Что вы скрывали тем летом

Я сидела на полу у стены, прижимая к себе рацию, и снова и снова пыталась вызвать ребят. «Приём, это Елена, ответьте», — шептала я в микрофон, но в ответ — только треск и тишина.

— То есть эта чёртова тьма может появиться в любое время? — раздражённо бросил Тим, не отрывая взгляда от окна, где небо уже не было небом, а какой-то плотной, маслянистой массой. — Сейчас должно быть примерно три часа дня.

Глеб сидел в коридоре, ссутулившись, с опущенными плечами, и взгляд его то и дело возвращался ко мне — не с укором, а так, будто он хотел многое рассказать, но не знал, с чего начать и хватит ли слов, чтобы объяснить то, что вообще не поддаётся объяснению.

— Тут время течёт так, как ему хочется, — со вздохом ответил он. — Поэтому твой план идти пешком — почти самоубийство. Да и не получится всё равно.

Тим резко обернулся, будто слова друга ударили его по лицу.

— Почему это?

— Я пытался уйти, — Глеб запнулся, прокручивая в голове те попытки, которые теперь казались ему не просто бесполезными, а унизительными. — Но всегда возвращался обратно.

Тим шагнул ближе, не сводя с него напряжённого взгляда.

— Это как? Ты что, дорогу забыл?

— Не важно, куда пойдёшь, — спокойно, почти без эмоций произнёс Глеб. — Через кусты, через дома, через болота, через лес — ты всегда выходишь обратно на дорогу Верескового Бора. Всегда.

По моей спине пробежали мурашки, и я крепче прижала к себе рацию. Тим широко раскрыл глаза, не веря, что это правда. А я, наоборот, казалось, могла сейчас поверить во что угодно — даже в то, что земля под нами стала живой и просто не хотела нас отпускать.

Наше тревожное молчание прорезал резкий звук рации — он ворвался в тишину, как крик в пустой комнате. Тим метнулся ко мне, выхватил рацию из рук, пальцы дрогнули, когда он нажимал кнопку.

— Приём? — выдохнул он.

Пара секунд тишины, а потом — знакомый, взволнованный голос Мел:

— Тим! Всё хорошо? Вы там?

Плечи Тима заметно расслабились, он прижал рацию ко лбу, будто хотел, чтобы этот голос стал чем-то большим, чем просто звуком, и снова нажал кнопку:

— Да, мы в доме. Как только тьма отступит — вернёмся.

Он убрал палец с кнопки, прислушиваясь, надеялся услышать ещё хоть слово, хоть вздох, который докажет, что Мел по-прежнему с ними. Рация молчала. То ли вопросов больше не было, то ли их было слишком много, чтобы сформулировать.

Я смотрела на дождь, стекающий по стеклу, и чувствовала странную смесь злости и понимания. Да, Мел поступила жестоко, но, страх способен заставить человека делать вещи, которые потом невозможно объяснить.

***

Прошло, наверное, часов пять или шесть — по ощущениям, целая вечность. Я успела задремать прямо на кресле, но сон был не отдыхом, а чем-то серым и тяжёлым, даже во сне нельзя было расслабиться. Парни по-прежнему были на стороже, но усталость уже въедалась в них: Тим тёр глаза, будто пытался стереть из памяти то, что видел, а Глеб сидел неподвижно, но взгляд у него стал тусклым, как у человека, который слишком долго смотрел в темноту.

— Чернота начинает рассеиваться, — тихо констатировал Тим, вглядываясь в окно, где плотная тьма действительно оседала, становилась тоньше, как туман на рассвете.

Глеб поднялся, молча отодвинул стул, которым подпирал дверь, и осторожно приоткрыл её. Он замер на пороге, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась не зловещей, а просто пустой. Убедившись, что снаружи никого нет, он распахнул дверь полностью и вышел на крыльцо, медленно оглядывая двор.

— Чисто, — сказал он, спускаясь по лестнице. — Можно идти.

Тим пропустил меня вперёд, и мы двинулись обратно к дому, где ждали остальные. Погода была пасмурной, небо нависло низко, будто собиралось снова обрушить на нас тьму. Мы шли напряжённо, оглядываясь по сторонам, в надежде, что не увидим ничего странного — хотя после всего, что случилось, странным казалось уже само то, что мы просто идём по дороге.

