.

Смотря вслед мальчонке, весело бегущему к дому напротив, капитан устало провел ладонью по лицу, улыбнулся и сказал:

– Есть еще дела. Постою на мостике…

Письма из дома

Дом, уже десять лет пустовавший, с удивлением прислушивался к шагам новых жильцов. Он уже не надеялся, что кто-то будет жить в нем, и почти смирился с тем, что время его разрушит. Сначала кто-то разобьет окна, потом будет тоскливо скрипеть раскачиваемая ветром входная дверь, упрямо держащаяся на одной петельке, затем провалится крыша… И вдруг шаги… по лестнице.

Дом, замерев, слушал. Он точно знал, как скрипят ступени, ведущие на второй этаж. Прежние жильцы были очень пожилыми людьми, с годами им стало трудно подниматься наверх, и ступени скрипели устало и протяжно. А новые люди, похоже, молоды. Шаги у них энергичные, стремительные.

Дом, замерев, наблюдал, как люди быстро уносят и грузят в машину вещи прежних хозяев. Говорили люди о нем, дом стал внимательно слушать.

– Да, – про себя согласился он, – прежний хозяин строил на совесть, поэтому я и не разрушился, построен из крепкого бруса. И дымоход сложен как надо, и полочки все на месте, удобно очень. А в саду еще банька есть, маленькая, конечно, но тоже продумана, заходи да топи. Сад зарос, конечно, но это ведь не страшно.

Он услышал детские голоса. На крыльцо, смеясь, легко взбежали две девчушки.

– Точно не уедут, будут здесь жить, – понял дом.

Если бы он мог улыбаться, он бы улыбнулся.

Прошло несколько месяцев. Люди, купившие старый дом, очень старались. На втором этаже уже были готовы небольшие комнаты, на первом этаже получилась большая гостиная. Почти все ненужное было вывезено, только несколько старых вещей осталось: деревянный большой стол, стулья с удобными спинками да старомодный торшер, изогнув, как лебедь шею, встал возле детских кроваток.

– Спят как сладко, набегались за день, – думал дом, смотря на детей. Одновременно он видел мужчину и женщину, явно не собирающихся завершать свой день.

Мужчина топил печь. Огонь уже разгорелся, и гостиная постепенно наполнялась тем невероятным теплом, которое только и возможно, когда печь топят дровами.

За женщиной дом наблюдал с волнением. Он видел, что она на веранде перебирает книги прежнего хозяина, старые журналы, газетные вырезки. Складывает их аккуратной стопкой, быстро откладывая в сторону ненужные календари и тетради.

– Не найдет, наверное… И тайна останется тайной. Может быть, так и нужно? – размышлял дом. – Прежний хозяин никому не рассказывал историю своей семьи.

Женщина спешила, ей хотелось быстрее разобрать последнюю стопку бумаг.

– Посмотри! Посмотри внимательно! – хотел крикнуть дом, видя, как женщина торопливо отложила в сторону потертую и надорванную по краям тетрадь, даже не тетрадь, а несколько сшитых пожелтевших от времени листочков.

Неожиданно с шумом захлопнулась приоткрытая форточка. Женщина вздрогнула.

– Ветер сильный поднялся, – подумала она, смотря, как по стене веранды мечутся причудливые тени от качающихся за окном ветвей дерева.

Она уже взяла в руки следующий журнал и вдруг замерла. Что-то ее явно беспокоило.

– Фрида, – вслух произнесла она. – Какое странное имя, я же точно его сейчас прочла, еще обведено было,

Тонкие пальцы осторожно коснулись отложенных листков. Дом замер.

– Нашла, – выдохнул он.

Тонкий дрожащий огонек в печи вдруг вспыхнул и разгорелся с новой силой.

Аккуратным почерком на обложке было крупно написано:

Последнее, что осталось на память от дорогого незабвенного друга-жены Фриды, загубленной фашистскими палачами 10 ноября 1942 г. на Кубани.

