Игра на выбывание

– Не отвезла?

– Не отвезла, – утвердительно повторила она.

Шемелин облокотился на стол руками и положил подбородок на тыльные стороны сцепленных вместе ладоней. Его взгляд так и продолжал настороженно бродить по Алисе.

– Угу… – многозначительно промычал он и с явным скепсисом добавил: – Говоришь, забыла?

Алиса напряжённо сглотнула. Вот он, момент истины… Перейти к сути прямо сейчас? Страшно. Потом уже не повернёшь всё вспять…

– Ну… – повела она плечом, собирая воедину всю свою храбрость.

Края губ Шемелина вытянулись в стороны, изобразив некое подобие улыбки.

– М-м, – протянул он с сомнением в голосе. – Я подозреваю, что ты компостируешь мне мозги и пытаешься выгородить своего…

– Глупости. Я сказала: он не имеет отношения к этому… инциденту, – расплывчато возразила Алиса.

– Так уж и глупости?

– Чушь. Полнейшая, – припечатала она и закусила губу, поняв, что напрямую угрожать оказалось всё-таки труднее, чем безнаказанно дерзить. Алиса никак не могла решиться пойти в атаку.

Шемелин вцепился в неё взглядом, и этот взгляд больше всего напоминал сомкнувшуюся на её горле зубастую пасть хищника.

– Это он выгораживал меня, – помолчав, Алиса заслонила ладонью лицо. – Я напортачила. Он…

– …пришёл на защиту, как средневековый рыцарь?

– Мне нужно было сразу во всём признаться.

Не то чтобы Алиса откровенно врала – нет, по большому счёту её слова были истинной правдой и только ею; но щёки всё равно отчего-то загорелись огнём от неловкости. Алиса постаралсь завесить их тщательно выпрямленными с утра прядями, чтобы не давать Шемелину лишний повод заподозрить её во лжи, и воровато покосилась на него исподлобья. Взгляд при этом постаралась сделать таким уверенным и невозмутимым, что кого угодно бы проняло – кроме, разумеется, Шемелина.

Все труды её тут же пошли прахом, стоило ему хмуро усмехнуться в ответ на её реплику.

– Ну и ерунда, ей-богу, – хлопнул он по лбу рукой. – Ты вообще понимаешь, чего я от вас хочу?

– Иногда мне кажется, Павел Константинович, что вам просто нужны груши для битья. Но не хочется подозревать вас в таком малодушии.

Шемелин громко стукнул кулаком по столу, и стекло стакана звякнуло, на миг оторвавшись от деревянной поверхности.

– Я и так устал. И злюсь. Не надо делать ещё хуже.

Алиса снова вдохнула побольше воздуха, чтобы запала хватило на всё то, что она собиралась сказать:

– Я же сказала: мне нужно было сразу прийти к вам и всё рассказать…

Но Шемелин, которого эта фраза разгневала ещё в первый раз, и теперь не стал дослушивать, вклинившись в Алисину заготовленную тираду:

– Ты меня совсем за дурака держишь? Он выгораживает тебя, а ты выгораживаешь его, чтобы отец не дал твоему хахалю пинка под зад… Чёрт ногу сломит. Так и знал, что этим всё кончится. Значит так, заруби-ка себе на носу: мне этот бедлам здесь не нужен. Все, кто на меня работает, – он, подняв указательный палец, очертил им в воздухе круг, – ставят перед собой одну-единственную задачу: успех бизнеса. Любые интриги и игры в благородных мушкетёров этому мешают. Вы двое рассказываете мне какие-то сказки, никто из вас не говорит правду, а задержанный груз на таможне, между прочим, могли и изъять из-за того, что вы продолбали все сроки предоставления документов. Ты вообще понимаешь, какие это издержки? И какие неустойки мне пришлось бы выплачивать потом американцам из-за срыва поставки?