Навстречу нам вышли Виктор, Мел и Кэт. Мел тут же бросилась к Тиму, словно хотела спрятаться рядом с ним, но он едва заметно отстранился — не грубо, но так, что она остановилась в паре сантиметров от него, не решаясь прижаться.

— Все целы? — дрожащим голосом спросила Кэт, стоя позади Виктора.

— Да, всё хорошо, — ответила я хриплым, уставшим голосом.

Тим слегка отстранился от Мел и повернулся к ребятам:

— Нужно идти. Попробуем как можно быстрее дойти до вокзала, чтобы свалить отсюда.

Виктор потянулся, разминая спину, будто хотел сбросить с себя эту ночь, как тяжёлую куртку.

— Отлично. Тогда не будем терять время.

Он побежал в дом, чтобы забрать вещи и дробовик, который явно держал рядом всю эту ночь. Глеб тем временем развернулся и пошёл в сторону своего дома.

— Ты куда? — настороженно окликнул его Тим.

— Я уже говорил, отсюда нет выхода, — ответил Глеб, не оборачиваясь.

Тим хотел добавить что-то резкое, но потом просто сжал губы и промолчал. Он понимал, что сейчас не время спорить, и что Глеба всё равно не переубедить.

Когда Виктор вернулся с вещами, мы пошли в противоположную сторону. Я иногда бросала взгляд назад, надеясь, что Глеб передумает и пойдёт с нами, но нет. Тим впереди перешёптывался с Мел о том, что она сделала, я не стала вмешиваться, ведь сейчас важнее было выбраться.

Дойдя к началу главной дороги, мы свернули на извилистую тропинку, которая вела через лес. Я помнила, что раньше проходила её за пять-восемь минут, но сейчас мы шли уже больше пятнадцати. Впереди наконец показался просвет, и мы вышли из леса… прямо на главную дорогу Верескового Бора.

Ребята остановились, хлопая глазами и оглядываясь, будто надеялись, что это какая-то ошибка.

— Это… как? — подал голос Виктор, удивлённо рассматривая до боли знакомые дома и дорогу. — Мы же точно шли прямо!

Тим не ответил. Он резко развернулся и пошёл в противоположную сторону, через чужой участок, будто если идти по-другому, всё получится. Мы поплелись за ним, стараясь не отставать. Преодолев участки, мы спустились к небольшому ручью, за которым должен был быть магазин и старый тракт. Но когда мы поднялись по горке, то снова вышли на главную дорогу деревни.

Кэт прикрыла рот рукой, сдерживая рвущиеся наружу эмоции. Мел взяла Тима за руку, будто хотела, чтобы он сказал, что всё это просто совпадение. Виктор бегал из стороны в сторону, осматривая всё вокруг, пытался найти хоть какую-то деталь, которая объяснит, как мы снова оказались здесь.

Но Тим не сдавался. Мы обошли каждый угол, который мог вывести на другую дорогу, прошли через чужие участки, нырнули в лес, обогнули болото, перебрались через речку — и каждый раз, стоило нам зайти чуть дальше, мы снова оказывались на том же месте.

Когда девочки и я уже едва переставляли ноги от усталости, Тим наконец остановился. Виктор раздражённо упал на землю. Кэт присела рядом, тяжело дыша.

— И что теперь? — с надеждой в голосе спросила Мел у Тима, который стоял, опустив плечи, и пытался придумать хоть какой-то план.

— Нужно подумать, — выдохнул он. — Но лучше в доме. Мы не знаем, когда ночь снова опустится на деревню.

Мы пошли обратно, в тишине, которая ощущалась как пауза перед чем-то неизбежным.

***

В доме Виктор позволил себе расслабиться и ушёл вздремнуть хотя бы пару часов. Тим не возражал — ему хотелось посидеть в тишине и попытаться собрать мысли в кучу. Мел и Кэт занялись поисками чего-нибудь, что можно приготовить, будто обычная еда могла вернуть им ощущение нормальной жизни.

— Я схожу к Глебу, проверю, как он, — сказала я, глядя на Тима.

Он нахмурился, будто хотел отговорить, но потом просто кивнул.

— Хорошо. Может, он ещё что-то расскажет. Хотя бы тебе.

Я сама на это надеялась, но всё равно боялась, что правда окажется куда хуже, чем мы думаем.

