Читать книгу Дипломная работа (Павел Антипов) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
bannerbanner
Дипломная работа
Дипломная работаПолная версия
Оценить:
Дипломная работа

3

Полная версия:

Дипломная работа

Новый год Марс Марсович и Боб Иванович встречали вместе. На улице было +6, по окнам радостно барабанил декабрьский дождик.

– Так выпьем же за последние тёплые деньки! – сказал тост Марс Марсович.

– Марс Марсович, угомонитесь, третий тост подряд про тёплые деньки, – возмутился Боб Иванович, – давайте уж лучше за любовь выпьем, голубчик.

Но и после Нового года последние тёплые деньки не прекратились.

Кусок пирога

Марс Марсович до тех пор, пока не ушёл на пенсию, был представителем творческой профессии. Боб Иванович тоже был представителем творческой профессии, пока возраст не заставил его уйти на пенсию. Будучи на пенсии, Боб Иванович и Марс Марсович на променадах часто размышляли над тем, правильно ли они выбрали себе профессию, не совершили ли какой ошибки во времена своей молодости. Вот и теперь старцы гуляли по парку и вели такую беседу.

– Не нужно нам было соваться в представители творческой профессии, – сетовал Марс Марсович, – теперь нам из-за этого кушать нечего.

– Не могу понять связи, дорогой Марс Марсович, – добродушно замечал Боб Иванович.

– А я вам сейчас растолкую, любезный Боб Иванович. Вот глядите: ни для кого не секрет, что мы с вами довольно-таки посредственные представители творческой профессии. С таким же успехом мы могли стать посредственными представителями рабочей профессии или инженерно-програмистской профессии. А теперь заметьте, что посредственные представители иных профессий живут гораздо лучше нас с вами.

– Хм, материально, возможно, и лучше, я как-то над этим не задумывался.

– А вот вы задумайтесь. Понимаете ли, отчего нам теперь кушать нечего, а у них дом – полная чаша? Да оттого, любезный Боб Иванович, что все получают свой кусок пирога. То есть как бы каждая профессия делит между её представителями свой пирог. Дело в том, что у представителей творческой профессии пирог самый маленький, а потому мы и живем материально не так благополучно, как эти инженеры-программисты.

– Не огорчайтесь, дорогой Марс Марсович, я ж мильён раз говорил вам, что в каждой вещи необходимо искать хорошие стороны. Вы даже можете хорошие стороны не искать, они просто есть – и всё тут. Вы же со своим пессимизмом склонны их не замечать.

– Это чего же я такого не заметил? Что пенсионер-программист Олег Борисович ездит на променад на «Мерседесе»? Что пенсионер-строитель Бенедикт Семёнович совершает променады на своей собственной даче, а пенсионер-банкир Абрам Борисович для каждого своего променада использует развитую капстрану? Меж тем, они такие же посредственности, как и мы! – распалился Марс Марсович.

– Угомонитесь, как же вы не видите, что пирог не один? Пирогов два!

– Как два?

– А очень просто. Вы заметили пирог материальных благ, а пирог, который нельзя пощупать, вы не разглядели. Разве вы не видите, что про программистов, строителей, рядовых банковских служащих никто ничего не знает, им не присылают письма с благодарностями, не мечтают стать похожими на них, о них не пишут, наконец! Пирог известности и всех прелестей, которые с ней связаны, у представителей нетворческих профессий совсем небольшой, грамм, может, двести.

Тут как раз мимо проходили две молодые симпатичные девушки. При виде старцев они оживились и радостно бросились им навстречу:

– Ой, вы Марс Марсович и Боб Иванович? Ой, как интересно! А можно с вами сфотографироваться? Не дадите ли автограф?

Через 20 минут они сидели в кафе и уплетали чай с пирогом.

Задом наперёд

Пришёл как-то Марс Марсович к Бобу Ивановичу и говорит:

– Любезный Боб Иванович, срам-то какой.

– Какой?

– А такой, что если моё имя задом наперёд прочесть, то будет Срам.

– Вы ещё не знаете, что будет, если моё имя прочесть таким же образом, дорогой Марс Марсович.

Хуже не бывает

Заходит Боб Иванович к Марс Марсовичу и говорит:

– Вы, дорогой Марс Марсович, давеча расстраивались, что ваше имя в обратном направлении нелицеприятно звучит.

– Ох, и не напоминайте, любезный Боб Иванович.

