Только это теперь и важно

Компрессор булькал. Равномерно, но с небольшими перебоями – бульк-бульк, пауза, бульк-бульк-бульк.

– Как будто кто-то горло полощет, – сказала Мария.

Мигел лежал на спине, сложив руки на груди.

– Через пару дней не будешь замечать. Как с поездами – сначала мешают, потом привыкаешь.

– Мы не у железной дороги живем.

– Я к примеру.

Она повернулась на бок, спиной к аквариуму. Простыня шуршала от каждого ее движения. На лестнице хлопнула дверь – сосед сверху, русский блогер, вернулся домой. Слышно было, как он бормочет в диктофон. Потом стало тихо, только компрессор продолжал булькать.

Около часа Мария встала пить воду. Прошла на кухню, стараясь не шуметь, хотя Мигел не спал – она знала по неровному дыханию. Постояла у окна со стаканом в руке. Во дворе горел один-единственный фонарь, под ним валялись коробки из-под овощей. Вернулась в постель. Мигел не пошевелился, аквариум продолжал булькать.

В три часа она встала снова. На этот раз задержалась на кухне дольше – допила полбутылки минералки, проверила, закрыта ли дверь, протерла и без того чистую раковину. Когда вернулась, Мигел спросил:

– Что, правда так громко?

– Спи, – сказала она.

Под утро задремала. Снилось, что она под водой, и кто-то огромный полощет горло над ее головой. Проснулась в семь. Мигел уже встал, на кухне шумела кофеварка. Компрессор все еще булькал. Один сомик висел вверх брюхом у поверхности.

На вторую ночь Мария долго возилась в ванной. Мигел уже лежал в постели, смотрел на аквариум. Мертвого сомика он выловил утром, завернул в туалетную бумагу и выбросил в мусор.

Мария вышла из ванной – в халате. Постояла у шкафа, потом достала шерстяной плед, который ее мать привезла из Алентежу. Сняла с кровати свою подушку.

– Попробую в гостиной, – сказала она.

Мигел смотрел на неонов. Они плавали теперь поодиночке, не стайкой.

– Ладно, – сказал он.

Она подождала, но он молчал. Компрессор булькал. Мария вышла, прикрыв дверь.

Из гостиной было слышно, как она раскладывает диван и что-то говорит себе под нос. Потом стало тихо. Мигел выключил подсветку, но компрессор оставил. Лежал в темноте, слушал бульканье. Кровать казалась слишком большой.

Утром встал первым. Сварил кофе, поставил две чашки на стол. Мария появилась около восьми – помятая, с отпечатком подушки на щеке.

– Кофе дома или в кафе? – спросил он.

– Дома.

Сели друг напротив друга. На улице грохотал мусоровоз. Мария грела ладони о чашку, смотрела в стол.

– Надо купить корм, – сказал Мигел. – Вчерашний почти кончился.

– Купи.

После завтрака она ушла в душ. Мигел покормил рыбок – щепотку хлопьев на поверхность воды. Неоны поднялись неохотно. Второй сомик лежал на дне, шевелил плавниками, но не сдвинулся. Мигел постучал ногтем по стеклу. Сомик не отреагировал.

Второй сомик продержался до среды. Мигел нашел его утром, когда встал покормить рыбок – тот застрял в пластиковых растениях, и течение от компрессора покачивало его из стороны в сторону. Достал сачок, который всю неделю валялся в коробке из-под аквариума.

– Мария, – позвал он.

Она пришла из гостиной. Волосы спутаны с одной стороны, в руке кружка с остывшим кофе. На щеке снова отпечаток – теперь от вельветовой обивки дивана.

– Принеси пакет, – сказал он.

Она поставила кружку на тумбочку, та покачнулась на неровной поверхности. Пошла на кухню. Гремела ящиками. Вернулась с пакетом из овощного магазина – зеленым, с надписью «Фруташ ду Порту». Держала его открытым, пока Мигел орудовал сачком. Сомик зацепился усами за пластиковый лист. Пришлось потрясти.