Дождь медленно капал по крышам, и если бы не всё, что происходило, я бы подумала, что это очень по-летнему, очень по-домашнему — тёплый августовский дождь, тишина, близкие люди рядом. Но реальность была куда суровее.

У двери дома Глеба я решила не звонить, а постучать. Спустя два стука из-за двери раздался его голос:

— Входи.

Я невольно вздрогнула, но поспешно зашла внутрь, чтобы не промокнуть ещё больше. Глеб сидел за барной стойкой, спиной ко мне.

— Как понимаю, уйти не удалось, — произнёс он не как вопрос, а как констатацию факта. Он и так знал ответ, раз я снова стояла здесь.

— Да, — тихо ответила я. — Ребята сильно напуганы.

Я встала рядом с ним и заметила, как он крутит в пальцах бокал с виски. Он не обернулся, только чуть наклонил голову, будто взвешивал, стоит ли продолжать разговор.

— Они имеют право, — глухо сказал он. — Тут есть вещи, о которых я не хотел никому рассказывать. Особенно тебе.

Я замерла, чувствуя, как внутри что-то сжалось.

— Если ты не готов…

— Нет, — он резко оборвал меня, будто боялся, что если замолчит, то уже не сможет начать. — Просто не знаю, как это прозвучит со стороны.

Глеб встал из-за стола и подошёл к окну, глядя на пустую дорогу, и в отражении стекла я видела его тёмные, усталые глаза — в уголках дрожали слёзы, которые он не позволял себе пролить.

— Мы кое‑что сделали, Елена, — его голос дрогнул, и слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень. — Кое‑что очень страшное.

Я медленно повернулась, но не подошла ближе. Просто замерла, ожидая, что он скажет дальше, потому что уже чувствовала: после этих слов ничего не будет как прежде.

Глеб не смотрел на меня. Он будто боялся встретиться взглядом, словно в моих глазах мог прочесть то, чего не хотел видеть — осуждение. Наконец он медленно развернулся и тяжело опустился на диван. Я присела рядом, но чуть дальше — не отстраняясь, а давая ему пространство, чтобы он мог говорить. Закинула ноги под себя, сжала пальцы, показывая, что я здесь, я слушаю.

— Многое изменилось после твоего отъезда, — продолжил он, и голос его звучал глухо, будто слова давались с трудом. — И в деревне, и в нас самих. И, честно, не в лучшую сторону.

Я кивнула, не перебивая. В голове сами собой всплывали обрывки воспоминаний: летние вечера, запах скошенной травы, смех, который тогда казался беззаботным. А теперь я понимала, что в нём уже тогда пряталась горечь.

— Не сразу, а постепенно. Сначала просто ссоры, грубость, раздражённость. Потом — вещи похуже. — Сказал Глеб. — Помнишь ту странную женщину, что жила где‑то на окраине, рядом с лесом?

— Да, — тихо ответила я. — Бабушка говорила что она колдунья.

Он горько усмехнулся — не от веселья, а от того, как нелепо теперь звучали эти слова.

— Так и есть. Только тогда мы ещё не верили в это. А когда ты уехала, на следующее лето у неё родилась дочь — София. Она была… особенной.

— Особенной? — переспросила я, стараясь не упустить ни слова, будто от этого зависело, смогу ли я собрать воедино ту жизнь, из которой когда‑то ушла.

— Она родилась слепой, — прошептал Глеб.

У меня внутри всё оборвалось. Я резко ахнула и прикрыла рот рукой.

— Спустя лет восемь она начала ходить за нами, — продолжил Глеб, глядя куда‑то мимо меня, будто видел перед собой не комнату, а те самые улицы, по которым они бродили. — Вечно крутилась рядом, ждала у дома Кэт. Виктор тогда стал за ней присматривать. Опекать. Потому что мать Софии была совсем тогда плоха — больная, измученная, она едва могла о себе позаботиться, не то что о ребёнке.

— Прямо как когда‑то его взяла под опеку тётя, — вспомнила я, и от этой параллели стало ещё тяжелее. Две брошенные души, тянувшиеся друг к другу.

— Да, — кивнул Глеб, и в его голосе прозвучала такая усталость, будто он нёс этот груз годами. — Две брошенные души. Только её матери это не нравилось. И сейчас я понимаю почему. Мы тогда вели себя… отвратительно. Сигареты, алкоголь, шумные тусовки, драки — не лучшая компания для ребёнка.