– Так вы… – пискнула Алиса, на секунду забыв о своих намерениях, почувствовав вину в едва не случившейся катастрофе, – …всё уладили?

Шемелин побуравил её тяжёлым взглядом несколько секунд.

– Уладил. Пришлось начальника управления дёргать. Представь, каким идиотом я себя чувствовал, когда объяснял генералу, что мой стажёр просто забыл отправить элементарную документацию?

– Значит, всё кончилось хорошо? – выразила Алиса несмелую надежду.

Шемелин крепко сцепил челюсти.

– Нет, Алиса. Ничего хорошего я тут не вижу. Я не могу найти концов, вот что меня раздражает. Если в моей компании что-то происходит, я должен знать об этом всё, что только можно. Я должен знать, кто и когда напортачил, сделал ли он это намеренно или у меня тут развелась толпа идиотов, которые не умеют смотреть в календарь…

– Так дайте же мне сказать, если вам так нужна правда! – воскликнула Алиса, опрометчиво повысив голос на пару тонов.

– Как раз-таки правды я и не могу от тебя добиться. Это твой Иван не выполнил задачу. Чуть не поставил меня на огромные бабки, – раскатисто перекринул её Шемелин. – Ты решила, что если возьмёшь всё на себя, я его не уволю. Но это чушь собачья.

Алиса медленно втянула воздух носом. Пунцовый жар, казалось, покинул щёки и прилил к глазам, застлав взор пеленой гнева. Она припала к бутылочному горлышку, хлебнув ровно так же, как сделал это пять минут назад он: с показной развязностью и не выпуская тяжёлого лица Шемелина из виду.

– Если вы не в той весовой категории, чтобы разобраться лично с моим отцом, Павел Константинович, – процедила она сквозь зубы, выплеснув давно тлевшую внутри обиду, – то не стоит здесь орать на меня. Выглядит… – на мгновение она сцепила челюсти в попытке отыскать словцо поострее и ядовито выплюнула: – жалко.

Шемелин прервал её собиравшуюся стать пламенной речь тихим смехом.

– Жалко?

– Жалко, – повторила она с тем же шипением. – Потому что я могу ему рассказать, как вы пытаетесь свести с ним счёты через меня. И тогда уже я удовольствием погляжу, как он вас…

Не стоило ей на этом моменте замолкать. Не успела придумать, что такое “он вас…” – потому что, в общем-то, не имела представления, что именно мог сделать Коваль Шемелину. Разорить? Словесно выразить неудовольствие? Вежливо попросить быть с Алисой помягче?

Но одно знала точно: по тому, как подчёркнуто снисходительно и властно вёл себя отец в тот день, когда привёл Алису сюда, он точно что-то мог. И Шемелин об этом прекрасно знал.

Но сам Шемелин в её секундной заминке уловил не что иное, как слабость.

– Продолжай-продолжай… – круговым жестом руки подбодрил он Алису, отдавая себе отчёт, что ей нечего было добавить. – Он меня – что?

– Вы меня так и не дослушали, – сказала она и для убедительности встала с его кресла, чуть пошатнувшись от резкой смены положения тела, что вызвало у Шемелина лишь пренебрежительную ухмылку. Он откинулся на спинку своего кресла, словно чувствовал себя хозяином положения.

Алиса тем временем, гордо вскинув подбородок, обошла стол на чуть покачивающихся ногах и присела на его краешек, вытянув ноги. Виски бодро заплескался в бутылке, когда Алиса широко и чуть неосмотрительно взмахнула рукой с зажатым “Чивасом”, который зачем-то прихватила с собой со стола.

Вот чем всё обернулось: Шемелин твёрдо намеревался уволить Ваню, и выход у Алисы был лишь один – так убедительно сыграть роль злодейки, чтобы вывести того из-под удара.