– Может, температура не та была, – сказал Мигел, разглядывая рыбку через пакет. – Тьягу говорил двадцать четыре – двадцать шесть.

– Может, – ответила она.

Мигел отнес пакет к мусорным бакам на улице. В контейнер кидать не стал, зачем-то положил сверху на крышку. Мария осталась ждать на кухне. Вернувшись, он застал ее за мытьем кружки.

В четверг умер первый неон. Мигел нашел его в обед – хотел разогреть остатки ужина, но сначала заглянул в спальню. Неон плавал на боку, жабры едва шевелились. К вечеру он был мертв. В пятницу сдох второй – этого Мигел обнаружил уже ночью, когда чистил зубы и услышал, как в спальне что-то плеснуло.

Потом он больше не звал Марию. Заворачивал рыбок в туалетную бумагу, как египетские мумии, о которых читал в детстве. Складывал в пакет под раковиной.

Последний неон продержался до воскресенья. Утром еще плавал, заваливаясь на бок, к вечеру повис у поверхности воды. Мигел стоял с сачком у аквариума, не решаясь начать. Мария тихо вошла в спальню.

– Последний? – спросила она.

Он кивнул. Выловил неона одним движением – тот не сопротивлялся, обмяк в сетке. Не стал заворачивать в бумагу. Пошли в ванную вдвоем. Мигел опустил неона в унитаз. Рыбка медленно закружилась – серебристая полоска на белом фаянсе, как запятая в конце предложения. Мария положила руку на кнопку слива.

– Подожди, – сказал Мигел.

Постояли, глядя вниз. Этажом выше слышалось приглушенное бормотание, иногда смех. В парикмахерской играло радио.

Мария нажала кнопку. Вода закрутилась воронкой, и неон исчез в водовороте.

Вернулись к аквариуму. Компрессор продолжал булькать в пустой воде, поднимая пузыри к поверхности. Пластиковые растения покрылись коричневым налетом, грунт потемнел.

Прошла еще неделя. Аквариум стоял на прежнем месте – пустой, с мутной водой. На стенках появилась зеленая пленка водорослей. Компрессор булькал круглые сутки – в никому не нужной воде.

Мария так и осталась в гостиной. По утрам они сталкивались на кухне – она варила кофе, он резал хлеб. Обменивались нужными фразами: кончилось масло, надо заплатить за электричество, сеньор Антонио спрашивал про аренду.

По вечерам расходились по своим комнатам. Она включала телевизор, приглушенно, чтобы не мешать. Он сидел за компьютером или читал в постели. Иногда долго смотрел на аквариум, где плавали только пузыри.

В воскресенье Мария ушла к сестре. Мигел остался один, бродил по квартире, переставлял вещи с места на место. Вечером принял душ, побрился, надел чистую футболку. Чистил зубы дольше обычного.

Лег в постель в половине одиннадцатого. Потянулся за выключателем – и замер. Аквариум булькал в углу – монотонно, безостановочно, как чье-то тяжелое дыхание. Щелкнул выключателем.

В темноте бульканье стало громче. Или просто отчетливее – потому что не осталось других звуков. Мария не шумела в гостиной. Русский блогер снова уехал в Африку за сюжетом. Сеньор Соуза уже закрыл парикмахерскую и ушел домой.

Только компрессор булькал. Не переставая. Бульк. Пауза. Бульк-бульк.

Мигел лежал на спине, смотрел в потолок. В темноте угадывалась трещина – та самая, с первого дня, как они въехали. Тогда Мария сказала, что трещина похожа на излучину Дору.

Завтра он выключит компрессор. Сольет остывшую воду. Выбросит пластиковые растения. Может, продаст в интернете. Рассчитается с сеньором Антонио. Переедет в другой район.

Завтра. Или послезавтра.

Компрессор булькал.

Лотерея

Ракель нашла билет в левом кармане его куртки – вместе с мелочью, окурком и смятым чеком из буфета «Блиц». Томаш ушел рано, во всем рабочем. Телевизор бормотал что-то про завтрашнюю погоду.