– Да нет, я просто хотел вас утешить. Моё отчество, прочитанное таким же манером, звучит ещё ужасней: Чивонави. Представляете, Боб Чивонави.

– Не травите душу, йынзебюл Боб Чивонави. Хуже, чем у меня, ни у кого нету. Позвольте представиться: Срам Чивосрам.

Открытки

Боб Иванович очень любил своих друзей и каждый Новый год поздравлял их с праздником открытками. В открытках он им желал нового счастья, здоровья и всех благ. За эти открытки друзья очень любили Боба Ивановича.

Марс Марсович тоже очень любил своих друзей. Каждый Новый год он придумывал всем им чудесные поздравления – не хуже, чем Боб Иванович, только открытки не отправлял: забывал. Потому все друзья думали, что Марс Марсович их не любит.

Приглашение

– Боб Иванович, не хочу я этого вашего Нового года. Он у меня за всю жизнь уже в печёнках сидит.

– Марс Марсович, не упрямьтесь. Зайдёте ко мне, посидим, поговорим, диетической пищи покушаем, президента послушаем.

– Нет, Боб Иванович, у меня депрессия, хочу встретить Новый год в постели.

– Голубчик, нельзя же так!

– А как можно?

– Приходите, увидите.

– Уговорили, – нехотя согласился Марс Марсович.

Рассказ, где Боб Иванович и Марс Марсович рады

В новогоднюю ночь исполнились все желания. Выпало много снега, люди стали добрее, умерли все диктаторы, президент почему-то не выступил по телевидению, дешёвый газ продолжал течь рекой…

Боб Иванович и Марс Марсович пили шампанское, ели диетическую пищу и радовались, что никто в следующем году не будет сочинять про их личную жизнь.

Калиласка, покиньте вагоны

Если вы часто ездите в минском метро, то вам наверняка встречалась старенькая бабушка в тёплом пуховом платке независимо от времени года. Она всегда внимательно слушает, как объявляют станции, и выходит только на «Институте Культуры» или на «Востоке». На улицу бабушка не торопится вовсе, а дожидается поезда в обратном направлении и садится на него. Если бы вы проследили за ней в течение дня, то решили бы, что она просто-напросто забавляется, катаясь от конечной до конечной. Всё бы этим и объяснилось, если бы бабушку не звали Данута Казимировна Калиласка.

А ведь когда-то давно она приехала в Минск навестить свою внучку Анечку. Аня жила недалеко от станции «Могилёвская» и привычно объяснила бабушке, как добираться:

– Идёшь в метро, бабуль, потом пересаживаешься на другую линию и прямиком до «Могилёвской» доедешь.

– А как понять, что нужно пересаживаться?

– Ой, ба, ну, тебе там скажут. Это просто.

А кто скажет? Об этом Анечка бабушке не сообщила.

Первый день в Минске Данута Казимировна могла бы запомнить навсегда, если бы смогла понять, когда он закончился. Вот вошла она в метро. Осторожно спустилась по ступенькам на станцию и прислушалась. А ничего хорошего не слышно. Только гудение настораживающее. Глянула испуганная бабушка в чёрный тоннель – и почудилось ей, что темнота вглядывается в неё. Смутный страх породил табун мурашек, пробежавших вниз по спине и скрывшихся где-то в пятках. Тем временем гудение переросло в гул, который становился всё сильнее и сильнее. Вот уже из дыры повеяло могильным холодом, а через мгновенье из темноты с грохотом выскочил поезд. Двери открылись прямо перед оторопевшей старушкой, и, как загипнотизированная, она зашла в вагон. Села и сидит ни жива, ни мертва. Уже и думать забыла, что кто-то ей скажет про то, где пересаживаться нужно. А этот кто-то и говорит:

– Асцярожна: дзверы зачыняюцца. Наступны прыпынак – «Iнстытут Культуры».

Быстро набирая ход, поезд отправлялся прямиком в преисподнюю. За окнами Дануте Казимировна мерещились чёрные скелеты. А рядом с ней сидели люди, обречённые на смерть. Они глядели перед собой ничего не видящими глазами, и бабушке Калиласке стало понятно, что это конец. Больше не увидит она света белого, внучку Анечку, Минска-столицы. За минуту старушка вспомнила всю свою жизнь, мысленно попрощалась с родными и близкими и уже собиралась было отойти в мир иной, как вдруг поезд остановился и приятный пожилой голос сообщил:

– Канцавая станцыя «Iнстытут Культуры». Поезд далей не iдзе. Калиласка, пакiньце вагоны.

