ЗВОН СО ДНА

Егор положил трубку и долго смотрел в окно УАЗа.

Ужин. Кто знает, когда Голованов ужинал?

Кирилл. Кирилл уехал, по его словам, в семь. Ужинали ли они вместе? Вряд ли – орали друг на друга.

Он нашёл Кирилла в доме деда. Тот сидел на кухне над пустой чашкой и смотрел в стену.

– Вы ужинали с дедом в субботу?

Кирилл поднял голову.

– Нет. Он гречку варил, когда я уходил. В полседьмого. Мне предложил – я отказался. Сказал: «Поем и лягу». – Кирилл криво усмехнулся. – Не лёг, выходит.

Полседьмого. А вчера говорил – уехал в семь. Егор отметил это про себя, но вслух ничего не сказал.

Пока сварил, пока поел – семь. Плюс два-три часа – девять-десять вечера. Не без двадцати двенадцать. Раньше.

– Спасибо, – сказал Егор.

– За что? – не понял Кирилл.

Егор не ответил.

Лёха Кривцов жил в покосившемся доме у старого причала, в двухстах метрах южнее креста. Двор был завален сетями, вёслами, канистрами, старыми моторами. У забора стояла облезлая белая «Нива» с самодельным фаркопом. На крыльце сидела худая рыжая собака и не лаяла.

Лёха открыл не сразу. Когда открыл – Егор почувствовал запах водки, крепкий, свежий.

– Опять вы, – сказал Лёха.

– Опять я. Можно войти?

– Не прибрано.

– Я не в гости.

Внутри было не прибрано. Очень не прибрано. Бутылки, тарелки с засохшей едой, грязная одежда на стульях. Телевизор работал без звука. Лёха сел на продавленный диван, Егор остался стоять.

– Алексей, – сказал он. – Вы вчера сказали, что в субботу вечером были дома. Спали.

– Ну.

– А ваша соседка, Кукушкина, говорит, что в субботу без десяти двенадцать ночи ваша «Нива» с включёнными фарами стояла на берегу, у старого причала. И вы цепляли трос к какой-то машине. Красной. Застрявшей в грязи.

Лёха молчал. Смотрел в пол.

– Это машина Кирилла Голованова, – сказал Егор. – Красная «Мазда». Другой красной машины в деревне нет. Николай Петрович проверил.

Лёха долго молчал. Потом потёр лицо обеими ладонями.

– Ну, вытаскивал, – сказал он глухо. – И что? Еду мимо, смотрю – сидит в машине, в грязи, по самые пороги. Пьяный в хлам. Музыка орёт. Я его вытащил. Он мне тыщу дал. Уехал.

– Во сколько?

– Без десяти двенадцать. Где-то так.

– Он сказал, сколько там сидел?

– Сказал – с девяти. – Лёха поднял глаза. – Сказал – хотел к деду вернуться, извиниться, поехал по берегу и застрял. Три часа сидел. Пил. Боялся к деду пешком идти. Плакал там, сопли пускал. «Дед меня проклял, дед меня проклял».

Значит, Кирилл не уехал в семь. Кирилл с девяти до без десяти двенадцать сидел в машине у старого причала. В двухстах метрах от креста. От начала косы. От дороги к церкви, по которой в тот вечер пошёл его дед.

– Почему вы мне вчера не сказали?

Лёха дёрнул плечом.

– А вы спрашивали? Вы спросили – где я был вечером. А это ночью было.

– А вы куда ехали без десяти двенадцать?

– Сети проверять, – быстро сказал Лёха. Слишком быстро. – Рыбнадзор днём ездит. Я ночью проверяю. Все так делают.

– На «Ниве»? Сети же у колокольни. У вас там лодка.

Лёха замолчал. Красные глаза метнулись к окну – туда, где за забором, за обрывом, в темноте стояла церковь.

– Я с лодки уже ехал, – сказал он наконец. – Сети проверил – и домой. Ехал мимо – а там этот.

– Вы были у колокольни около полуночи?

Пауза.

– Был.

– И колокол звонил без двадцати двенадцать.

– Ну.

– Вы были в двадцати метрах от него. Вы что-нибудь видели? Кого-нибудь?

Лёха встал. Подошёл к столу, налил полстакана водки из початой бутылки и выпил залпом, не закусывая. Поставил стакан. Руки у него тряслись.

– Никого не видел, – сказал он, не оборачиваясь. – Темно было. Он сам звонил. Сам. Я рядом был – и никого. Он сам.