Как обычно перед стиркой, она вытряхнула карманы на кухонный стол: мелочь, ключи, четыре лотерейных билета. Один был сложен вдвое. Ракель аккуратно развернула его.

На билете было три строки по три окошка. В верхней строке цифры уже стерты – четыре, ноль, семь. Пустая попытка. Остальные строки – нетронуты.

Она взяла из кучки на столе десятицентовую монетку и начала стирать серебристый слой во втором ряду.

Первое окошко – семерка. Второе – снова семерка. У нее екнуло сердце. Три семерки в одном ряду – пятьсот евро.

Она стерла третье поле. Семерка.

Села на табурет. За окном соседка поливала герань на балконе. Обычное утро вторника, только на столе лежал выигрышный билет. Не джекпот, конечно. Но все же хороший.

Ракель продолжила. В третьем ряду – пятерка, шестерка, восьмерка. Пусто. Она провела пальцем по билету, смахнула серебристую пыль и еще раз посмотрела на три семерки. Да, точно выигрыш. Улыбнулась.

Чувство было странным. Томаш покупал эти билеты годами. Иногда выигрывал двадцать-тридцать евро и сразу тратил на новые билеты. Но пять сотен – это уже что-то настоящее.

Не то чтобы это большие деньги. Хватит на новую стиральную машину – старая уже полгода гремит и течет при отжиме. И на куртку Томашу. Может, еще что-то на ремонт крыши останется. Так много всего нужно.

Сидела на кухне и пила остывший кофе. Билет лежал перед ней на столе. Обычная бумажка, но взгляд все время возвращался к ней.

Вспомнила про оставшиеся билеты. Взяла монетку и аккуратно стерла на всех трех поля. Серебристая крошка осыпалась на пол. Ничего больше не совпало. Подмела, выбросила в мусор.

Днем она пыталась заниматься обычными делами. Пропылесосила, хотя вчера убиралась. Начала готовить ужин, потом передумала – решила, что на радостях закажут пиццу. Снова передумала и все-таки сварила суп.

Билет перекочевал в карман ее домашнего платья. Ракель то и дело проверяла: на месте ли он? Представляла, как расскажет Томашу. Он удивится: впервые выпало что-то настоящее.

К вечеру она точно знала, что скажет. Даже отрепетировала перед зеркалом: «Знаешь, я тут проверила твой билет…»

Томаш пришел, как всегда, без десяти семь. Усталый, с пятном от кофе на рубашке. Сел за стол, начал рассказывать, как грузил мебель иностранцам – те накинули сверху двадцатку. Жозе обещал еще одну работенку – протянем.

– Суп хороший, – сказал он между ложками. – Весь день дома?

– Голова болела.

– Сейчас лучше?

– Да, прошло.

После ужина он устроился перед телевизором. Она мыла посуду и смотрела на его затылок. Обычный вечер. Может, не стоит ничего менять. Завтра он купит новый билет, как всегда. И через неделю. И через месяц.

Когда Томаш ушел в душ, Ракель достала билет из кармана. Постояла в коридоре, слушая шум воды, потом пошла в спальню.

Его брюки лежали на привычном месте, перекинутые через спинку стула. Сложила пополам и сунула в правый карман, откуда утром достала.

Ночью он обнял ее во сне. Она лежала без движения, боясь разбудить его. Думала о том, что завтра среда. Утром он найдет билет. Посмотрит, увидит три семерки. Обрадуется. Позовет ее, лукаво подмигнет, покажет.

Она улыбнется, скажет: надо же, какая удача. Он поцелует ее и помчится за выигрышем. Вернется с деньгами и бутылкой вина.

– Отпразднуем, – скажет.

– Отпразднуем, – согласится она.

А пока – спать. Завтра вставать в половине седьмого, варить кофе, собирать обед. Обычное утро.

Ракель закрыла глаза.

Марина Мельникова

г. Москва

На электронных литературных площадках публикует стихи под разными псевдонимами – Мария, Джемма-Мария, Меламори Блимм, Мелисента, но настоящее имя – Марина Мельникова.

