Скетчбук Часть 2. Дальневосточная

Возвращалась я мимо подсвеченной мельницы Мулен Руж во всей её броской и притягательной красе. В аутентичной булочной я купила багет вечерней свежести, и дополнив его треугольником бри и пачкой чудовищно дорогих сигарет пошла обратно в отель ужинать.

На следующее утро я сразу же поехала ставить отметки напротив пунктов в списке символов, прочно связанных в воображении любого человека с Францией. Для этого мне опять пришлось спуститься в мерзкое метро. Как и когда-то от Лондонского, меня воротило, и своей плиткой оно напоминало общественный туалет, но в этот раз добавился соответствующий запах. Разбираться в карте потребовалось не долго – название станции Louvre-Rivoli на жёлтой линии говорило само за себя. Зарекшись спускаться снова в метро без острой необходимости, я предпочла выстроить свой маршрут так, чтобы он был преимущественно пешим. И стартовать я решила от прославленной на весь мир Дэном Брауном стеклянной пирамиды во дворе Наполеона.

Никогда не была поклонником картинных галерей – только кровные родственники могут заставить меня пойти смотреть на картины и тратить часы на рассматривание полотен великих художников. К тому же от главного входа в Лувр тянулась километровая очередь, провести в которой добрую половину дня было бы непозволительной роскошью, поэтому, без малейшего сомнения, минуя круглую площадь Каррузель, я прошла через арку в сад, выходящий в парк Тюильри.

Сквозь толпу просачивались уличные меняла и продавцы сувенирных статуэток. На моих глазах, когда я спускалась вниз по ступенькам к пруду, где люди отдыхали, растекаясь как желе на зелёных стульях, девушка с медовыми волосами уронила свой кошелёк. На дорожку с глухим звоном высыпались монеты и следом опустились разноцветные купюры с поблескивающими на солнце радужными знаками. Мигранты среагировали моментально – несколько темнокожих рук, просунувшихся из-за чьих-то туфель, кроссовок и кед растащили деньги быстрее, чем смыкается фотозатвор. Туристка даже не успела понять, что случилось. Лишь пустой кошелёк остался лежать на земле, повторяя выражение лица своей хозяйки. Ничто лучше не передавало невыносимость этого зрелища, чем мраморная статуя, закрывающая лицо рукой.

«Сложно поверить, что я правда нахожусь в Париже». Я посмотрела вниз на свои истоптанные синие кеды из Bershka – им было пять лет, и шла я в них не где-нибудь, а по Елисейским полям, минуя Египетский обелиск и Площадь согласия, пока в улицу клином не врезалось здание с золотыми буквами «LV» на крыше.

Прямо по курсу возвышалась Триумфальная арка. «Надо же, а я про неё и забыла». Жаль, время дня было не самым подходящим для распития кальвадоса, да и у меня с собой не было ни твидового пальто, ни шляпы. Никто не страдал от обреченной любви и трагично не умирал на фоне перемалывающих судьбы жерновов истории, поэтому мне не было нужды там задерживаться, даже на перекур с отрешенным задумчивым взглядом.

Мне стало дурно от витавшей в воздухе классовой сегрегации. Я была явно здесь лишней – и это как раз был подходящий случай, чтобы спуститься под землю. Тем более, проехать пришлось всего несколько станций до остановки «Iéna».

– Excuse me, can you help me please? Where is the Eiffel Tower? – немного растерявшись, я остановила мужчину средних лет арабского происхождения в белой рубашке с коротким рукавом и песочных штанах-карго.

– Tour Eiffel? – переспросил он.

Я утвердительно кивнула, и он показал в сторону садов Трокадеро.

– Thank you very much! – улыбнулась я, и пошла в указанную сторону.

–Wait! Tell me where are you from? – он выглядел взволнованно, его глаза округлились и белки стали особенно ярко выделяться на фоне смуглой кожи.

– From Russia… – неуверенно ответила я.

– Oh, Russia! Do you want to drink coffee somewhere?

К такому я была не готова. И неловко улыбнувшись, почему-то попросила прощения и перебежала через пешеходный переход на противоположную сторону улицы, где в просвете между зданиями внезапно выглянула она… «Прости, у меня уже назначено одно свидание». Да, это клише, и говорят, что сами французы относятся к ней с прохладой, считая невероятной пошлостью, но чёрт возьми, это же Эйфелева башня! Внутри всё ликовало и радовалось. От нахлынувших сантиментов даже прослезились глаза – хорошо, что никто этого не видел.