Он провёл рукой по волосам, взъерошив их, будто пытался стряхнуть с себя эти воспоминания, но они не сходили.

— А потом всё стало ещё хуже, — тихо произнёс он. — Тётя Виктора умерла. Внезапно. Врачи сказали — сердечный приступ. Но дело в том, что перед этим она была у матери Софии. Не знаю точно, что там произошло, но Виктор говорил, что они ругались. Возможно, его тётя пыталась её вразумить, говорила, что Виктор не плохой человек, что он просто запутался… А на следующий день её не стало.

Я слушала, широко раскрыв глаза, и пыталась осознать, сколько всего случилось за те годы, когда меня здесь не было. Горечь вины жгла изнутри, разъедала, как кислота: я уехала, оставила их, и теперь они несли на себе эту тяжесть без меня.

Глеб продолжал, и голос его дрожал всё сильнее, а руки слегка подрагивали.

— После этого Виктор совсем изменился. Он был уверен, что эта женщина прокляла его тётю. Что она виновата в её смерти. И тогда случилось страшное. Тем летом мы собрались у Кэт на веранде, как и всегда. Виктор был сильно пьян. Он вдруг сказал, что нужно сходить к Софии, проверить, как она. Мы пытались его отговорить, удержать… но он уже не слышал.

Глеб запнулся, и на этот раз голос не просто дрогнул — он сорвался на хрип. По щеке медленно скатилась слеза, и он не стал её вытирать. Просто сидел, опустив голову, и боролся с тем, что рвалось изнутри.

— Когда мы подошли к дому, в спальне матери Софии горел свет. Виктор хотел её припугнуть. Он поджёг палку и швырнул её на веранду — сбоку, рядом с комнатой.

Он поднял на меня глаза — полные боли, сожаления, раскаяния.

— Мы все были пьяны, — прошептал он. — Думали, что если огонь вспыхнет, мы тут же его потушим. Что всё под контролем. Но стоило огню коснуться деревянного пола, как веранда вспыхнула так, словно её облили бензином. Всё произошло за секунды. Дом загорелся мгновенно.

Глеб отвернулся и уставился в пол, будто там мог найти слова, которые всё исправят.

— Кэт и Мел побежали звать на помощь. Мы с Тимом кинулись к колонке за водой. А Виктор… он просто стоял, смотрел на пламя и не мог пошевелиться. Будто весь мир рухнул, и он не знал, как собрать его обратно.

Мы сидели в полумраке гостиной, и время будто застыло — ни тиканья часов, ни шороха за окном, только тяжёлое дыхание Глеба и мой собственный пульс, отдававшийся в висках. История, которую он рассказывал, тянулась сквозь годы, и каждое слово падало, как камень в воду, поднимая мутные волны воспоминаний.

— Мы не помнили, сколько прошло времени, — глухо повторил Глеб, глядя куда-то сквозь стену. — Но спасти Софию не удалось. Оказалось, она была в комнате матери — как раз туда Виктор и бросил ту палку… ту проклятую палку, которую мы тогда схватили, не думая.

Я нахмурилась, чувствуя, как в груди сжимается что-то острое и холодное. Разные эмоции сталкивались внутри — жалость, гнев, непонимание, — но теперь кусочки мозаики действительно начали складываться, образуя пугающую картину.

— Её матери там не было, — Глеб резко поднял на меня глаза, опухшие от слёз, красные, будто он плакал неделями, а не минутами. — Её не было в доме, Елена! Как нам потом сказали, она была где-то в лесу. Что делала, зачем ушла — никто не знает.

Я слушала, боясь пошевелиться, будто любое движение могло спугнуть эту горькую правду, которая наконец прорвалась наружу.

— Когда приехала полиция и скорая, я хотел сразу всё рассказать, — Глеб вдруг резко встал с дивана, схватил со стола стакан и с такой злостью швырнул его в стену, что осколки брызнули во все стороны, звякнув и затихнув на полу. — Чёрт! — выкрикнул он, сжимая кулаки, будто хотел ударить не стену, а собственное прошлое. — Мы скрыли, что причастны к этому! Мы все молчали, как трусы!

Он замер на мгновение, тяжело дыша, а потом, будто силы разом покинули его, рухнул обратно на диван, уронив голову на ладони. Плечи его вздрагивали, слёзы катились по щекам, не останавливаясь.