Из интервью с автором:

Родилась на Южном Урале. Впитала его родники. Моя лирика истоками из тех краев. Думаю, что лирике место в отдельной книге, если она когда-нибудь состоится. Здесь и сейчас рада поделиться стихами, многие из которых не совсем традиционны, поминая строки Кедрова-Челищева: «Земля летела по законам тела, а бабочка летела, как хотела».

Я думаю, поэзия – это другая реальность, отражение в зеркалах и еще многое другое, невыразимое.

© Мельникова М., 2025

Воздушное

Куда улетает воздушный шар? —в страну, где живут на жирафах пятна,туда, где фантиками шуршатконфет объевшиеся мышата.Где у сандалий взрезанные носы,чтоб их хватило до новых туфель,туда, где дождь не бывает злыми муми-троллей рисует Туве.Где ты и я, прикусив язык,шнуруем впервые кеды,и сны, и помыслы там чисты,а за дверью немеряно лета.Там мяч для Тани —капризов триггер,и кот соседский,конечно – тигр,и можно лопатьваренье с хлебом,там бык за ниточкуводит небо…Куда уходит шальная юность? —петь под гитару, ломать сирени,своих ошибок писать этюдыи превращать их в стихотворенья.О чем-то спорить – большом и важном,до слез влюбившись,до звезд доставши,на крыше старой пятиэтажки,вот где донжона крутая башня!Там поцелуязмея на шее,а дальше боязно,но отважно.Наутро быстробабульки «женят»и попадаютбывает даже.Куда от нас убегает время? —лепить вареники – чтобы с вишней!Туда, где за полночь с новой книжкойеще взахлеб до утра умеем.Где мы с тобой счастливыми остаемся,где дождь холодный следы не смоет,где детство наше враздрызг смеется,и юность в майском неупокое.А здесь сегоднявосходит солнце,его ладонямидержат крыши,в просветИльюшинымвниз несется,с карнизаостро сорвавшись,стриж мой.

Бульвар утраченных иллюзий

В жизни, длиною в полвздоха,не планируй ничего, кроме любви.Джалаладдин РумиТанцуй со мной, танцуй,упавший лист,и баритоном бархатным иллюзийзамешивай мотивы прежних смузи,гони моих тебя зовущих лис.Охота на лису —чтоб дух в ней вон!Поймай дыханье медленно на вдохе!Бульваров непредвиденный апокрифи танго расставания не в тон.Танцуй со мной до краешка любвии глаз не отводи, солгать не в силах,я помню, как однажды уходилапод шепот губ обветренных – «Увы…»На дне кромешном тысяч поцелуевна улицах ноябрьской Москвысклони тоску бедовой головыпод выдох всех влюбленных– Аллилуйя…

Пуговка

Эта пуговка…ты прости…просто бусинка —пальцам мука.А еще —мой коронный стиль,прогонять мухобойкой скуку.Жанры все хороши!А музы в Мусейоне не могут жить,им свобода – запретным плодом,и еще, посмотри, погодыстали снова смеяться надэтим миром, где пафос рулит.Милый,шарф мой грустит на стуле,невесомый как тот платок,что сандалом пропах и медом.Не дыши,досчитай до ста…мы так долго с тобой без сна,я – раба твоя, и свобода,и дыхание на устах.

Донник

Не зови по имени вслух,читай сегодня по Брайлю,губами.Я в тебе в мегагерцах,ты во мне в децибелах,мы повсюду.Звезды едим с ладоней,обессиленно падаем в донник,зажмурились.Золотое сечение сквозь мегалиты душ,внутренние моря волнуются, гонят шторма,мы живые и мертвые – норма.Не такие как прежде —такие как никогда,чужие, едва знакомые,неприрученные.На шепот сбиваясь, молчи,губы слов моих выловив,вымолив.Положи мой выдохвозле своейзолотой луны,держи на привязи,но знай —вот твоя половина сердца,вот – моя,не перепутай.

