Скетчбук Часть 2. Дальневосточная

– В Сахюрте? – подтягивая плед на плечи, ответил худосочный юноша в очках в прямоугольной оправе. – Да, они покупают там участки и дома строят.

Мужчина, на вид более, чем средних лет, сидел на краю стула, упираясь руками в колени, не вынимая при этом изо рта папиросу.

– На прошлой неделе там был – никого кроме них не видел! Считай, без боя отдали!

– На самом деле, китайцы уже давно считают Байкал своим национальным достоянием. Я даже как-то слышал, как они называют его «Наса Байкала».

– Наша, да не ваша, – гаркнул мужчина, проведя большим пальцем по седой щетине, и вынул сигарету, чтобы стряхнуть пепел.

Другой парень, в красной толстовке, притянул к себе девушку, которая в ответ, немного поёрзав, прильнула к нему ближе. Пробежавшись глазами по компании и не заметив неодобрения, я села рядом с ними на свободный стул и закурила.

– Зато в Аршан буряты их не пускают, – загадочно улыбаясь, добавил молодой человек.

– Там, понятно, их святыни. В Аршане и русским не рады.

– Будто они вообще нам где-нибудь рады, – тяжело вздохнув, парень взял новую сигарету. – У меня в универе преподавательница, бурятка, так она принципиально ни одному русскому выше тройки не ставит. И у них так везде.

– Да, с бурятами лучше вообще никаких дел не иметь.

– Ненавидят они нас, и никогда не упустят возможности, чтобы хоть как-нибудь насолить русским – не могут простить, что забрали их территории, – администратор скинул плед и потянулся к пепельнице.

– Ну, их тоже можно понять, – вклинился нежный голосок девушки, собравшейся в комочек на груди своего молодого человека.

– Ладно, мне всего два года осталось, чтобы доучиться, – сильно затянувшись, администратор выдохнул дым и поправил очки. – Сдам экзамен на знание языка, и поеду наконец-то в Китай работать.

Август 2014 г.

Из Амстердама я старалась ускользнуть незамеченной, перебегая пустые улицы через пешеходные переходы, подсвеченные заходящимся солнцем. Почему-то обращая внимание на моргающие светофоры, останавливалась на красный и недовольно закатывала глаза. Разве что встретившийся по пути парень – последний герой, выгребающий своё пошатывающееся тело из бара, давал надежду, что тут ещё не все «умерли». Он так старательно и самозабвенно пытался вдеть руку в рукав своей джинсовой куртки, совершая лишенные всякой координации движения, что вряд ли вообще заметил моё присутствие неподалеку. Окажись мы взаправду последними выжившими на Земле – было бы хоть с кем выпить. Страшно представить, что застрянешь один на один до конца времён с праведником. Думаю, уже на следующий день остался бы только кто-то один. И не сказать наверняка, кто именно.

Чтобы долго не искать, отель я забронировала где-то в пешей доступности от вокзала. «Во всех статьях о Париже писали, что останавливаться не стоит непосредственно в его близости – сразу же за чертой неблагополучного округа, думаю, всё должно быть в порядке». У меня была только распечатка с бронью и маленьким лоскутком карты, где был написан адрес. Теоретически можно сориентироваться, если владеть базовыми навыками навигации, но уже спустя час, я начала ловить себя на мысли, что понятия не имею, где нахожусь. Пару поворотов «не туда», и вот ты уже бредёшь с потерянным взглядом, разглядывая вывески магазинов с манекенами в витринах, одетыми в несуразно яркую одежду, и салонов красоты, своими креслами с массивными сушилками для волос, очень напоминающими те, которые много раз видела в американском кино.