– Ваня не имеет к случившемуся никакого отношения, – наконец, собравшись с разбегающимися мыслями, начала она, – потому что это сделала я. И, как вы верно подметили, не случайно. Просто он об этом совершенно ничего не знал и зря пришёл к вам за меня вступаться. Только спутал мне все планы. Мне нужно было с самого начала прийти и всё вам рассказать, чтобы вы знали, с чем имеете дело.

Раздался громкий звон: она стукнула дном бутылки по столу, чтобы слова звучали убедительней. Или опаснее.

– Что?

– Что слышали, – растянув губы в коварном оскале, снова сказала она. – Можете не сомневаться, Павел Константинович, если вы ко мне сейчас не прислушаетесь, то я снова как-нибудь подпорчу вам жизнь: бумаги какие-нибудь перепутаю, отправлю что-нибудь не туда… Придётся вам опять перед кем-нибудь оправдываться за своих стажёров…

– После таких слов тебе никто не доверит ни одной бумаги, кроме туалетной.

– Подмешаю в кулер слабительного. Работа встанет надолго, – вспомнив Карину утреннюю шутку про труп и прерывание рабочего процесса, которого так боялся Шемелин, нашлась Алиса с решением. – Я могу быть очень изобретательной, вы уж поверьте.

– Вот значит, как, – прокомментировал он, озадаченно помассировав подбородок.

Алиса смотрела на него сверху вниз, и это добавляло уверенности. Грань дозволенного она явно уже перешла, а значит, в опаске оглядываться и сдавать назад не было никакого смысла: теперь нужно идти напролом.

– Вам же самим это всё не нравится, – скрестила она руки на груди. – Я тут порчу вам рабочий процесс… Так вот, примите к сведению: я к вашим рабочим процессам ещё даже не прикасалась. И сегодняшний день может стать либо началом длинной полосы неприятностей, либо… – она всплеснула рукой, возводя мечтательный взгляд к потолку, – концом всех проблем.

– Ты мне сейчас угрожаешь? – уточнил Шемелин, сложив ладони в замок и с любопытством заглядывая ей в лицо. – За то, что я вас с хахалем в отличие от твоего отца в жопу не целую?

– Предельно серьёзно, Павел Константинович, – ехидно подтвердила она, с особенным коварством прищурившись. – Я ведь была здесь, когда папа привёл меня к вам. Вы хотели ему отказать, но не могли. Можете считать меня дурой, но я прекрасно понимаю, что это значит.

Его лицо скривилось, и один уголок губ дёрнулся вверх точно от нервного тика, но вернуть напускное спокойствие Шемелину удалось быстро.

– Ну и что же это значит?

Алисина улыбка стала только шире, наполнившись победоносным ликованием. Будто бы не помня себя, она сделала несколько шагов к креслу, на котором сидел Шемелин, а затем (рассудок и впрямь, должно быть, совершенно помутился, раз она на такое осмелилась) оперлась ладонями на деревянные рукоятки, властно нависнув над собственным начальником. Между их лицами было сантиметров десять – и то, по весьма оптимистичной оценке.

– Это значит, что вам понадобится очень много времени, чтобы убедить своего партнёра в необходимости меня, то есть его дочь, уволить, – чётко проговаривая слова, Алиса пристально посмотрела в его льдисто-голубые глаза. – И придётся вам долго терпеть все мои… Милые шалости. Если не пойдёте на уступки.

Алиса чувствовала его дыхание – мятно-алкогольное с лёгкой примесью запаха табака: Алиса никогда не видела раньше, чтобы Шемелин курил.

До странности приятное чувство заполняло всё её тело. Лёгкость, уверенность, вседозволенность – это Алиса во всех смыслах свысока глядела на развалившийся у подножья небоскрёба город, это перед ней он послушно и заискивающе урчал, это ей принадлежал и ей подчинялся.

И Шемелин тоже должен был подчиниться.

– И когда ты успела стать такой с… – бархатно и приглушённо (Алиса, не будь она так близко, ничего бы не расслышала) сказал Шемелин.