Капля

– Хочешь, звезду подарю тебе —Ту, что смотрела пристально?– Хочешь, поднимемся на Тибет?– Знаешь, мы стали птицами…* * *Капля упала,ладонь обожгла,засмеялся, лизнув —соленая!В моих зареванных зеркалахдва озерца – зеленые.Молчала упрямо, колени обняв —статуя из отчаянья,во взгляде пепел былого огняна выдохе одичания.Лопаток между – выдох и вдох,карих твоих признание,было ль такое со мною до,до твоего касания?Капля упала не от свечи,свечи уснули первыми,«Милый, не надо…»«Молчи… молчи…»не излечить полумерами.Первые люди на первой землес нервами обожженными,пили друг друга жаднос колен,пали опустошенными.Эта погибельна миг всего,не шевелись, пожалуйста,как же касанье руки легко,как же оно безжалостно.

Ли Бо

Она приходила уставшая к девяти,немного грусти и много кофе,ему говорила —– Мой друг, прости,опять нет времени приготовить.Дымился вечер, у форточек был сквозняк,дом кашлял глухо подъездной дверью…– Со службы вовремя, ну, никак,квартал кончаем, столпотворенье.Давай задвинем на день отчет,авральный график – мое проклятье,вся ночь же наша, мой Звездочет,сменю вот только чулки и платье.С настроем хуже, устала, знаешь…пробег у дамы не двадцать лет…– Бокал бургундского, как считаешь?Я принесу твой любимый плед.В окно луна любопытно жалась —Как так? – хозяйка в дому не очень…А он поправит ей одеяло…Где тут романтика, страсти? – впрочем…Она звала его – мой Ли Бо,он улыбался ей как мальчишка,должно быть, это была любовь,но в этом спец я не то, чтоб слишком.

Щеглы

Она любила высоту и белые ромашкии обходила за версту интриги, но однажды,попала в неизвестный мир, повернутый на славе,и улетели снегири со щек ее Купавьих.Она его ждала к семи, тогда, на Ярославском,а у него привычный быт, и у нее – не сказка.Они еще мечтали – вдруг… они хотели – сбыться,и замерзала на ветру озябшая столица.Он для нее нарисовал кораблик на бумажке,молчали трудные слова, но сердце нараспашку.Молчал проспект, молчал подъезд,молчал чердак с котами,и чей-то лифт гремел в объезд,а два щегла – летали.

Анна на шее

На фоне летнего дождястоим с тобою, сняв стесненье,тебя целует дождь, не я,он в поцелуях просто гений.Не ты мои находишь губы —все это происки дождя,и гулких водостоков трубыпотоки ливня не щадят.Мы в этой летней зарисовкепо обе стороны дождя,он забирается в кроссовкидвух заблудившихся бродяг.В промокшем городе нигдейном,в котором нас в помине нет,тебе я Анною на шееи горьким дымом сигарет.

Речной трамвайчик

Мы будем счастливы(благодаренье снимку!)Б. ОкуджаваА этот день был добрым к нам —на фоне Пушкина и летаволну послушный катер гнали корабли из двух билетов.Экскурсия куда-то там,а мы в друг друге по макушку,и все расставил по местамне кто-нибудь, а Некто Пушкин.«Что в имени тебе моем?» —а я смолчу, но загадаю,и мы плывем, плывем, плывемдруг к другу на речном трамвае.

Кусь

В окнах напротив – свет,двое, но как-то врозь…– Снова не спишь?– Привет…– Рифму мне в кофе брось…– Будем писать венок?– Будем плести сонет.– Как там твой толстый кот?– Рыбов поймал в обед.– Ты меня не смеши…Смех через слезы – странно…– Что же о нас молчишь?– Утром мне очень рано…– Понял, пока, вернусь.Ладно, спокойных снов.Ждать меня будешь?– Кусь.– Больно же…– Как любовь.