Когда же я сам отомщу? И за нее, и за брата, и за всю мою семью, и за всех обездоленных, замученных, растерзанных трудящихся нашей Родины, за всю пролитую кровь безвинных жертв?

Вацлав Даровский. 25IV–1943 г.

Женщина взяла тетрадь и пошла в комнату.

– Подойди, пожалуйста, посмотри, что я нашла, – положив тетрадь на стол, обратилась она к мужу. – Здесь чьи-то письма.

Включив лампу, мужчина и женщина стали осторожно перелистывать и читать страницы. Чья-то незнакомая жизнь тихо появилась и засветилась между строчек своими тревогами, ожиданиями и надеждами.

Дом затих и слушал, он знал эти письма наизусть.

16/IX–40 г.

Дорогой Вацлав!

Письма твои от 13-го и 14-го августа получила 9/IX. Ты уже, наверное, получил мою посылку, отправленную 30/VIII. 11-го сентября отправила тебе еще одну посылочку. Вацлав, ты просишь яблок, поверь мне, что мы в этом году яблок и не видели, ведь у нас все сады вымерзли. В Ленинграде есть привозные по 8 или 10 руб. кг. Вацлав, ты просишь прислать тебе шахматный учебник. Здесь нет, в Вишере я уже спрашивала, когда буду в Ленинграде, достану и пришлю. А относительно синего костюма твоего, то напрасно ты думаешь, что его уже нет. Он цел и невредим, я просто жалею его посылать, когда приедешь сам, ты убедишься.

Что у тебя нового? Вацлав, вторично тебе пишу, что мне ответил… В пересмотре не отказано, если бы было отказано, то не пересмотрели бы наше постановление.

– Я вам сказать не могу, – говорит прокурор.

А я спросила: – Кто же мне сообщит результат?

А прокурор и отвечает, что ваш муж вам сам скорее сообщит результат, чем мы. Так что я теперь только от тебя жду известий хороших.

Дорогой Вацлав! Ты не унывай, я уверена, что мы добьемся правды, и ты будешь на свободе, только не нервничай, все будет хорошо.

Чесик учится хорошо, избрали его редактором школьной газеты, посещает автомодельный кружок, так что он очень занят целыми днями.

Из Гродно последнее время я писем не получаю. Как твое здоровье? Пиши почаще письма. Целую крепко-крепко.

Твоя Фрида.

Привет от всех наших и Чесика.

Мужчина и женщина посмотрели друг на друга и осторожно, боясь порвать, перевернули страницу.

3/IV–41 г.

Здравствуй, мой дорогой Вацлав!

Как твое здоровье? Как ты себя чувствуешь? Я доехала хорошо, приехала в Ленинград 30/III в 2 часа дня. Настроение было жуткое. Дорогой Вацлав, а ведь мы тогда ехали обратно в 11 часов ночи, так что я смотрела в окно и видела тень. Я теперь живу только одной мыслью, что может быть, скоро будем вместе. Поверь, Вавцлав, что мысленно я всегда с тобой. На таком далеком расстоянии я разделяю твою тоску, знай, что ты не одинок.

Береги свое здоровье. В мае вышлю тебе посылку. После этого свидания нет никакого желания работать.

Дорогой Вацлав, меня переводят в Тосно работать, если меня пропишут, то, конечно, останусь там работать. 8-го/IV еду туда, а если не пропишут, то вернусь обратно в Вишеру. Если только там устроюсь, то сразу тебе сообщу новый адрес. Что нового у тебя? Работаешь ли ты? Напиши, как ты себя чувствуешь после «Гефефитина», если лучше, то в мае пришлю еще. В Гродно вчера написала письмо. Все шлют тебе горячий привет и желают скорого освобождения. Чесик тебя целует.

Милый дорогой Вацлав, как я скучаю, если бы ты знал. Я думаю, что тебе это понятно, но я прошу тебя, дорогой Вацлав, будь человеком, бодрись. Я надеюсь, что мы все-таки добьемся правды. Пиши! Целую крепко-крепко.

Твоя Фрида.

– Ее муж был арестован до войны, – задумчиво произнес мужчина. – Непонятно только, за что… Время сложное было.