– Сообразительной? – бесстыдно осклабилась она, саму себя не узнавая.

Шемелин только хмыкнул, и глаза его сверкнули насмешливыми искорками. Он сдаваться не спешил – ещё видел шансы на свою победу.

– И это тоже, – согласился он с ней и неплотно сомкнул губы, разглядывая её лицо.

Алисе вдруг стало отчего-то важно, как она сейчас выглядела: не смазалась ли тушь; не испортилась ли в конце длинного дня укладка на голове, превратившись в курчавое гнездо; не размазалась ли, в конце концов, помада – всё это вдруг приобрело чертовски большое значение. Почему-то.

Шемелин молчал, продолжая с ней эту странную игру в гляделки. Молчала и Алиса, почувствовавшая, что сказать сейчас ещё хоть слово – значит, проиграть. Молчание было куда весомей и куда убедительней, чем любое дополнение к уже озвученным ею условиям. Нужно было только придать ещё чуть больше уверенности взгляду, ещё каплю снисходительности, представить, что Шемелин, такой важный и такой грозный, сейчас был в её полной власти.

Отец мог так с ним обращаться. А значит, могла и она. Разве не поэтому она столько лет доказывала, что заслуживает носить его фамилию?

Она чуть подняла подбородок, точно любовалась видом окончательно поверженного противника, но уже спустя секунду пожалела о своём преждевременном торжестве.

Шемелин поднялся резко – так, что откатившееся назад кресло с грохотом смело все остальные выстроенные в ровный ряд стулья на колёсиках. Но куда больше, чем сохранность офисной мебели, Алису в этот момент взволновала её собственная судьба. Она вдруг внезапно снова ощутила бёдрами до боли упирающийся в кожу острый край стола, к которому Шемелин Алису и прижал, теперь уже нависнув над ней почти так же, как Алиса за секунду до этого – над ним.

– Не много себе позволяешь? – пронзительно заглядывая ей в глаза, поинтересовался он с опасно обманчивым дружелюбием.

Алиса приложила все оставшиеся усилия воли, чтобы не моргать. Ей оставалось лишь надеяться, что глаза у неё сейчас не выпучились от страха.

– Я всего лишь озвучиваю вам деловое предложение, – контролируя голос, чтобы он ненароком не дрогнул, выдав её волнение с потрохами, твёрдо отозвалась она. – Довольно выгодное, между прочим.

На нижней поверхности дорогой столешницы наверняка должны были остаться царапины от её ногтей – так сильно она вцепилась в дерево. Шемелин же неторопливо потянулся за оставленной бутылкой виски и, по-прежнему без лишней спешки приложившись к её горлышку, снова посмотрел на Алису, ничего не отвечая.

Его взгляд опустился ниже: сначала к губам, которые Алиса прикусила от предательского волнения, к подбородку, который едва не дрожал, а затем и ниже – непозволительно ниже, как ей показалось в этот момент. Шемелин беззастенчиво и масляно разглядывал её вздымающую от тяжёлого дыхания грудь.

– Прекратите… – начала она сурово, но договорить не смогла: его пальцы жёстко обхватили подбородок Алисы, заставив челюсти сомкнуться.

– Что?

– Прекратите пялиться, – процедила она сквозь зубы, но получилось сдавленно и беспомощно, совсем не так веско, как ей того хотелось.

– Я думал, у нас с тобой весьма… неформальная беседа, – поддел он её, и нагловатый блеск во взгляде стал только ярче. – Раз уж мы перешли к открытым угрозам, можно и приличных людей тут не изображать. Да, Алиса Игоревна?

– А я думала, что вы человек куда более рассудительный, – ввернула ответную колкость Алиса. – Но, кажется, ошибалась.

– Не–ет, Алиса Игоревна, – протянул он мягче, прищурив один глаз. – Ты думала, что я – человек, который поддастся на такой идиотский шантаж. Довольно банальный, между прочим. Вынужден разочаровать: если ты будешь портить мне жизнь, то и я в долгу не останусь, уж поверь. И первым делом начну с твоего дражайшего Ивана.