«Деньги – деньги, всё упирается в деньги. Гулять тоже приятно» – успокаивала я себя, переходя по мосту через Сену. В конце концов, я и правда была в Париже. Какая разница, что я не могла позволить себе музеи, организованные экскурсии, кафе и рестораны? «У меня есть ноги, а это уже не мало… И пока они со мной, их надо почаще использовать».

«Вау!» – такой эффект производило основание башни. Стоя на эспланаде прямо между её опор, я уже знала, что не собираюсь туда подниматься. Мне незачем мариноваться в огромной очереди и тратить почти 20 евро за то, чтобы подняться на смотровую. Внутри перетекали люди с одного этажа на другой, кто-то ждал лифт. «Наверху, наверное, интересно, но даже за 10ку до второго этажа – дороговато».

Выйдя на Марсово поле, мой взгляд всё равно был прикован к серо-бронзовой трёхсотметровой башне. Это правда детский восторг – я будто Санта-Клауса вживую увидела, здание парламента в Лондоне не вызывало у меня таких эмоций, как это сооружение из металлических зубочисток. Вокруг были не менее восторгающиеся люди из всех уголков мира – все фотографировались, или просто сидели на траве и наслаждались видом. Нашлись и те, кто взял с собой корзину для пикника и устроил себе романтический вечер с шампанским. «Разве здесь может кому-то не нравиться?»

На пересечении проспектов Мот-Пике и Боске, рядом со станцией Ecole militaire, в La Terrasse люди праздно наслаждались едой и вином, сидя за столиками под красным навесом. «Это уже прямо из Хемингуэя». К слову, в Париже настоящая эпидемия таких заведений с открытыми террасами – все наслышаны о том, что это национальная традиция, приземлиться так посреди улицы на веранде, и предаться гастрономическим наслаждениям.

Знаю, кощунство быть в Париже и осознанно не заходить ни в кафе, ни в рестораны, а целенаправленно питаться только в супермаркетах. Мне не стоило даже смотреть в их сторону – дабы не соблазнять гедониста внутри себя, который бы там и остался, спустив все деньги на луковые супы и улитки. «Когда-нибудь, когда-нибудь…» Как знать, может в другой раз, в какой-нибудь следующей жизни, в новом времени и в новом мире случится мне поужинать или пропустить по стаканчику в компании наследников клуба «Потерянного поколения» Гертруды Стайн.

День семнадцатый. Судьба Необъятной

«А мне бы сидеть в садах своего имения на веранде, есть абрикосы и рассуждать о судьбе простого народа вместе с представителями интеллигенции». Ещё лучше, если где-нибудь в иммиграции, делая вид, что имею представление о том, что нужно непросвещённому люду.

Меня всегда удивляли те, кто позволяет себе высказываться от лица всего многонационального народа этой страны, по факту, совершенно не зная её, не понимая её истинных масштабов и непостижимых размеров. Это не страна, а отдельная планета. На Ольхоне, в Хужире, это особенно чувствуется – стоишь на холме, смотришь по сторонам, и сам не веришь тому, что видишь.

Изрезанная береговая линия острова очень напоминает край света, ты как будто стоишь на карте – напротив мраморный горный хребет материковой части, а между ними голубая рябь, которой ни конца ни края не видно. Этот остров кажется просто огромным, эта вода кажется нескончаемой. Только потом приходит понимание, что это маленький «плевок» не только на карте России, а даже на карте самого Байкала.

Там, с другой стороны, просторов этих холмов и воды ещё больше, причём в разы. Всё, что за пределами этого пяточка, является Байкальским национальным парком, и, что не может не радовать, проход в него строго по пропускам. Стоит отметить, что на острове отсутствует и запрещена система канализации – каждое утро через паромную переправу сюда приезжают машины ассенизаторов, чтобы вывезти всё накопленное на материк. Омуля, наконец-то, объявили краснокнижным, и больше не продают на каждом углу, но это же стало причиной сокращения возможностей заработка для местных.