Москва-Питер – абсурд весенний

Ходят босоножками за тобой следы,дразнят тени рожками мраморные лбы,проскакал по городу северный олень,заварю для гостя я травку-одолень.Заколдую накрепко наши две судьбы,отпущу кораблики с парусом цветным.Нам до Лапагосов, а потом юк-лай,ты меня по ГОСТам не соизмеряй,на меня техпаспорт выдали в раю,только он потерян, баюшки-баю.Я гуляю в городе по своим следампо прямой и хордами и туда-сюда.Мимо дэпээсники – догоняют сплин,напевает песенку балабол-пингвин,Сети без антенны, всюду интернет,для него, наверное, стен бетонных нет.У меня сегодня всюду интер-да,день весенний входит кошкой в города.У тебя в Михайловском снова Дон Кихот,где-то в зябком Павловском суетной народ,а мои на Сретенке пропадут следы,смотрят в душу города Чистые пруды.

Как кошка с собакой

А жили как кошка с собакою —она втихомолку плакала,он, нос закрывая лапою,царапин не замечал.Было им в жизни всякогонасыпано в миски лакомого,и поровну было пагубыдобра на двоих и зла.Имелись у них все девять,но что было тут поделать,фантазии были смелыми,реальность свое брала.Бродяжить любила кошка,бывала неосторожной,мыл шубку попутный дождикс собой на прогулку звал.Свободой манили крыши,до звезд с них гораздо ближе,бывало, так шерстку лижешьи лопаешь звездопад.Под утро разбойник-холодбрал в руки озябший город,лез в душу неслышным воромза капельками тепла.Она понимала – вот он,правдивый рингтон на сотовом,с повтором мелодии сотымо том, что пришла зима.Он ждал ее две – три жизни,сжигал для согрева письма,зима забелила листья,и выпала тишина.Молчание было благом(ну, сколько терпеть бумаге),в окно залетали ангелы,приветствуя Рождество.Его ожиданье долгорождало в ней чувство долга,погреться хотелось околов промозглые холода.Москва наряжалась стразами,декабрь катился к праздникам,а сон был под утро ласковым,знать, ангел оберегал.

Ласточка в берега

Камнем с неба ласточка в берега,ты меня остаточно сберегал,в нашем марте снова и снег, и дождь,и еще в запасе вагоны льда.Эти сны дурные и день, и ночь,и весной недужится иногда,ты меня качал на руках, качал,да и выронил в лютые холода.А теперь горю вполнакала, что ж,так вмерзает в горы ручей Горюн,нет меня с тобой, где к другой ты вхож,не держи, на ладан твоя Маюш.Ты мне друг, любимый, и даже брат,я тебе – межа на границе царства,Кто-то скажет, смотри на нее – звезда!Кто-то скажет, давно погасла.

Мандарины

Давно не читала твои облака…А помнишь, как в них искупалась река?Как выпали звезды из наших карманови стали закладками в новом романе.А в осень они обернулись листвой —оранжевой охрой почти неживой.Зима превратила их в два мандаринаи елке в саду твоем их подарила…и падали, падали, падали с ветокснежинки в мерцающей синей подсветке!Запахло сиренью, разбуженной, белой,но я признаваться себе не хотела,что вновь безответственно,просто бесстыжелю-блю…мандариновпризнание рыжее.

О'Кои

Куколкой быть спокойнее,слышно траву и вишни,рыбка ничья О'Коисон на бамбуке пишет.Где-то у самой Фудзисакура май торопитбросить щепотку грусти,пару горошин скорби.Будет закат катитьсяза море рыбой долгой,дрогнут слегка ресницынапоминаньем долга.Бабочки трепетанье —крылышки кимоно,где-то мой путник раннийв птичий свистит манок.Сяду в саду на камень,песню сожму в ладонях,можно вот так – руками,ветра дыханье помнить.Солнце упало в морепрямо с повозки рикши,вместе со мною вторит —ты мой кучисабиши.