Когда я обернулась по сторонам, то поняла, что вокруг, кроме меня, нет ни одного белокожего человека. «Какое странное чувство» – из-за преобладающего большинства во мне начало нарастать нечто инстинктивное. «Они другие» – и будто почуяв в воздухе молекулы страха, до этого ни на что не обращавшие внимания, спокойно идущие по тротуарам, люди начали останавливаться и обступать меня. «Что ты здесь забыла? – читалось в их стеклянных глазах. – Сюда даже местные не заходят, глупый кролик». По ощущениям эта немая сцена длилась короткую вечность. Никто не произнёс ни слова – ни я, ни они. Толпа, тем временем, увеличивалась из-за случайных прохожих, которые останавливались просто посмотреть, на что именно – мне до сих пор не известно.

Несколько «шакалов», разве что, не облизываясь, уже было готовились переступить границы невидимого круга, как внезапно между телами просочилась белая рука, вцепившаяся в моё запястье. «Allez vite et ne regardez pas en arrière!» – стройная женщина чуть за 35, в очках и с подпрыгивающей при ходьбе гривой кудрявых волос, потянула меня за собой в образовавшийся узкий проход.

Когда-то давно, в пятом классе, по причине поступления в гимназический класс, меня принудили изучать французский, но дальше трех предложений: «Je m'appelle Pavla. Je vais à l'école. Je suis un élève», нескольких выборочных слов вроде: «le soleil», «l'oiseau», «le chien», «le yaourt», «le chou», и счёта до двенадцати – я так и не продвинулась. Но глагол «aller» я всегда и везде узнаю, ведь именно из-за этих невыносимых спряжений: je vais, tu vas, il va, nous allons, vous allez, ils vont – у меня напрочь отпало всякое желание продолжать учить этот язык.

Выбор у меня был не велик – оставаться там или «aller» с ней. И пусть второй вариант не гарантировал, но, как минимум, предполагал лучшие перспективы, я предпочла довериться своей спасительнице и пойти за ней, куда бы она не вела.

– D'où venez-vous? – мы стремительно удалялись от злополучной улицы, и уже переходили через оживлённый перекрёсток, где пролегала воображаемая черта.

– I'm sorry, I don't speak French, – я бежала за ней, стараясь поспеть за её уверенными шагами.

Удивительная особенность Франции – здесь редко, кто считает нужным учить английский язык, потому что, с их точки зрения, французский тоже, вполне себе, интернациональный. Возможно, это также обусловлено свойственной их характеру, порой невероятно раздражающей, гордостью за права, свободы и что-то там ещё, не очень знакомое русскому человеку.

– Where are you from? – повторила она и остановилась.

– I am from Moscow! – заулыбалась я, как дурак, сама того от себя не ожидая.

– From Moscow… – протянула она, осторожно меня при этом разглядывая из-за бликующих на свету стёкол. – I see. Do you know where you need to go?

Произношение у неё было не очень, прям, как мой школьный английский плюс-минус на четвёрочку, так что меня даже обрадовало, что мы с ней были на одном уровне. Я протянула ей смятую распечатку, и она, прочитав адрес, потащила меня на соседнюю улицу.

Пару минут спустя мы стояли возле чёрных дверей моего отеля, и только тогда она наконец отпустила мою руку. «Всё-таки не так уж и далеко я ушла – просто ходила кругами».

– Thank you very much!

– You are welcome! Don't go there alone, you understand? – показала она куда-то в левую сторону.

Я кивнула и снова улыбнулась. «Как-будто я собираюсь – мне и одного раза было достаточно».

В гостинице мне выдали ключ после регистрации и проводили на самый верхний этаж на старом лифте с вензелями, шахту которого оплетала, похожая на длинный высунутый язык, лестница с красным ковром. Относительно просторный номер – островок безопасности, с большими окнами, выходящими на оживлённую улицу и крыши домов напротив, из-за которых самую малость выглядывала верхушка Эйфелевой башни. Единственный минус, что нельзя было курить, поэтому, не проведя в номере даже часа, я вытряхнула свой рюкзак и вернулась на улицу.

Хоть я и пошла в противоположную сторону, вокруг также было полно выходцев с соседнего континента.

– Hey, girl! – окликнул меня один африканец в солнцезащитных очках и странной шапке, идущий позади меня со своим чуть менее фамильярным другом.

– Hey, sunny!? – вновь прокричал он на всю улицу.