Коренного населения немного, в основном, здесь обитают сезонники, приезжающие вместе с туристическим паводком. А что тут ещё делать, кроме бесконечного переживания экзистенциального кризиса молодёжью и предзакатного просветления «осенне-зимнего» поколения? И если бы это была проблема только этого клочка русской земли. Не могу представить какие средства нужны для того, чтобы действительно что-то сдвинуть – думаю, денег от всей выкаченной нефти здесь не хватит. Поэтому так и живём, продолжаем жить.

Чтобы добиться хоть каких-то перемен в стране, стоит для начала хотя бы познакомиться с историей и менталитетом народа, который проживает на её территории. «Проехаться тут нужно, проехаться… Глазами посмотреть, да ушами послушать – того гляди и сложится маломальское представление».

14.08.2019 г.

Может, правда есть нечто волшебное в этом месте – здесь хочется меняться. Нет, не настолько, чтобы начать заниматься спортом, следить за питанием или что-то вроде тех приступов, которые бывают у людей с наступлением весны, когда они внезапно садятся на диету и начинают бегать по утрам. Меняться в каком-то другом смысле – внутреннем.

Весь день я перетекала, как пудинг, от пляжа до магазина и обратно в свой гостевой дом, какая-то отёкшая и обмякшая. «Вот она, чудодейственная шаманская сила – размазала меня всей своей мощью». Глядя на быт посёлка Хужир, на их размеренную жизнь, как-то невольно расслабляешься, и на свежем воздухе тебя начинает клонить в сон. Никогда раньше не страдала послеобеденным сном, даже в детском садике мне больше нравилось наблюдать за спящими детьми, чем спать самой, но здесь мне будто не оставили иного выбора.

К закату я всё-таки восстала из царства Морфея, и хотела отправиться в уже привычный «трип» за пирожками, но встретила во дворе Патрицию.

– Hi! How are you? – приветственно улыбаясь, она подняла на меня глаза, с трудом оторвав их от экрана телефона.

– Not bad… – ещё не до конца отойдя ото сна, немного заплетающимся языком ответила я, и села напротив неё, положив ровной пирамидкой пачку сигарет и зажигалку рядом с пепельницей. – How was your tour?

– Oh, it was good, – ещё раз улыбнулась Патриция, внимательно вглядываясь в моё опухшее лицо. – What were you doing yesterday?

– Nothing, – с ехидным смешком ответила я, доставая сигарету из пачки и прикуривая от огня зажигалки, вспыхнувшего только с третьей попытки.

В прошлый раз она расспрашивала меня про шаманизм и культуру коренного населения – никак нельзя было упускать возможность блеснуть перед ней недавно полученными знаниями. Состроив максимально серьёзное выражение лица, я глубоко затянулась, будто вдыхала насыщенный озоном воздух, с нескрываемым наслаждением, как дракон, выпустила из носа две струйки дыма, и приготовилась умничать.

– You know, when I was walking yesterday, I heard that this place earlier was a cemetery for Buryat shamans. In those pines, the remains of shamans were walled up. But then all the bones were removed from there, and the trees were cut down.

– Wow, seriously? – кажется, ей действительно было интересно услышать об этом. – It's sad.

– Don't get upset about it… – довольная собой, я запрокинула ногу на ногу и потушила недокуренную сигарету в стеклянной кувшинке.

– You know so much about that! – теперь даже мне уже начинало становиться неловко от её очевидного подыгрывания моему самолюбованию.

«Тоже мне достижение – быть носителем языка».

– I just over heard what said the guide near the pillars, – честно созналась я, и сменила тон голоса на привычный.

Патриция улыбнулась на этот раз искренне, что знаменовало для нас обоих переход нашего общения на уровень близкий к доверительному. Этап шаблонной мимики был завершен, и, наконец, можно было заметить её настоящий, немного отстранённый, уставший от всякого общения, взгляд. При этом не было ни малейшего намёка на то, что её чем-то раздражало моё присутствие – скорее, создавалось впечатление, что она смирилась с фактом моего нахождения рядом с ней, предпочитая воспринимать это, как нечто, от неё никак не зависящее. «И правильно, лучше относись ко мне, как к погоде».

– What did you see on the tour? – закуривая вторую сигарету, я постаралась продолжить беседу.

– Oh, we were driving around the island all day yesterday in this strange round car that bounced around a lot on the bumps. It was fun.