Егор смотрел на его спину – худую, сутулую, напряжённую, как у собаки, которая ждёт удара.

– Алексей, – сказал он тихо. – Если вы что-то знаете – лучше скажите сейчас. Пока вас не спросили по-другому.

Лёха не обернулся.

– Идите, товарищ майор, – сказал он. – Я устал. Я спать хочу.

Глава 5

Кирилл не стал отпираться. Он сидел на кухне деда, сгорбившись над столом, и смотрел на свои руки – тонкие, бледные, с обкусанными ногтями. Было девять вечера. За окном шёл дождь.

– Да, – сказал он. – Я не уехал. Я соврал.

– Почему?

– Потому что испугался. – Он поднял глаза. – А вы бы не испугались? Деда убили. А я с ним вечером поругался, вся деревня слышала. И у меня долги. Два миллиона четыреста. Крипта. Я в долг брал, думал – отыграюсь. Не отыгрался. Мне коллекторы звонят каждый день. Вы бы на моём месте сказали, что сидели всю ночь в двухстах метрах от того места, где деда убили?

– Я бы сказал, – ответил Егор. – Потому что всё равно узнают. Рассказывайте. По порядку.

Кирилл рассказал.

От деда он ушёл в половине седьмого. Сел в машину. Ехать в Ярославль не хотелось: там ждали коллекторы, пустая съёмная квартира и девушка, которая неделю назад собрала вещи и ушла. У него в машине была бутылка коньяка – вёз деду, в подарок, задобрить. Не задобрил. Он отъехал от дома, остановился на краю деревни, у леса, и стал пить. Прямо из горлышка.

– Часов в девять я решил вернуться. Извиниться. Подумал – подъеду к дому по берегу, там дорога вдоль воды, чтоб соседи не видели. Поехал. А там грязь. Заехал на старый причал – и сел. По пороги. Ни туда, ни сюда. Телефон сел. Я сидел и пил дальше.

– Деда видели?

Кирилл долго молчал.

– Видел, – сказал он наконец. – Он мимо прошёл. С фонарём. По берегу, по тропинке, от своего дома к кресту. Метрах в двадцати от меня. Медленно так. Он с палкой ходил, у него колено. Я узнал его по фонарю. У него такой жёлтый, большой, я ему сам на день рождения дарил.

– Во сколько?

– Не знаю. Без пятнадцати десять. Может, без двадцати. У меня часы на магнитоле. Я посмотрел – девять сорок с чем-то.

– И вы его не окликнули?

Кирилл закрыл лицо руками.

– Не окликнул, – сказал он глухо сквозь пальцы. – Я хотел. Я уже дверь открыл. А потом подумал: он опять скажет, что я никчёмный. Что я весь в отца. Что я ему жизнь испортил. И я закрыл дверь. И сидел. И смотрел, как его фонарь уходит к кресту, а потом вниз, к церкви. А потом я, наверное, заснул. Проснулся – колокол. Бум, бум, бум. Я чуть не умер от страха. А через десять минут фары. Лёха. Вытащил меня. Я уехал в Брейтово, у автостанции в машине поспал. А утром Шилова позвонила.

Он отнял руки от лица. Глаза у него были мокрые.

– Я последний его видел, – сказал он. – Живым. И не окликнул. Понимаете? Если бы окликнул – он бы, может, со мной пошёл. Или я с ним. И ничего бы не было. А я – не окликнул.

Егор молчал. Он видел много раскаяния. Настоящего и поддельного. Он не всегда мог отличить одно от другого. Но это было похоже на настоящее.

Похоже.

– Кроме деда, кто-нибудь ещё проходил?

– Не знаю. Я не смотрел. Я пил.

– Ещё фонари? Люди? Машины?

Кирилл покачал головой.

– Я видел только его фонарь. Больше ничего.

Подполковник Гусев выслушал доклад по телефону из Ярославля, не перебивая. Потом сказал:

– Задерживай.

– Валерий Павлович, он…

– Вершинин, – голос Гусева был усталым и раздражённым. – Внук. Долги два с половиной. Ссора при свидетелях: «Ты мне жизнь сломал». Наследство. Соврал, что уехал. Сидел в двухстах метрах от места убийства три часа, без алиби. Сам признаёт, что видел, как дед шёл к церкви. Пошёл за ним, поругались снова, толкнул, ударил. Потом испугался, вернулся в машину, напился. Что тебе ещё надо? Чистосердечное?

– Мне нужно, чтобы это было правдой.