– Да, и она очень скучает, – тихо откликнулась женщина. – А Чесик, кто это?

– Похоже, их сын. А как звали бывшего хозяина дома? Помнишь, ты документы находила?

Женщина легко поднялась и стремительно вышла на веранду. Через несколько минут она вернулась, держа в руках пенсионное удостоверение.

– Вячеслав Вацлавович Даровский, 1927 года рождения, – прочла она.

– Вячеслав, Чеслав… Чесик – домашнее имя, – предположил мужчина. – И в сороковом он был мальчишкой, так и есть. Читай дальше.

Фрида писала плотно, без отступов, возможно, экономя бумагу.

Тосно. 26/IV–41 г.

Здравствуй, дорогой Вацлав!

Жду от тебя письма и никак не дождусь. Как твое здоровье? Как ты себя чувствуешь? Поправился ли ты? Я, как уже писала тебе, живу в Тосно, работаю бухгалтером материальной части в артели. Получаю столько, сколько в Вишере, но единственное – ближе к Ленинграду. Комнаты отдельной у меня пока нет, ищу все, думаю, что скоро найду.

Дорогой Вацлав, на меня так подействовало твое письмо от 4/IV–41 г. Твои сомнения и предположения по моему адресу ввели тебя просто в заблуждение. Меня только одно удивляет, неужели ты меня еще не знаешь.

О своих переживаниях писать не буду, мне одной все известно, а когда вернешься, тогда убедишься во всем сам. Поверь мне, что я даже не в состоянии жить и работать, но приходится, ничего не поделаешь. В мае отправлю тебе посылку.

Дорогой Вацлав, получал ли ты ответ на свои жалобы? Я еще написала и буду еще писать, а ты так же пиши. Ведь я только этой мыслью и живу, что ты скоро вернешься к нам. Из Гродно я почему-то ничего не получаю. Не нужно было им писать, чтобы они мне помогали, им самим, наверное, тяжело живется. Привет тебе от Чесика, сам писать ленится.

Пиши почаще. Целую крепко.

Твоя Фрида.

3/VI–41 г.

Здравствуй, мой дорогой Вацлав!

Письмо твое от 11/V–41 г. вчера получила и обрадовалась, так как долго от тебя не было письма. Я уже беспокоилась твоим молчанием. Я тебе отправила две посылочки, одну 14/V, а вторую 19/V–41 г. Ты уже, наверное, получил, сейчас же напиши.

Дорогой Вацлав, твое письмо меня очень удивило, слышать от тебя такие обвинения, в чем я совершенно не виновна. И все твои предположения – это просто фантазия, или же тебе просто доставляет удовольствие писать мне такие письма. Когда вернешься, тогда, конечно, все узнаешь, надеюсь. У меня столько забот и переживаний, что даже смешно делается думать о таких вещах, в которых ты меня подозреваешь. Как видно, ты меня еще мало знаешь, а, казалось бы, что мог убедиться во всем этом. Я прошу тебя, Вацлав, в дальнейшем такие смешные письма мне не пиши. Нина и Чесик хохотали, когда читали твое письмо. Тут только живешь одной мыслью о тебе, а ты взамен что мне преподносишь. Ну ладно, на сей раз прощаю, в будущем, надеюсь, этого не будет.

Причина моего переезда в Тосно, во-первых, – с продуктами гораздо лучше, а во-вторых – ближе к Ленинграду. Из Вишеры дорога в Ленинград туда и обратно 30 руб., и из Тосно и обратно – 4 руб. Теперь и Нина ко мне часто приезжает с Лидой, причем с 5/VI меня уже сделали зам. гл. бухгалтера, буду получать 300 руб. в месяц. Огород мне дали небольшой, посадила картошку с чесноком, гряды сделали, приедешь и покушаешь нашу картошку. Правда, сейчас мне мои совсем не помогают. И я на них очень обижена, так, что мне даже и ездить к ним не хочется.