Ну, Данута Казимировна и вышла. «Стало быть, здесь пересаживаться», – подумала она, и сразу же из другого тоннеля вылетел синий состав. Как ни боязно бабушке было, а всё-таки другого способа добраться до «Могилёвской» не существовало. Вот и пришлось ей побороть свой страх и снова сесть в поезд. Размышляя о жизни и смерти, доехала Калиласка до «Востока», где ей снова сказали, что нужно покинуть вагоны. «Нет, стало быть, здесь пересаживаться», – решила бабушка. Пересела. Ехала. Боялась. Покидала вагоны. Опять пересаживалась. «Стало быть, здесь», – думала. Глядела в пустые и равнодушные глаза пассажиров. Рассматривала рекламы и пересаживалась. Сочувствовала сиротам и помогала в постройке храма. Слушала глас свыше и…

До сих пор ездит бабушка Калиласка и всё надеется, что голос скажет:

– Канцавая станцыя «Магiлёўская». Поезд далей не iдзе. Данута Казіміраўна Каліласка, пакiньце вагоны.

Немига

Студёною зимой, то есть весной, которая в здешних местах бывает ещё студёней, чем зима, месяца марта в 3-й день в год 6575…

Ага, фантастика, думаете? Надеетесь, что я вам про будущее напишу, про ядерную зиму и всё такое? А нет, это я вам по старому стилю сказал. А по-новому тот год будет 1067 от рождества Христова. Так что, сами видите, рассказ про минулое. Но тогда тоже интересно было, не менее забавно, чем в будущем и настоящем. Люди по земле ходили, друг друга убивали, города сжигали – всё, как и теперь. Вот, например, взять хоть Всеслава, тот, что сын Брячислава. Сидел себе Всеслав во своём Полоцке, княжил, так сказать. Но что-то не сиделось ему в этом Полоцке. Скучно, может, стало княжить, или от зимы хандра какая напала – этого мы не знаем, но вот только взял Всеслав, поднял свою полоцкую рать и пошёл занял Новгород. Людей, наверняка, угробил при этом тучу, но развлёкся зато: активной геополитикой позанимался.

А в это время в Киеве княжили Ярославичи: Изяслав, Святослав и Всеволод. Те тоже были не прочь геополитикой побаловаться, ну и, собрав воинов, пошли пару городов разорить. Идут себе идут, день идут, два, неделю. А мороз сильный, задубели князья. Вдруг смотрят – город на реке стоит. «Так-так-так, где наши карты, братья? Ага, река Менига по-нашему зовётся, значится город – Менизск, отлично. Давайте-ка его разорим». А жители тем временем, не будь дураки, затворились в городе. Фу, думают, пронесло. Но не тут-то было: братья всё равно город взяли, перебили всех мужей, а жён и детей захватили в плен. Ну и, значит, в Киев драпать поскорей. Тут мы и добрались до того момента, с которого история начиналась. Словом, месяца марта в 3-й день выходят братья Ярославичи из города к реке, которую они называют Менига; глядь – что такое? Стоит Всеслав на другом берегу, да не один, а с ратью своей.

– Ты откудова стоишь тут на Мениге у города, стало быть, Менизска? Ведь ты ж в Новгороде должон быть?

– Никому я ничего не должон. Скучаю я на одном месте сидючи. Кстати, как вы это город назвали? Река-то зовётся Немига, а город Немизск. Что-то вы перепутали.

– Ничего мы не путали, гляди, вот карты, вот тебе кириллицей написано: Менига, ну и город, соответственно, Менизск.

– Ишь вы, какие собачьи слова говорите. Сказано вам: река Немига, город Немизск, засуньте вы свои карты пониже кольчуги.

– Это как это пониже кольчуги?

– А вот так это!

Ну, поссорились князья, с кем не бывает. Из-за названия города повздорили. И был снег велик, и пошли друг на друга князья. И была сеча жестокая, и многие пали в ней, и одолели Изяслав, Святослав, Всеволод, Всеслав же бежал. Оттуда и помнит человечество название Менизск. То есть, конечно, оно уже не помнит, что Менизск, потому как сложно было выговорить это название в самом городе, который по настоящему назывался, что уж греха таить, Немизск. А потому люди стали потихоньку переделывать новое название. Сначала город стал Менезск, потом Менеск, следом и вовсе Менск, а теперь и совсем до Минска упростили.