— Но самое страшное даже не это, — прошептал он, голос дрожал, срывался. — Самое страшное, что нас покрывала вся деревня. Они подтвердили, что дом загорелся сам — просто несчастный случай. Будто сговорились.

Глеб устало провёл ладонью по лицу, стирая слёзы, но они тут же появлялись снова.

— Вся деревня ненавидела эту женщину, — продолжил он, уже тише, но от этого его слова звучали ещё тяжелее. — Они называли её колдуньей с самого начала. Любая беда — засохшая яблоня, убитый скот, дождь, который шёл три дня подряд, — всё это, по их мнению, было её виной. После гибели дочери она не смогла этого вынести. Через пару недель её не стало — она покончила с собой. А перед этим… — он запнулся, будто ему было больно произносить следующие слова, — перед этим она прокляла Вересковый Бор и всех его жителей. А нас — тем более.

Я сидела неподвижно, чувствуя, как холод ползёт по спине, а руки начинают мелко дрожать. Это было не просто старое горе — это было проклятие, которое, похоже, ждало своего часа.

— Прости… Прости, Елена, — снова прошептал Глеб, и голос его совсем ослаб. — Тебя не должно было быть тут. Это мы во всём виноваты. Ты тут ни при чём… Я… я не хотел, чтобы ты узнала это так.

Он уже не мог говорить связно, слова путались, смешивались со всхлипами, а тело вздрагивало от рыданий, которые он столько времени сдерживал.

На ватных ногах я подошла к нему и, не раздумывая, обняла — крепко, но осторожно, будто держала что-то хрупкое, готовое рассыпаться от любого резкого движения. Я не искала слов, потому что никакие слова не могли сейчас ничего исправить. Просто прижимала его к себе, как прижимают ребёнка, когда ему страшно, — без осуждения, без упрёков, просто чтобы он почувствовал, что не один.

Глеб не отстранился. Наоборот, он вцепился в мою кофту, будто это была единственная опора в мире, который рушился вокруг него, и продолжал плакать, выпуская наружу годы вины и страха. А я стояла рядом, гладила его по спине и смотрела в тёмный угол комнаты, где тени казались чуть гуще, чем должны были быть. И думала о том, что теперь мы знаем правду. И что, возможно, именно она и разбудила то, что дремало в Вересковом Бору все эти годы.

— Спасибо, что рассказал, — прошептала я, продолжая гладить Глеба по спине — не торопливо, а так, будто этим простым движением могла забрать хоть часть его тяжести. — Теперь я понимаю, как тебе было тяжело всё это время. Правда понимаю.

Он медленно отстранился, но не отпустил меня — вместо этого взял мою руку, задержал в своей, тёплой и чуть шершавой, и провёл большим пальцем по костяшкам. Движение вышло неожиданно нежным, совсем не похожим на его обычную сдержанность.

— Знаешь, — тихо сказал он, глядя куда-то мимо, будто подбирал слова, которые годами лежали на дне, — я всё это время думал: будь ты рядом тогда, мы бы не свернули на эту дорожку. Ты всегда видела дальше, чем мы. Всегда замечала, когда кто-то вот-вот сорвётся, и просто брала за руку — и становилось легче дышать. Ты была той, кто показывал лучший путь, даже когда мы упрямо шли не туда.

Уголок его губ дрогнул в лёгкой улыбке — едва заметной, будто он сам стеснялся её, словно не имел права на тепло после всего, что скрывал.

Я видела, как он снова приоткрыл рот, будто хотел добавить что-то — личное, то, что не касалось ни тьмы, ни деревни, ни опасности, а только его и меня. Но тут же прикусил губу и замолчал, будто вдруг осознал: сейчас не время для признаний. И пусть он не произнёс ни слова, я всё поняла. От этого внутри стало чуть светлее.

Но это тепло не могло согреть надолго. За стенами дома тьма уже кружила, проверяя, где мы слабее. Я опустила взгляд на рацию, которую всё ещё сжимала в руке всё это время, потом перевела глаза на окно — за стеклом сгущалась непроглядная мгла, и в ней то и дело мелькали силуэты.

— Мы найдём способ выбраться, — сказала я уже не как обещание, а как установку, которую нужно повторять, чтобы она стала правдой. — Обязательно найдём.