Сердце в груди ёкнуло: и правда, допустив излишнюю дерзость, она рисковала навлечь на Ваню гнев Шемелина. Нужно было срочно исправлять положение.

– Если вы его уволите, то меня вообще ничего не будет сдерживать, – быстро вставила она.

– Меня тоже, – не остался он в долгу. – Меня сейчас вообще ничего не сдерживает.

– Это не шантаж, – смягчилась Алиса, поняв, что переборщила с напором. Она нервно облизнула сухие губы: остаткам помады, наверное, пришёл конец. – Я же говорю: деловое предложение. Все получат свою выгоду. Вы снова меня не дослушали.

– Пока, Алиса, я слышал от тебя одни угрозы. Предложений не звучало.

Она выхватила из его рук бутылку и с заправским видом глотнула ещё виски. Стоило, наверное, в очередной раз воздержаться от выпивки, чтобы не допускать новых промахов в этих странных переговорах, но во рту ужасно пересохло.

– В конце концов, Павел Константинович, – зажурчал её голос, ставший тоньше и выше, – зачем нам с вами быть врагами? Ни вы, ни я не хотим исполнять волю моего отца. Хоть я и новичок в мире бизнеса, но даже мне предельно ясно, что в этой ситуации мы с вами – союзники.

На смену повелительному тону пришли нотки заискивающие и просящие, но в том невыигрышном положении, в котором она, зажатая между столом и его сильным телом, оказалась, Алисе пришлось понадеяться, что демонстративная доброжелательность задобрит Шемелина хотя бы частично.

С этих слов и нужно было начинать, но Алиса опрометчиво поддалась эмоциональному порыву. И всё пошло наперекосяк, эффекта она добилась ровно обратного от того, которого хотела.

– Так что ты предлагаешь? – заинтересованно поднял брови он, забирая из её рук “Чивас”. – Не томи. Терпение у меня не резиновое.

– Отпустить меня.

– Просто отпустить?

– Да.

– Я и не держу. – Он держал: не позволял ей высвободиться, уперев в стол руки по обе стороны от Алисы и преграждая тем самым путь.

– Не могу же я просто не появляться на рабочем месте.

– Кто ж тебе мешает?

– Папе это не понравится.

– Конечно, не понравится. Но это твои проблемы. Попробуй и ему чем-нибудь поугражать. Я с удовольствием на это погляжу.

– Я не хочу, чтобы он был в курсе.

– Вот как?

– Да. Вы не скажете, и я не скажу. Это в наших общих интересах.

– Предлагаешь выбирать между твоим мелким пакостничеством и нашей с твоим отцом… – он кашлянул, – крепкой дружбой? Вынужден огорчить: я сделаю выбор не в твою пользу. А помимо этого, Алиса, я просто не люблю, когда мне ставят ультиматумы.

Алиса медленно вдохнула пахнущий алкоголем и терпко-древесными нотками парфюма воздух, на миг опустив глаза к его смугловатой шее, и хитро посмотрела из-под полуопущенных ресниц:

– Я не ставлю ультиматумы. Я нагло рассчитываю, что вы пойдёте мне навстречу, помня о нашем с вами давнем знакомстве, – ответила она с оттенком коварства в голосе: надеялась разрядить атмосферу неловкой шуткой, напоминавшей об их былых и вполне хороших отношениях.

И снова раздался его тихий, рождающийся где-то в горле, смех, заставивший Алису пристыдиться. Она сглотнула, уставившись на подёргивающийся кадык, не в силах поднять взгляд к его лицу. Но Шемелин вдруг сам аккуратно подцепил её подбородок пальцами, заставляя посмотреть вверх.

– Сколько тебе было, когда Гарик тебя подобрал? Лет пятнадцать? – Шемелин усмехнулся собственным мыслям.