Ну а что Всеслав-то? Он после поражения вообще вне себя был. «Я буду не я, – говорит, – если историческую справедливость не восстановлю». И подсылал он в Менизск шпионов, которые переучивали население называть реку не Менигой, а Немигой. Без малого тысячу лет с тех пор люди спорили о названии реки, пока один умный человек, наш современник, не догадался закопать её под землю: нет реки – нет названия, нет споров.

Но, честно говоря, не такое уж это место – Немига – где бы люди не спорили. Спорили тут постоянно, ежегодно и ежедневно. Такая уж тут зона – геопатогенная. Вот, например, в конце XX века известен любопытный спор. Строили тогда уже вторую линию Минского метрополитена, произвели раскопки на месте давней битвы Всеслава с Ярославичами, скелетики все перезахоронили, мечи в музей краеведческий отдали. Короче, место для будущей станции расчистили и выкопали яму. Приходят в яму два чиновника. Один, кстати сказать, родился в Полоцке, а второй в Киеве, но жили они оба в Минске и входили в одну комиссию по выбору названий для станций метро.

Вот Кондрат Карлович, который из Киева и говорит:

– О, какая большая яма. О, какая здесь будет красивая станция метро. У, здесь поезда будут носиться с бешеной скоростью, с такой же, как у самолета МиГа. Давай, Павел Петрович, назовём станцию «Имени самолета МиГа».

– Дурак ты, Кондрат Карлович, какого ещё МиГа? Народ нас не поймет. Нет, не будем мы её так называть.

– Нет, Павел Петрович, теперь уж я точно вижу, как здесь будут носиться электропоезда с бешеной скоростью. Всё-таки назовем мы станцию именем самолета МиГа.

– Нет, не назовем именем МиГа!

– Нет, назовем Мига!

– Нет, не назовем МиГа!

– Нет МиГа!

– Нет не МиГа!

– МиГа!

– НемиГа!

И была сеча жестокая, ну, прям как тыщу лет назад без малого. И вы сами уже догадываетесь, кто победил. Потому что теперь станция называется «Немига».

Площадь Ленина

Как много девушек хороших. И откуда столько ласковых имен берётся? Но всё же не все хорошенькие девушки способны подвигнуть мужчину выкинуть что-нибудь эдакое. Полина Виардо вероятно могла бы, Лиля Брик – несомненно. Лена Глухова? Хм… Ну, если учитывать, какие из-за неё разгорались страсти, то, пожалуй, и она впишет своё имя в историю как женщина, ради которой мужчины идут на всё.

Ну, а Кирилла Дубовского в этой истории будут упоминать в одном ряду с Маяковским и Тургеневым, хоть он не писатель, не поэт, но тоже своего рода талант и гений – архитектор станций Минского метрополитена. Это звание, может, ещё бóльшие обязательства накладывает перед человечеством, потому как образ твоей станции, имя её, будет каждодневно всплывать в сознании тысяч людей. И вот этот образ и имя должны нести любовь и радость в сердца. Это архитекторам метрополитена говорят ещё в институтах. Так что не удивительно, что мы всегда с большим воодушевлением спускаемся под землю и каждый раз получаем удовольствие от соприкосновения с шедеврами наших подземных рафаэлей и давинчей. И надобно нам понимать, что такое же воодушевление испытал когда-то и автор этих творений, гений которого и состоит в том, что он смог передать нам это чувство, исполненное в камне.

У Кирилла такое чувство, достойное исполнения в камне, впервые зародилось в 13 лет в тесном троллейбусе №2. О, этот маршрут Кирилл запомнит на всю свою жизнь. И не оттого, что там всегда была давка, пот с перегаром перемешивались с запахом дорогих французских духов и из окон был виден главный проспект столицы – а потому что именно в «двойке» он соприкоснулся с любовью всей своей жизни.

Лена стояла посреди троллейбуса и держала в руках клетку с совой. Пассажиры на девочку покрикивали, толкали, а один даже пригрозил выбросить клетку в окно. Только Лена никого не слушала, всё смотрела на сову и улыбалась. Тут Кирилл не выдержал – и влюбился. Втюрился до такой степени, что захотел стать совой в клетке этой доброй девочки и чтоб Лена всегда на него смотрела и улыбалась.

– Вы не выходите? – спросила Лена.

– Нет, – сказал Кирилл и вышел.

– Ой, а зачем же вы тогда вышли? – улыбнулась Лена.