– Это будет правдой, когда суд скажет. Задерживай на сорок восемь часов. Экспертизу одежды, обуви. Если на нём кровь деда – вопрос закрыт. Если нет – отпустишь. Всё.

Гусев положил трубку.

Кирилла увезли в Брейтово во вторник утром, в половине девятого, на том же грязном «Патриоте». Он сидел на заднем сиденье, бледный, в наручниках, и смотрел в окно на деревню. Люди у магазина провожали машину взглядами. Кто-то крикнул: «Деда убил, гадёныш!» Галина Петровна Зуева, хозяйка магазина, – полная, рыжеволосая, с двойным подбородком и золотыми серьгами – стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и громко сказала соседке:

– Я всегда говорила – этот добром не кончит. Весь в отца.

Егор смотрел, как «Патриот» исчезает за поворотом, и чувствовал во рту вкус железа.

Что-то было не так.

Он не мог сформулировать – что. Всё сходилось. Гусев был прав: мотив, возможность, ложь. Классика. Девяносто процентов убийств совершают родственники. В Брейтовском районе – все сто. Но что-то не давало ему покоя. Царапины на нише в подклете. Свежие, недельной давности. Кирилл приехал в субботу. Он не мог царапать нишу неделю назад. И он не знал про нишу: письмо дьякона лежало в ежедневнике, а ежедневник – в доме, куда Кирилл до субботы не приезжал полгода. Значит, нишу царапал кто-то другой.

И «Никола». Подменённый три года назад. Кирилл в музее не бывал. Ключей не имел.

«Я знаю, кто. Дам шанс покаяться». Внуку, которого дед считал никчёмным? Может быть. Но внук не крал иконы.

Значит – двое? Или – не внук?

Вечером Егор зашёл в музей. В окне мастерской на втором этаже горел свет.

Вера сидела за столом под лампой, склонившись над иконой. Перед ней на подставке стоял «Илья Пророк в огненной колеснице» – яркая, нарядная, красно-золотая икона, на которой седобородый пророк мчался на небо в колеснице, запряжённой огненными конями. Вера держала в руке ультрафиолетовый фонарик и не обернулась, когда он вошёл.

– Проходите, – сказала она. – Только дверь закройте. Свет.

Он закрыл дверь. Комната погрузилась в темноту, и в фиолетовом луче фонарика проступила икона: неровный зеленоватый свет лака и тёмные пятна.

– Тоже, – сказала Вера. – Новодел.

Она выключила фонарик и включила обычную лампу. Лицо у неё было серым, усталым. Под глазами – тени.

– «Илья» – новодел, – сказала она. – «Покров» – новодел. «Деисус» – новодел. Четыре. Все четыре, которые Пётр Ильич записал в ежедневник. Он как будто знал. – Она потёрла глаза. – Это четыре самые ценные иконы в коллекции, Егор Андреевич. Кроме них, тут в основном девятнадцатый век, поздние, крестьянские, недорогие. А эти четыре – семнадцатый век, ярославская школа. Каждая на аукционе – от трёх до восьми миллионов. Вместе – двадцать. Может, больше.

– Двадцать миллионов, – повторил Егор.

– И ещё. – Вера взяла со стола лупу и протянула ему. – Смотрите. Вот здесь, на нимбе Ильи. И вот здесь, на крыле ангела в «Деисусе». И на «Николе». Видите?

Егор наклонился. Под лупой, в золоте нимба, среди мелкого орнамента, был выцарапан крошечный значок. Буква «Д», вписанная в круг. Размером с булавочную головку.

– Подпись, – сказала Вера. – Иконописцы иногда так делают. Тайно. Чтобы потом знать, что это их работа. Чтобы никто не выдал их работу за старинную – или, наоборот, чтобы гордиться, что выдали. Не знаю. Но это подпись. Один и тот же мастер написал все четыре.

– Кто такой «Д»?

– Не знаю. Иконописцев в России тысячи. Я могу поспрашивать коллег. Может, кто-то узнает.

– Поспрашивайте.

Он сел на табуретку у стены. Вера выключила лампу над столом, оставив только маленькую настольную. Мастерская погрузилась в полумрак, в котором поблёскивали золотые нимбы, а со стен смотрели строгие тёмные глаза святых.

– Кирилла увезли, – сказала Вера.

– Да.

– Вы думаете, это он?

– Я думаю, что он сидел в машине пьяный, в двухстах метрах от церкви, видел, как дед идёт туда, – и не окликнул.