– Двенадцать.

Он тут же посерьёзнел:

– А я ему говорил, что брать к себе такую взрослую пигалицу – дурная затея. Никогда не знаешь, что вырастет из уличного щенка.

На несколько мгновений Алиса задержала дыхание. Умел он всё-таки нажать на самое больное и выбить почву из-под ног – то тот случай с алкоголем припомнил, то вот теперь поднял сам факт Алисиного удочерения Ковалем, да так образно сравнил с подобранной дворняжкой, что Алисе стало от холодных мурашек на затылке стало не по себе.

Мурашки были холодными, а вот обида от его слов – жгучей. Алиса прикрыла веки и подумала о Ване.

– Так что скажете? – сдержанно осведомилась она, не позволив себе потерять спокойствие. – Мне не придётся здесь торчать, не буду вам лишний раз глаза мозолить. А вы не расскажете об этом отцу. По-моему, все в выигрыше.

– Скажу, что это тоже дурная затея, – не выпуская Алисиного лица из крепкого захвата пальцев, просто ответил он. – И когда Коваль обо всём узнает, то спрашивать будет прежде всего с меня.

– Он ничего не узнает, – упрямо попыталась мотнуть она головой, но рука Шемелина ограничивала свободу движений: вышло лишь несуразно дёрнуться.

– Узнает, – стоял на своём он.

– Нет, – почти рыкнула Алиса.

– Да.

Шемелин сохранял хладнокровие, рассматривая со смесью любопытства и насмешки на лице начавшую распаляться Алису.

Она плотно сжала губы, не отводя от него глаз, и вслепую попыталась выхватить из его рук бутылку, но снова вышла смешная сцена: Алиса лишь несколько раз ухватила пальцами воздух, пытаясь дотянуться до его отведённой в сторону руки.

Она прикрыла глаза, ощутив в сомкнувшейся темноте шаткость плывущего куда-то мира.

– Хватит с тебя, – отрезал Шемелин.

– Я сама решу, – упрямо ответила она.

– Здесь всё решаю я, – криво ухмыльнулся он, не уступая, и демонстративно хлебнул из бутылки, которую Алиса вновь постаралась поймать.

– Не всё, – уязвлённая очередной неудачей, ядовито поправила она. – Я здесь отнюдь не потому, что вы так захотели.

– Да? – его лице стало ещё ближе.

– Коваль так решил, – дёрнула она верхней губой в стремлении задеть его сильнее. – И я тоже Коваль, а значит…

Его указательный и большой палец с силой надавили Алисе на щёки так, что заломило зубы, и от сверкнувших перед глазами искр боли она не смогла закончить фразу.

– Ты всего-навсего пригретая сирота, девочка, – выплюнул он, сократив расстояние между ними до считанных миллиметров. – Сама вылетишь, как пробка, если Коваль так захочет. Думаешь, вытянула счастливый билет и можешь теперь вести себя, как сука? Я его знаю получше твоего, так что поверь: он тебя выкинет и не поморщится, если станешь слишком выпендриваться. Думаешь, я не смогу ему доказать, что все выкрутасы – твоих рук дело? Ошибаешься, малышка. Хочешь устроить мне неприятности? Валяй. Знаешь, как ему потом будет интересно слушать о твоих подвигах?

Алиса прекрасно знала, что он прав, и за эту правоту его сейчас жгуче ненавидела.

Но ещё больше ненавидела себя за то, что не могла ничего возразить и никак оправдаться тоже не могла – по с детства въевшейся в кожу привычке боялась лишнего шагу ступить, лишь бы не расстроить приёмного отца. Иначе путь для неё, бедной-несчастной сироты, открывался только один: обратно туда, откуда Коваль её и вытащил.