«Теперь это точно ко мне» – других блондинок поблизости не было.

– Hey, you… Fucking bitch! I said hello to you!

Я ускорила шаг, надеясь от них оторваться, и, перебежав на другую сторону улицы, нырнула в метро. Оно выглядело не таким отторгающим, как в начале, но в нём по-прежнему было тесно, душно, грязно и дорого.

Доехав до станции Saint-Michel, я вышла на набережную Монтебелло. Наверху людей было не меньше. Как обычно, через каждые два метра позвякивали брелоками и металлическими фигурками торгаши. На дороге, ведущей к собору, было несколько магазинов с сувенирными магнитами и футболками «I love Paris», и я не смогла удержаться, чтобы не заглянуть в один из них. Выбрала самый нейтральный чёрный свитшот с принтом «Старой дамы», чтобы со мной всё было не так очевидно.

В сам собор заходить не стала – горгульи, статуи и витражи снаружи и без того впечатляли. Любопытно, что со стороны внутреннего двора, возле фонтана Богородицы, Нотр-Дам-де-Пари выглядит куда более эффектно, чем с главного входа.

Вдоль Сены художники продавали картины, старьёвщики какие-то безделушки, а может быть и настоящий антиквариат. Мне приглянулись открытки, стилизованные в цветах сепии, на которых в просвете между женскими ножками в чулках с задними швами выглядывала Эйфелева башня. Я купила несколько, чтобы отправить друзьям, и, пройдя мимо Лувра, сама не заметила, как ноги привели меня к галерее Лафайет.

Париж – столица мировой моды, это известно всем. Странно, но вокруг меня «модно» никто не выглядел. Скорее, обычно, как и везде. За всё время пребывания здесь ничего особенного или нетривиального я так и не заметила. «Но, я же в Париже! Наверное, глупо быть здесь и ничего себе не купить? Как бы стереотипно это не звучало». Сувенирного свитшота мне явно было недостаточно. «Может хоть зайти посмотреть, чем отличаются их торговые центры от всех остальных» – неудержимо хотелось купить что-нибудь. Так в моём гардеробе появились очередные чёрные штаны. Но не как обычно – скинни джинсы, а строгие, прямые, идеально сидящие, классические брюки с отглаженными стрелками, на которых была возложена миссия найти мне «настоящую» взрослую  работу в каком-нибудь серьёзном заведении. В крайнем случае меня можно было бы в них похоронить, что, в целом, одно и тоже. Штаны – это уже 90% успеха. У каждого человека должны быть его счастливые штаны для подобных случаев. Не только же платья беречь для свиданий.

Шопинг утомляет – постоянные переодевания в тесных кабинках отнимают энергию; попытки найти свой несуществующий размер, разочарование в собственном теле, постоянное ощущение, что ты какой-то неправильный, неформатный опустошают. В продуктовом я себя так никогда не чувствовала, поэтому, выбравшись из закрытых помещений без окон, где всегда для потери ощущения времени играет фоновая музыка, больше всего мне хотелось поскорее вернуться в свой временный уголок и заесть внутреннюю неудовлетворённость.

В супермаркете рядом с отелем продавались готовые обеды в пластиковых контейнерах – курица-терияки показалась съедобной. Дополнив его пачкой ментоловых сигарет почти за 13 евро и банкой зелёного чая, я направилась «к себе», предварительно остановившись в ближайшем закоулке, чтобы перекурить перед сном. Я стояла за углом своей гостиницы, пытаясь найти место, где никому бы не поиешала, но даже там от количества смуглых людей было как-то не по себе.

Не выкурив и половины сигареты, передо мной остановилась двухметровая фигура африканца в сером лонгсливе и широких штанах карго. Пару секунд поизучав меня с ног до головы, он протянул ко мне руку и дотронулся до локтя, который я моментально отдёрнула. Для меня это был уже перебор – я потушила то, что оставалось от моей сигареты, и постаралась как можно скорее убраться оттуда под звуки ругани на неизвестном мне языке, нагоняющей и бьющей мне прямо в затылок.