В городе М

В твоем раю мне долго не прожить,бесхитростные мотыльки-мгновеньясгорят не Феникса латунным опереньем,а перьями общипанной души.У райских всё до первого греха,держи, пока в руках осталась сила,меня на расстояньи. Или-или,не приведет к добру матриархат.У женщины невинны лишь ресницы,зашторена в них майская гроза,уснул мангуст, но бодрствует гюрзаи, на камнях согревшись, серебрится.Не обольщайся, я не херувим,погрелась на груди, хвала герою,штурмуй, мой Шлиман, непокорство Трои,но больше мне про рай не говори.Я помню всё и позабыла всех.Закрытый космос. Черные уголья.Стигматы на руках текут любовью,защелкнулся гранатовый браслет.Японским флагом полыхнул закат,до сакуры три месяца всего-то,мы бьемся словно два враждебных флота,выстреливая чувством наугад.В моем раю спилили ветку груши,запретный плод канону вопреки,смеясь, беру его с твоей руки,а требуют взамен немало – душу.На цыпочках к кипящему котлу,ты сам дрова подкладывал исправно.Спасает утро, сна набросок рваный…свернуть во двор…припарковать метлу…

Когда еще нам нет имен

Когда еще нам нет имени взгляд ресницы прячут дерзкий,зачем признание мое,дыханье первых ваших песен?Мы двух морей ночной прибой,что слушают всей кожей скаты,и каждый пятый китобойнас разбирает на цитаты.Слова не сахар и не мед,но тают, словно битый ледмежду причастьем и проклятьем,и брошено ненужным платье.Так не похожее на «нет»взыскуют слово руки, губы,и обвинителем – рассвет,и оправданием – разлука.Нам три шелковых пояскаудавкой заплела тоска,глотаем жадно соль морейвзахлеб теперь – мою и вашу,плывите, мой отважный Дрейк,сквозь шторм Москвы многоэтажный!Потоп, обещанный потоп,и нет нам Ноя и ковчега,и светофор горланит «Стоп!»среди созвездий, снов и снега.Так топят маленьких котят.Зачем вы любите меня?

Несверстанный роман

Спасибо за дожди, за снегопад,спасительность всесветную ненастья,неявность за сомнительного счастья —лететь весной в твой обновленный сад.Раскачивать проснувшуюся веткутугим соцветьем яблони в окне,за амнезию мыслей обо мне,открытую навылет сердца клетку.За все, что смог, за все, на что решился,за терпкую отраву бытия,за легкий выдох смелого «моя»и наши заблудившиеся мысли.Твои найду в себе, чтобы вернуть,мои и не пытаюсь – потеряшки.Несверстанный роман, где запах кашки,кошачьей мяты и душевных смут.

Нить

В то лето не заладились стихи,хромала рифма как плохая лошадь,Савраска был не то чтобы плохим,но на Пегаса как-то не похожим.А без полета жизнь уже не жизнь,тетрадка со стихами – пропуск в небо,где режут небо ловкие стрижина ломти поэтического хлеба.Она не знала, что летать – табу,ходить по крышам – вовсе преступленье,ей ангел пел, усевшись на трубу,а по субботам приносил варенье.Субботы слишком одиноки, слишком,и оступиться можно невзначай,а с ним вкуснее был вечерний чай,и он казался, просто так – мальчишкой.Она-то знала, рифмы не за так,метафорично все в подлунном мире,она кота оставила в квартире,а он на крыше – крылья и рюкзак.Их нет теперь, они устали быть,счастливыми быть долго неприлично,он змеем стал – летающим, обычным,а ей доверил тоненькую нить.

Наутилус

Взяв мир моих иллюзий на буксир,плывет из мая Наутилус лета,душа, душа – транжира из транжир,зачем пророчишь гибельность сюжета…Трепали борт не штормы, а шторма! —поэтому я штиль в себя впустила,молчат стихов забытые тома,не мной, а вами позабыты, милый.Кричат бакланы, кличет альбатрос,и ловит рыбу стая пеликанья,на перекрестке у восьми ветровищу хотя бы слово для прощанья.Прощайте, зимний мой,спасибо за снега,снежок за шиворот,завьюженные версты,за съеденное в холод эскимо,нечаянно-шальныенаши весны.Осенний мой,не поминайте зла,янтарный листкладу в роман закладкой,очаг остыл, лишь теплится зола,так чувства догорают без остатка.На лето у меня большие планы —осталось научиться «мудро жить»,латать крыла моим аэропланам,в простынку кутать краешек души.