Из меня непроизвольно вырвался смешок, когда я представила группу иностранцев, трясущихся в ржавом «батоне», которые, как дети, радуются тому, что, сами того не ожидая, приняли участие в одной из традиционных русских забав – езде на смешных пузатых машинках по кочкам.

– Весело…

–Ve-se-lo? – медленно повторила за мной Патриция.

– Funny, – поспешила перевести я, поняв, насколько это было с моей стороны бестактно.

– New Russian word! One man taught me a few Russian words when I was on the train, – Патриция наигранно сощурила глаза, как лисица.

– And what words did he teach you? – с таким же притворным нетерпением, едва сдерживая расходящиеся в стороны уголки рта, подыграла я.

Она положила ладони на стол, и начала водить своими тонкими жилистыми пальцами по столешнице, глядя куда-то наверх.

–Z-dra-v-s-t-vu-y-te, po-zha-lu-y-sta, – с нескрываемой гордостью, кивая после каждого слова, она методично выговаривала такие сложные для произношения слова. – Kol-ba-sa…

На «колбасе» я не выдержала и начала смеяться. Она продолжала:

– And ya-y-tso… – довольно кивнув в четвертый раз, она закончила отчитываться о проделанных успехах в изучении русского языка.

– Why these words? – я не могла прекратить смеяться. – He couldn't choose more useful?

– I don’t know, he showed what was there at that moment, – она невинно пожала плечами.

– Amazing… «Yaytso» and «kolbasa». It will help you a lot!

На этом уже не выдержала и рассмеялась Патриция.

«Нет, чтобы научить чему-то вроде: "Меня зовут Патриция" или, на худой конец, "Помогите". Забавный мужик».

– Oh, exactly! I wanted to ask you something, – она снова достала телефон, который убрала в карман в начале нашего разговора. – Can you tell me what is written here?

На экране была фотография массивного деревянного креста. На белой табличке под иконой было написано: «Это место помнит страдания жертв репрессий середины ХХ века».

– Oh, it's about… How to say it? – я запнулась, не знаю уж от того ли, что мне не хватало словарного запаса, то ли потому, что на любом языке мира, чтобы подобрать подходящие слова, потребовалось бы время. –You know, this place… Where is it?

– Pes-ch-ano-e, – по слогам выговорила она с поблёскивающими от внезапно вспыхнувшего любопытства глазами.

– You see, these places… Because they are very far away and the nature here is very hard, the government used them as prisons.

Из-за недопущения в своей голове других возможностей использования слова «camp», кроме как в связке с «summer», я чуть было не начала приводить в пример концентрационные лагеря в Польше. Хорошо, что меня вовремя что-то одёрнуло в присутствие немки произносить имя «того, о ком нельзя говорить», и я не стала ей напоминать о тех страницах истории, которые в светских беседах лучше не затрагивать.

Пришлось вспоминать историю нашей кровоточащей родины. В какой-то момент, я даже начала рассказывать про сопротивление «красных» и «белых», пытаясь донести всю специфику менталитета русского человека с его стационарным смирением и неровным дыханием к революциям. Патриция с интересом слушала про времена Сталинских репрессий, строительство «Транссиба», освоение Колымы, Дальнего востока и Сахалина, каторги и политзаключённых… О людях, которых отправляли ни за что в никуда, за их неудобство действующей власти. В общем, историко-политическая словесная каша при помощи Google-translate. Мой учитель истории, лежа в своей кровати, беспокойно ворочался, пока мои мозги тужились, выбрасывая, как из бурлящего котла, обрывки каких-то фактов в далекой от истинной хронологии последовательности. Но, думаю, никогда не бывает лишним в очередной раз напомнить себе, в первую очередь, что между людьми и государством не стоит знака равенства.

– When I went here, I expected that there would not be so many people.

– Yes, I remember… You are a lover of deserted places. These are mostly tourists or those who serve them. People are leaving these places.

– Why? It's so beautiful here…

«Как будто это не очевидно».

– There are not so many ways to find work here. It's hard to get a good education. People move to big cities to live better. There is no money, no development, no life.

– Nice car, German car, – показывая на Porsche, припаркованный на территории нашего гестхауса, сказала Патриция.

Я обернулась, чтобы взглянуть на «хозяйскую тачку», ненавязчиво оставленную под навесом возле ворот, и рассмеялась.

– Yes, this is exactly what we were talking about… There is an absurdly large class divergence in this country.