Как-нибудь все переживем, скоро ты вернешься, и мы опять будем жить по-человечески. Из Гродно я давно ничего не получаю. Не знаю причину, я им посылала три письма, а ответа все нет.

Дорогой Вацлав, как твое здоровье? Как себя чувствуешь? Если сможешь достать лук репчатый или зеленый, то ешь побольше, в нем содержится очень много витаминов. Жалобы пиши еще, хотя бы и не получив ответа, и я буду писать. Чесик тебе напишет отдельно. Пиши. После 15/VI вышлю посылку.

Целую крепко-крепко.

Твоя Фрида.

Дорогой Вацлав, постарайся получить свидание так, чтобы я могла приехать в августе еще.

Целую, Фрида.

– А он ревнует, – прошептала женщина, откидывая со лба прядь волос. – Но как красиво Фрида отвечает!

– Изящно, я бы сказал, – улыбнулся мужчина, смотря на жену.

– А зачем она ему советует есть лук?

– От цинги, он же в лагере или на поселении. Видишь, на каждом письме штамп? Письма Фриды читали, прежде чем отдать их Вацлаву.

– Она хотела приехать к нему в августе. Послушай, – голос женщины дрогнул, – это же сорок первый год! Получается, они не встретились?

– Свидания не было, война же, – тихо ответил мужчина и стал читать следующее письмо.

16/IV–42 г.

Милый дорогой Вацлав!

Ты, наверное, получил мою открытку с дороги. Теперь мы уже на месте, будем работать в колхозе. Наш Толя был начальником эшелона и через пару недель он возвращается обратно в Ленинград, а мы остаемся здесь. Живем в станице, 40 км. от железной дороги. Жена Толи тоже здесь остается работать. Жизнь здесь хорошая, но только деньги нужны, а в колхозе будем зарабатывать трудодни. Я думаю, что и Чесику придется работать, потому что мне одной не заработать на жизнь. Нина тоже сюда приедет, я ее жду. Броня наша живет в Молотове/Перми/. Аня с детьми в Чамзинке Мордовской АССР. Леня на южном фронте, так все и разъехались, только Фаня и наши остались в Ленинграде, если уже не выехали.

Дорогой Вацлав! Как твое здоровье? Работаешь ли ты? Может, было что-нибудь новое у тебя. Получил ли ты от Фани письмо? Она собиралась тебе написать. Как только начнем работать, я тебе напишу на какой работе, скорее всего в степи. Пиши мне письма по адресу:

Станица Воздвиженская,

Темиргоевский район,

Краснодарский край,

до востребования, мне.

Дорогой Вацлав, пиши мне письма хорошие и веселые, мне будет легче. Я только и живу мыслью о тебе.

Целую. Фрида.

27/V–42 г.

Милый дорогой Вацлав!

Вот уже скоро два месяца, как мы живем здесь. Как только мы сюда приехали, я сразу же написала тебе письмо, но пока от тебя ничего не получаю. Здесь находится и семья нашего Толи, он нас привез, а сам уехал 8/V обратно в Ленинград. Нина отстала от нашего эшелона, она не пришла к поезду. Как моя душа болит, ведь все ее вещи остались у меня. Здесь живется хорошо, работаем в колхозе, фруктов будет много. Квартира у нас хорошая, я с одной ленинградской дамой занимаем отдельный дом.

Вацлав, дорогой, Чесик уже стал такой большой, что ты бы его не узнал. Как только получишь мое письмо, сразу напиши. Как твое здоровье? Работаешь ли ты? Броня живет в Молотове/Перми/. Аня в Саранске Мордовской ССР, а Леня в Сталинграде, в армии, а я очутилась опять на Северном Кавказе. Дорогой хотела тебе послать посылку, но не принимают.

Пиши по адресу:

Сев. Кавказ. Краснодарский край, Темиргоевский район, станица Воздвиженская. До востребования, мне.

Пиши. Целую крепко-крепко.

Твоя Фрида.

– Как война людей по свету разбросала, – чуть слышно прошептала женщина. Она осторожно коснулась хрупкого листа и склонилась над строчками.

20/VI–42 г.