Глава 8

Ночь опускалась на Вересковый Бор стремительно, будто кто-то дёргал за невидимые нити, затягивая небо плотной чёрной тканью. После откровений Глеба многое встало на свои места: странные события, и то, как деревня будто сжималась вокруг нас, отрезая пути к отступлению.

Первое, что нам предстояло сделать, — рассказать остальным всё без утайки. Второе — найти способ выбраться. И, возможно, придётся вернуться в дом колдуньи — туда, куда никто не хотел идти даже днём. Там, среди пепла и углей, могла таиться хоть какая-то зацепка, способная объяснить, что происходит с деревней и почему тьма приходит каждую ночь.

Глеб спустя полчаса смог задремать — наверное, впервые за всё время своего пребывания здесь. Его плечи, обычно напряжённые до каменной твёрдости, слегка опустились, дыхание стало ровным. Я сидела на краешке старого кресла, осматривая комнату, и чувствовала себя здесь чужой, хотя знала Глеба с детства. Я ни разу не заходила к нему в гости — сама не зная почему. Может, боялась, что он не захочет. А может, чувствовала, что за этой дверью прячется что-то, к чему я не была готова.

На стеллаже у стены я заметила стопку рамок с фотографиями — их будто специально сняли и убрали с видных мест, спрятали от чужих глаз. Я осторожно достала первую — пыльную, потемневшую по краям. На ней была сестра Глеба: улыбающаяся девочка, слишком светлая для этого места, слишком живая. В её улыбке читалось что-то упрямое, будто она решила не позволять миру себя сломать — и всё же он сломал. Слишком рано.

Я взяла следующую фотографию — не понимая, кто на ней изображён. Скорее всего, его родители. Их никто из нас не видел за всё это время. Следом шли снимки самого Глеба: маленький, с растрёпанными волосами и сбитыми коленками; подросток, уже с тем самым взглядом — насторожённым, словно он знал, что мир не так прост, как кажется; старшеклассник, в котором уже проступала та самая замкнутая сила, что сейчас держала нас всех на плаву.

Фотографий было много, и все разные — кто-то пытался собрать всю его жизнь в одном месте, а потом решил, что не выдержит этого груза. Видимо, Глеб сам убрал их с глаз долой. И я его даже понимала — в какой-то степени. Когда прошлое давит сильнее, чем будущее, проще спрятать его в тень.

Тут рация издала резкий треск. Я осторожно отложила рамку и, чтобы не разбудить Глеба, поднялась на второй этаж. Едва я встала у перил, рация снова зашипела, и в неё ворвался знакомый голос.

— Это Тим. Приём.

Услышав его, я на мгновение расслабилась — будто один знакомый голос мог удержать на краю пропасти. Тут же зажала кнопку.

— Привет, это Елена. У вас всё хорошо?

— Нет… С Кэт что-то не так. Она будто под гипнозом. Совершенно нас не слышит и не реагирует, — голос Тима рвался, то пропадая в помехах, то возвращаясь.

В рации слышался шум: Мел пыталась остановить Кэт, а та рвалась на улицу — не шла, а именно рвалась. Я снова нажала кнопку когда рация замолкла.

— Тим, что у вас происходит?!

Пара секунд тишины, шипение — и потом крики друзей. Тим орал в эфир:

— Чёрт! Она совсем с ума сошла! Не дайте ей выйти! Елена, она нас не слышит!

И тут рацию из моих рук мягко перехватил Глеб. Я даже не заметила, как он поднялся по лестнице — видимо, шум разбудил его.

— Заприте окна и двери! Никто не должен выходить сейчас! — его голос прозвучал как удар грома, чёткий и ясный даже сквозь помехи.

— Легко сказать! Она стала будто сильнее… — донеслось из рации, а затем — глухие удары, крики ребят, пытающихся вразумить Кэт.

А потом — выстрел.

Мы с Глебом переглянулись в немом ужасе. Самые жуткие догадки пронеслись в головах одновременно. Тим всё ещё держал кнопку зажатой, и мы пару минут слушали лишь помехи. Потом — звук разбитого стекла. И снова помехи.

Через минуту шум пропал полностью. Мы стояли неподвижно, надеясь, что Тим снова отзовётся и объяснит всё. Но нет — ни через две минуты, ни через десять.

— Нам нужно… — я подала дрожащий голос, но не успела договорить.

— Знаю, — перебил Глеб. — Только держись рядом и без глупостей.