И как прикажете объяснить это человеку, который здесь не живёт? Слишком велика пропасть между барином и крепостными. А дай власть мужику – тот ещё пуще воздаст некогда равным себе за страдания, коими наградила его судьба.

«Славное море – привольный Байкал,

Славный корабль – омулёвая бочка».

Что вообще изменилось в этой стране с тех времен? Власть по праву рождения заменили на деньги – и в большинстве своём, статус, так и остался чем-то, передающимся по наследству. Да и жизнь обычного человека не стоит, по-прежнему, ничего. Не может быть действительность настолько сюрреалистичной. Держава с такими ресурсами – империя, и смиренный народ без каких-либо притязаний. Как будто это не настоящий, кем-то придуманный, мир.

После разговора с Патрицией мне нужно было проветрить голову. За воротами дожидались холод и тьма – баргузин не утихал, над головой нависала беззвездная чернота. Дорога сама привела меня к краю обрыва, где внизу шептались волны Байкала, стачивая скалистый берег.

Как знать, может в этой полярности есть свой баланс, который и позволяет нам существовать в своём необъятном виде. Закрытые люди, обречённые идти на тусклый свет расплывчатого креста, что в близи обернётся сломанной вывеской гастронома, с оставшейся последней светящейся буквой «Т». «Вот тебе в назидание, жалкому человечку. Верь и страдай от своих же надежд» – это, пожалуй, действительно то, что всех нас объединяет.

Откуда внутри меня это чувство стыда по отношению к собственному наследию? Я так отчетливо ощущаю эту неприязнь, желание закрыть, спрятать свой народ и свою страну от посторонних глаз. Вновь и вновь ловлю себя на мысли, что окружена размноженным чувством вины. Я испытываю его за свой возраст – не молодой и не старый, но почему-то каждый раз для чего-то неподходящий; за позднее окончание университета – как будто справилась, но не совсем; потому что родилась в Москве – постоянные оправдания перед жителями регионов. Тот факт, что я из Москвы, пусть и сама не выбирая этого, уже достаточная причина, чтобы, хоть и беззвучно – на невербальном уровне, относиться ко мне с предубеждением, а мне, в свою очередь, ни на минуту не переставать извиняться за это. При этом я ещё ни разу не встречала коренных москвичей, которые проявляли бы признаки «тех самых» недоброжелательных, грубых, хамоватых, вечно торопящихся и неотзывчивых. Те, с кем мне посчастливилось учится, работать, общаться были, в большинстве своём, довольно пассивными, спокойными, вежливыми, хорошо образованными людьми. Как человек, родившийся и выросший в столице, могу сказать, что от тех, кто приехал в «большой город» чего-то добиваться и достигать, так и не отпустив призраков прошлого – шума и суеты больше.

В любом случае, куда страшнее чувствовать скованность из-за принадлежности к целой стране. «Я из России» – и говорить это даже как-то неловко. Почему именно «нашему» человеку постоянно хочется быть кем-то другим? Нравимся мы или нет, я заведомо внутри испытываю смущение – как будто подросток стесняется собственной матери перед компанией сверстников. Мудрости мне принимать её, как есть, не достаёт – не хватает смирения или понимания. «Ты же понимаешь, что ты это и транслируешь? Тебе от этого не откреститься, не отказаться. Да если и попытаешься, со временем, ощутишь небывалую пустоту, нехватку почвы, корнями в которой питаешься. Ты плотью, кровью и разумом отсюда произошла – вот и неси это с гордостью».

Желание хвалиться и демонстрировать свои достоинства естественны для подросткового возраста, так может наш народ массовым своим сознанием находится в стадии пубертата? И, глядя на «сверстников», хочет не только найти своё место, но и не опозориться. Мы постоянно сравниваем себя с остальными, из-за заниженной самооценки и неуверенности наш взор обращён на всех, кроме себя самих. При этом до «аутсайдеров» нам нет никакого дела – мы хотим быть наравне с крутыми ребятами из футбольной команды, старост класса, отличников.

Видимо, человек и правда проживает переходный период и сепарацию не только с родителями. Чтобы с тобой не произошло, и куда бы тебя не закинуло – придётся пройти путь от покойного вакуума неведомого, через отторжение, до конечного принятия и признания факта, что ты дитя своей страны – хочешь ты того или нет. И это не значит, что ты не любишь или отказываешься от неё – лишь то, что ты созрел и готов к изменениям. Можно уйти в другую семью, сменить дом, переехать, но можно начать преобразовывать до боли знакомое – обратить стыд не в отречение, а в желание сделать лучше своё.