Так они и познакомились. Кирилл проводил Лену до Центра юных натуралистов. А она всю дорогу рассказывала ему о том, какие совы умные, как они чувствуют грозу и любят мышей. Кирилл слушал раскрыв рот, хотя мало что из этих слов доходило до его сознания. Он просто был нечеловечески счастлив, что идёт рядом с Леной.

– Когда я вырасту, я буду орнитологом, – призналась Лена. – А ты? Кем хочешь стать ты?

– Я? – Кирилл задумался. – Вообще-то мне нравятся поезда, и я люблю архитектуру. Может, я стану архитектором поездов? – пошутил Кирилл, и ребята засмеялись. Только читатели не засмеялись, потому что они уже догадываются, что Кирилл будет проектировать и создавать архитектурный облик станций минского метро.

С тех пор Кирилл ни на миг не забывал про чудесную девочку, которая очень любит сов. Ища встречи с ней, он садился в троллейбус, но, не найдя взглядом свою возлюбленную, выходил на следующей остановке и поджидал другой «двойки». Часто ему удавалось устроить таким образом незапланированную встречу, но часто бывало и так, что он доезжал до своей остановки, не перехитрив судьбу.

Однажды Кирилл отважился на то, чтоб попросить у Лены её телефон, и она, к его великой радости, вырвала листик из тетрадки в клеточку и написала на нём номер. После этого они встречались гораздо чаще. Кирилл всё никак не мог понять, любит ли его Лена или просто так встречается, из вежливости, но спрашивать об этом было как-то неудобно.

Недолго продолжалось безмятежное счастье Кирилла. Вскоре он узнал, что он у Лены не один. И не два, и не три – целый батальон мальчиков ходил за Леной. Многих привлекала её милая улыбка, тихий голос, добрый взгляд. Оказывается, в школу Лену провожал один мальчик, делал математику за неё другой, писал сочинения – третий. А она всех одаривала улыбками, никому не отказывала в прогулке.

Кирилл рано стал мужчиной: он узнал, что за своё маленькое счастье нужно сражаться, что нужно превзойти всех этих негодяев, которые посмели претендовать на его Лену. Каждое сочинение, написанное Лене другим, каждый подарок от её одноклассника оставлял на сердце Кирилла огромный кровавый рубец: он страдал. Но вёл себя как мужчина и не показывал никому свои слёзы. И страдания закалили его, сделали расчётливее. Кирилл потихоньку начал предлагать Лене свои услуги в качестве математика, физика. Затем он отвоевал себе право писать Лене сочинения. Даже подарки Кирилл стал дарить такие, чтоб затмить подарки соперников. Кто-то цветок подарит – Кирилл букет, иной книжку Марины Цветаевой преподнесёт – Кирилл собрание сочинений купит, угостят Лену пирожным – Кирилл не поскупится на набор. Словом, Лена стала замечать, что Кирилл для неё способен на гораздо большее, чем остальные. А после того, как он подарил ей клетку для совы – ту, о которой она всегда мечтала, Лена поцеловала его в щёку, и Кирилл надолго стал для Лены мальчиком №1.

Жизнь неслась со скоростью поезда в метрополитене, совята становились совами и филинами, дети превращались в юношей с девушками. Кирилл поступил в политехнический институт на архитектора станций метрополитена. Лена – на биологический факультет БГУ на специальность «орнитология».

И вот тут-то, как снег на голову, свалился Рафаил Зильбердон. Кирилл всегда болезненно реагировал на поклонников Лены, а так как их всегда было великое множество, то можно сказать, что вся жизнь его была сплошной болью. Но до Рафика Кириллу удавалось справляться со своими конкурентами, теперь же он почувствовал, что сдаёт.

Рафик учился двумя курсами раньше Лены и был, представьте себе, поэт. То есть это он так думал, что он поэт, ну и всех вводил в заблуждение вместе с собой. Он и не вводил бы, да у него на удивленье легко выходило рифмовать слова. И вот он настрочит этих рифм и бегает всем читает. Весь институт от Рафаила без ума был: так у него складно выходило.

Очередным своим подарком Лена, как всегда, похвасталась Кириллу. Но не просто так похвасталась, мол, Димка Дубняк мне пластинку подарил или Пашка Цибиняк билеты в кино взял. А остановилась, поглядела вдаль и спросила:

– Кирилл, а ты ради меня на что способен?

– На всё! Я даже жениться могу,– горячо вымолвил Кирилл. Он уже давно обдумывал, как бы Лене это сказать, а тут такой случай сам подвернулся.

– На ком? – шутливо спросила Лена.

– На сове на твоей, – обиделся Кирилл.– На тебе, конечно.