Шемелин прекрасно понимал, с какой силой и на какие болевые точки давить, хоть и мало, в сущности, об Алисе знал. Но той скудной информации, что у него имелась, видимо, было достаточно, чтобы привести её в состояние панического оцепенения.

Глаза обожгло подкатившими от бессильной злобы слезами. Она шикнула от боли, изо всех сил борясь с признаками собственной слабости и не позволяя потокам солёном влаги заструиться по горящим огнём щекам.

Зря она в это вписалась, зря повелась на Карино подначивание. Сама ведь понимала, что ничем хорошим это кончиться не должно: Шемелин совсем не тот человек, которому можно выдвигать подобные ультиматумы.

С другой стороны – а был ли у неё сейчас выбор? Либо Ваня лишится работы по её милости и вместе с тем Алиса лишится Вани, либо она сделает хоть что-то, дабы выпутаться из сложившегося положения.

Наверное, будь на её месте Кара, или будь Алиса хоть немного на Кару похожа, имей даже сотую долю её закалки и хладнокровности, то что-нибудь из этого всего бы и вышло. Но Алиса совсем другая.

Алиса – трусиха. И вдобавок к этому обескураживающему факту Алиса не умела бороться с обуревающими эмоциями, если они, как сейчас, перехлёстывали через край.

Со стороны послышался громкий стук стекла поставленной Шемелиным на стол бутылки. Она напряжённо сглотнула образовавшийся под горлом тугой ком.

В кабинете было жарко и тихо, так оглушительно тихо, что тяжёлое дыхание их обоих казалось сейчас громче любой пронзительно воющей пожарной сирены – а она должна была бы сейчас завыть, потому что сам воздух, казалось, вот-вот готов был воспламениться. Искрило между ними – будь здоров.

– Уберите руки, – выплюнула Алиса в попытке вернуть себе если не самообладание, то хотя бы свободу движений.

– Иначе пожалуешься папе? – спросил он с издёвкой.

– Скажу, что вы меня домогаетесь, – злоба, кипевшая в груди, говорила сейчас Алисиным голосом.

– И кто тебе поверит?

Она же, эта кипевшая злоба (ничем иным объяснить это было нельзя), управляла и её собственными руками: Алиса резко рванула на себе верх платья, от чего тонкие лямки упали с плеч и на свет показался простой молочно-белый лифчик.

– Я закричу, Ваня здесь, он услышит и…

– Ну кричи, – уверенно приказал Шемелин.

Алиса набрала в лёгкие воздуха, сама себе не веря, что готова сейчас действительно разразиться громким воплем, но опустившиеся на её рот влажно-щиплющие от алкоголя губы помешали ей осуществить задуманное: донёсшийся из горла звук приглушился, став больше похожим на тихий стон.

Руки, сопротивляясь натиску, упёрлись в твёрдые плечи Шемелина, но ни на йоту не смогли его сдвинуть – казалось, он только прижимался с каждой секундой всё теснее к Алисе. Поцелуй, больше похожий на яростное сражение, продолжался целую вечность – такую долгую и нескончаемую, что кислород в лёгких стал неминуемо кончаться. Её голова уже безвольно откинулась назад, а тщетный упор рук ослаб, когда по её губам требовательно прошёлся горячий язык, от которого Алиса снова ощутила во рту вкус виски.

– Чего не кричишь? – выпустив её на миг, снова с искренним любопытством поинтересовался Шемелин и бесцеремонно спустил тонкую лямку лифчика с её плеча. – Я же домогаюсь. Теперь по-настоящему.

Алисе удалось увернуться от новой его попытки прижаться к её губам, с которых сорвалось жалобное:

– Не надо… – но обрывок фразы беспомощно затих, когда вместо рта его губы опустились на пульсирующую венку на шее, прочертив мокрую дорожку ниже.

Там же вдруг оказалась его ладонь, мягко прошедшаяся от ключиц к челюсти и заставившая Алису снова повернуться лицом к нависающему над ней и тяжело дышащему Шемелину.