Но как быть, если твоя «семья» столь велика, что пока ты будешь всех уговаривать на хоть какие-то телодвижения и убеждать в необходимости перемен, твоя собственная жизнь промчится, будто её и не было – быстрее поезда Синкансэн? Не приносить же себя в жертву, отдавая свою жизнь на алтарь никчёмных преобразований, которые могут ни к чему и не привести. Что можно успеть изменить в одно человеческое существование? Живешь, узнаёшь что-то новое, цепляешься за обрывки, справки, очерки… К тому моменту, как начинаешь разбираться в чем-то, уже пора умирать. Какая глупость приковывать себя к месту, которое никогда тебе не будет принадлежать. Но почему-то упрямо продолжать делать вид, что ты имеешь к нему какое-то отношение. «Да, кто чёрт возьми сказал, что она моя? Просто, потому что я здесь родилась, и совсем неважно сколько во мне понамешано? Люди, живущие здесь, окружающие меня, никогда полностью меня не принимали – всегда воспринимали, как нечто чужое и инородное. «Раз уже здесь, так и быть… Бог с тобой».

«Неужели человек правда фактом своего рождения в конкретном месте прикрепляет себя к нему пожизненно? Несёт за него ответственность, испытывает чувство долга, мучится, страдает и погибает во имя него?» Казалось бы, это ведь совсем не сложный вопрос – да и не вопрос вовсе, скорее утверждение, которое не хочется признавать. Ты здесь всего лишь гость, временный, если не сказать мимолетный. «Кто я, в сущности? Обычный прохожий – посторонний для всего творящегося вокруг. Нет, брат, я точно не могла выбрать никакую другую страну для рождения. Её выбрала я, и никто кроме меня. Невероятная, особенная, такая моя!»

Когда я, наконец, дошла до Шаманки, вокруг не было ни души. Показавшаяся луна освещала воды Байкала, отбрасывая тени от скал на воде, внизу горели огни Хужира. Ветер ухватил нить дыма от моей сигареты и повёл её в сторону посёлка, к людям. «Всё-таки придётся стать ещё одним огоньком среди них – тлеть, догорать, обращаться пеплом, ни о чём не жалея. Спасибо за всё! Пусть всё будет… Нет, я не буду ничего просить. Просто, спасибо. Достаточно и того, что живу свою жизнь».

Август 2014 г.

«Отсюда можно уехать в Лондон на поезде. Кто-то ведь курсирует между этими названиями в дежурном режиме по работе или к семье. Да, там же под Ла-Маншем, кажется, был тоннель» – я стояла под сводами крыши Северного вокзала, вчитываясь в надписи на табличках. Найдя, наконец, нужное сочетание букв и цифр, я направилась к платформе, где уже ожидал по-европейски ухоженный Thalys. «Нам до такого ещё далеко. Даже Сапсан с Аэроэкспрессом пока не дотягивают». Мягкие бардовые кресла со столиками – почти самолёт. Ни намёка на металлический привкус в воздухе, неприятного ощущения холода от клеёнчатой обивки, и мутных заплывших стёкол в наглухо запаянных окнах. Применительно только одно слово – комфорт. «Вот бы так было везде и для всех».

Поезд ехал почти беззвучно и быстро – быстрее привычного, внешний мир невнятно проносился за окнами. Внутри «капсулы» был свой микромир, отчего создавалось ощущение, что время движется как-то иначе, чем по ту сторону. Не успела заметить, как объявили первую и единственную остановку – Брюссель. Пару минут на вокзале, вышедшие-вошедшие пассажиры, и поезд двинулся дальше. Снаружи мелькали декорации бутафорных пряничных домиков, стоящих вплотную друг к другу, пока, наконец, они внезапно не расступились, и в образовавшуюся брешь проскользнул отблеск яркого света – даже издалека нельзя было не узнать серебристый «скелет» Атомиума. «Можно ли считать, что я побывала в Бельгии? Мимолётно, но тем не менее» – я порадовалась про себя ещё одной, пусть и не совсем честно, добавленной в копилку стране.