– Какой же ты грубый. Вот посмотри, как мне в любви Рафаил Зильбердон объяснился.

И протянула ему листик в клеточку – очень похожий на тот, на котором много лет назад Лена написала свой номер телефона. У Кирилла сердце сжалось от этого воспоминания. Тогда он ещё не знал, как коварна любовь. Но на этом листике не было номера, там были стихи: «Я ради Лены на коленях готов всю землю обползти…». И что-то в таком же духе, Кирилл дальше не запомнил.

Это был удар! Написать поэму Кирилл не мог, не умел, и учиться этому было поздно, а отвечать как-то надо было.

Пока он думал, чем бы таким ответить Зильбердону, подлец Рафик посвящал Лене стихотворение за стихотворением и уже даже начал писать рассказы.

Кирилл не мог пустословить: «Я ради Лены на коленях готов всю землю обползти…». «Ведь не обползет же, сволочь! А Ленке приятно. Ах, чёрт, что же делать?»

Кирилл медлил, он видел, что он уже не №1. Лена прогуливала пары вместе с Рафиком, вечерами ходила с ним в кино и, может – страшно подумать – может, даже уже целовалась. Сердце Кирилла обливалось кровью при мысли, что те губы, которые целовали его в щёку, могли теперь соприкасаться со слюнявыми губами Рафика. Фу!

Все уже поговаривали, что вскоре Лена позабудет Кирилла и навсегда останется с Рафаилом, но Кирилл готовил последнюю битву, решающую. Битву, которая навек вернёт ему Лену. Битву, в которой он расправится со всеми Рафиками Зильбердонами, Димками Дубняками и всякими прочими Цибиняками.

К тому времени Кирилл уже работал в минском метрострое, а Лена заканчивала институт. Каждый день Лена поднималась на институтском лифте, и у выхода её ждал Рафик с новыми стихами. Каждый день Кирилл спускался под землю, где строили станцию метрополитена. Там он писал свою поэму, писал как умел – в камне.

В день открытия метрополитена Кирилл встретил Лену у лифта и не дал ей в очередной раз подняться к Рафику.

– Пойдём, – сказал он ей.

– Господи, куда? Меня ждут.

Но Кирилл так стиснул её локоть, что у Лены пропала всякая охота сопротивляться. К тому же она чувствовала свою вину перед ним, хоть и небольшую. Через несколько минут они уже спускались под землю на эскалаторе, а ещё немного погодя были на станции.

– Смотри, Лена, эту станцию я спроектировал и посвятил тебе. Она будет носить твоё имя. Я решил её назвать «Площадь Ленина».

Лена посмотрела на огромный мраморный зал, превосходивший по величине все залы дворцов, которые она видела в своей жизни. Мягкое освещение настраивало на романтический лад. У Лены забилось сердце. Она вспомнила, как любил её Кирилл, увидела, насколько выросла его любовь, и устыдилась того, что могла променять его на Рафика.

Кирилл подвёл её к центру станции, где возвышалась колонна. Верх её был прикрыт белоснежной тканью. Он протянул Лене верёвку:

– Тяни, Лена.

Лена дёрнула. Белая ткань упала к её ногам – и слёзы потекли из Лениных глаз: на колонне, расправив крылья, сидела каменная сова. Кирилл изваял её сам.

– Лена, ты выйдешь за меня замуж? – с мольбой в голосе прошептал Кирилл.

– Кирилл… О, Кирилл… – Лена потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, Кирилл повторил свой вопрос, и Лена обещала подумать.

В завершении нельзя не сказать, что худсовет метрополитена высказался категорически против зоологической темы в архитектуре станции. Всё должно было быть идейно и высокохудожественно – так что на сову прилепили серп и молот, а крылья так и оставили. Название тоже менять не стали. Вот только Лена вышла замуж за Рафика Зильбердона, который посвятил ей свою первую книгу стихов.

Ленин

Первые годы жизни были освещены именем Ленина, его фамилией, его псевдонимом. Жил-был такой Ленин и сделал он всем нам хорошо. Если бы не он, то было бы сейчас гораздо хуже. Ведь всем детям хорошо, правда? Возьми одного какого-нибудь ребёнка, повыспрашивай: ну как тебе? Не в данный момент, а вообще – глобально, как жизнь? Вопрос не простой, но ведь не плохо же, а? Пожалуй что не плохо. А раз не плохо, то, значит, хорошо. И за это вот всё спасибо Ленину.

bannerbanner