Столица Франции исторически была местом стечения всякого сброда, поэтому нечему тут удивляться. Когда-то Париж напоминал зловонную яму, в которую стекалось всё самое прекрасное и омерзительное одновременно – в этом кипящем вареве рождалось нечто особенное и притягательное для стольких людей. Проститутки, бродяги, обманщики всех мастей перемешивались с художниками, поэтами, музыкантами и учеными, мировыми политическими деятелями, оставившими отпечаток в учебниках по истории. Месиво – тлетворное, но интересное.

– I'm sorry, could you tell me please… What is wrong with me? – не выдержала я, и на эмоциях спросила у администратора, забирая свой ключ.

Симпатичный брюнет с ниспадающими на лоб локонами вопросительно на меня посмотрел.

– Maybe I look strange? – попыталась пояснить я. – Why are people on the streets talking to me and trying to touch? It's my fault? Maybe I'm doing something wrong?

Может, это правда была моя вина, и я, сама того не желая, как-то их провоцировала. Парень смутился и опустил голову. Немного погодя, он боязливо на меня посмотрел и сказал:

– Don't think about it. You look very good. Actually, I could say you are very attractive. I think something is wrong with them.

Растерявшись, я не нашла что ответить, кивнула, пробормотав «Thank you», взяла ключ и пошла в сторону лестницы. «Attractive?» – мои щёки вспыхнули. Его слова может и не принесли мне искомого успокоения, но уж точно заставили отодвинуть всё остальное на второй план.

«Он сказал "привлекательная"… Такое говорят не часто. В свой адрес я вообще таких слов не вспомню. Стало быть, я ему понравилась? Он сказал, что я привлекательная. Он, кстати, тоже» – я мысленно рассмеялась, крутясь перед зеркалом в очках, купленных в Амстердаме. «Привлекательная, значит» – в голове не укладывалось, что я могла заинтересовать француза. Мне пока не дано было знать каково это – быть с другим человеком, и не просто другим, а мыслящем на другом языке, с совершенно иным культурно-социальным кодом. «Разве это возможно? С французом, наверное, это должно быть совсем по-другому. Хотя с чего бы? Он всего лишь человек, и я, вроде бы тоже – на этом языке все должны говорить одинаково».

Выходить больше никуда не хотелось, поэтому с наступлением темноты я рискнула покурить в окно. «Нет, он, скорее всего, просто проявил вежливость и попытался меня подбодрить» – я разглядывала внизу поменявшую облик улицу, по которой мельтешили, спешащие куда-то точки, проезжали машины с включенными фарами и, в целом, текла, нисколько не занимавшая меня, жизнь панорамной миниатюры. Лишь методично проходящий над крышами домов луч от прожектора, попадая на сетчатку, возвращал меня откуда-то из других комнат моего подсознания обратно в гостиничный номер. Внезапно шпиль заморгал и заискрился, как будто вот-вот собирался исчезнуть. «У дирекции электричества сколько угодно – даже на подсветку Эйфелевой башни хватило. Надо бы всё-таки выйти и, пока я не уехала, посмотреть на это поближе».

Но утром, настроение для прогулок отсутствовало. Исключение я была готова сделать лишь для курицы-терияки – за ней спуститься можно было разок. «Надо как-то прожить в Париже ещё целый день» – а нет ничего тяжелее, чем заставлять себя жить полноценной жизнью, когда тебе совсем этого не хочется. «Провести весь день в отеле в Париже, никуда не выходя, это тоже, своего рода, опыт, хотя и неимоверное расточительство. Думаю, я могу себе это позволить. Закроюсь в номере и больше никуда не пойду».

Такая роскошь – разрешить себе прожечь такой драгоценный день, на возможность оказаться в котором выкраивал время и деньги, специально ехал так далеко, а потом взять и им не воспользоваться. Не осматривать достопримечательности, не искать какие-то развлечения и особенные места – просто лежать и ничего не делать. Так выглядит истинный гедонизм, мне кажется. Но, справедливости ради, я правда устала – у меня не было сил в тот день быть ни туристом, ни путешественником. Я была обычным человеком, который решил провести целый день в гостинице, да простит меня Бог.

Уверена, что могла бы так существовать чуть ли не до самой смерти – не чувствуя никаких привязанностей, не воспринимая это место своим домом, не идентифицируя себя с ним, не испытывая ни капли приверженности к этому помещению. За весь день я лишь раз сходила в магазин через дорогу и пару раз покурила. Всё остальное время я лежала в кровати, отбивая все затраченные на неё деньги и смотрела французские фильмы.

«Ангел-А», «Амели», «Фантомас против Скотланд-Ярда» и «Ресторан господина Септима» с Луи де Фюнесом, на которые случайно наткнулась, щёлкая каналы на своём маленьком, прикрученном под потолком, телевизоре – всё это я уже видела, но теперь оно смотрелось иначе. Я узнавала улицы, здания и какие-то, до этого неочевидные, детали. Вплоть до вокзальной лестницы, по которой бежала Одри Тоту, ведь буквально несколько дней назад я сама спускалась по ней. Фильмы больше не выглядели придуманными и недосягаемыми – я видела большинство декораций собственными глазами, и это было странное, но по-настоящему особенное ощущение. Будто магия кино развеялась, приоткрыв дверь, и стала неотъемлемой частью реальности.

До полуночи оставалось часа три – надо было ехать на Марсово поле, чтобы успеть застать «шоу». На ночлег в метро уже расположились бездомные – от запаха немытых тел щипало в носу. Кто обращает на такие вещи внимание, когда едет смотреть на мерцание двадцати тысяч огоньков в темноте?

В парке было много людей, в основном пар, кто-то был с бокалами шампанского. Все радостно закричали, когда башня наконец засверкала. Казалось бы, какая ерунда – новогодняя гирлянда, но вызывает такой детский восторг. Больше всего мне хотелось быть там не одной, и разделить увиденное хоть с кем-то.

«Как по-английски будет…» – я начала переворачивать в переводчике все фразы из песен Bloodhound Gang, которые смогла вспомнить. Одна звучала хуже другой. «Он решит, что я сумасшедшая и будет недалек от истины. Жаль, такому в школе не учат. Было бы неплохо, если бы на кассетах с диалогами Джэк сразу после приветствия спрашивал бы у Энн что-то вроде: «Would ya fuck me for…?» – такие знания, с практической точки зрения, могли бы оказаться полезней».

Поезда уже ходили с задержками. На платформе, за всё время, собралось от силы несколько человек. Зайдя в вагон, я села напротив интеллигентной семьи индусов. Отец семейства в строгом офисном пиджаке и белой сорочке, пуговицы на которой из последних сил сдерживали, стремящийся наружу, живот, выглядел измученным и уставшим. Он смотрел куда-то опустошенно, сжимая портфель для бумаг из коричневой кожи, пока его, в принципе, самая обыкновенная на свете жена в строгой юбке и невнятном блёклом джемпере, сдерживала егозившую девчушку с двумя черными хвостиками и блестящими шкодливыми глазками.

За ними было интересно наблюдать, во многом, потому что больше было не за кем, и поэтому я не сразу заметила, как на следующей остановке в вагон кто-то вошел. Последние поезда, собирающие потерянные души, всегда привлекают сомнительных личностей. Седоволосый мужчина с неаккуратной бородкой, похожий на чуть менее благородную версию Почти Безголового Ника, начал подходить к каждому, спрашивая что-то на французском и протягивая к ним руку. Он был не настолько плохо одет, чтобы принять его за бездомного, но красное лицо и неспособность ровно стоять на ногах напрямую говорили о его верности лишь одной даме – бутылке. Он поочерёдно подходил к пассажирам, и в ответ получал лишь отведенный взгляд или мотание головой. Мои надежды на то, что очередь до меня не дойдет, и он откажется от этой затеи раньше, были напрасны – можно лишь позавидовать настойчивости и упорству закоренелых алкашей.