ЗВОН СО ДНА

Анна Ветрова

ЗВОН СО ДНА

Глава 1

Телефон зазвонил в семь пятьдесят утра, в воскресенье, и Егор Вершинин понял, что это не к добру, ещё до того, как взял трубку. В Брейтове по воскресеньям никто никому не звонил в такую рань. В Брейтове по воскресеньям вообще ничего не происходило: за десять дней командировки Егор успел в этом убедиться.

– Вершинин, – сказал он.

– Товарищ майор, дежурный Лопатин. Тут из Затопья звонили. Участковый Сомов. У них утопленник.

– Утопленник – это к полиции.

– Сомов говорит – не просто утопленник. У него голова пробита. И это Голованов. Пётр Ильич. Который музей.

Егор сел на кровати. Гостиничный номер на втором этаже районной гостиницы «Моложане» был узким, как пенал, с обоями в мелкий цветочек и видом на автостанцию. За окном шёл мелкий серый дождь.

– Подполковник Гусев в курсе?

– Подполковник Гусев в Ярославле до понедельника. Сказал, раз вы у нас по особо важным – вам и ехать.

Егор усмехнулся. Особо важные. Его прислали в Брейтово «на усиление» после того, как он на совещании в областном управлении сказал заместителю руководителя всё, что думал о прекращённом деле по пожару в Тутаеве. Усиливать здесь было некого и нечего: две кражи, драка у клуба, браконьеры. Егор понимал, что это ссылка. Ссылку обещали на месяц. Десять дней прошли.

– Сколько до Затопья?

– Двадцать пять километров. Только дорога, товарищ майор… Вы на своей поедете? Не надо на своей. Сомов сказал – он вас на повороте у Прозорова встретит на УАЗе. После Прозорова на легковой не пройти.

Через сорок минут Егор уже трясся по раскисшей грунтовке в старом серо-зелёном УАЗе. Свою серую «Октавию» он оставил у магазина в Прозорове: Сомов посмотрел на неё, вздохнул и сказал, что дальше её придётся тащить трактором.

Участковый был невысоким, плотным, с седыми усами, в форменной куртке поверх свитера. Руки у него были большие, красные, рыбацкие. Он вёл машину молча, объезжая ямы с бурой водой, и только на середине дороги сказал:

– Пётр Ильич меня в пятом классе учил. Историю. Двойку ставил за Куликовскую битву.

– Давно вы его знали.

– Всю жизнь. – Сомов помолчал. – Его все всю жизнь знали.

– Что случилось?

– Лёха Кривцов нашёл. Рыбак наш. Утром сети проверял – там, у церкви. Позвонил мне в семь сорок две. Пётр Ильич лежит на ступеньках паперти, лицом в воду. Воды там – сантиметров сорок у нижней ступеньки. А на затылке рана. Я его не трогал. Только пульс проверил. Холодный уже. Я там Лёху оставил, чтоб никто не подходил.

– На ступеньках паперти? – переспросил Егор. – Церковь же затоплена.

Сомов посмотрел на него искоса.

– Вы не здешний, товарищ майор.

– Ярославский.

– Тогда сейчас увидите.

Дорога вынырнула из леса, и Егор увидел.

Водохранилище лежало впереди серой бескрайней равниной, сливаясь на горизонте с таким же серым небом. Но берег был не там, где ему полагалось быть. Вода отступила далеко, на сотни метров, обнажив широкую полосу бурого ила, песка, мокрых коряг и чего-то ещё – чего-то, что Егор не сразу понял. Прямоугольники. Ряды тёмных прямоугольников, уходящих от берега в воду. Фундаменты. Кирпичные и каменные фундаменты домов, выступающие из ила на полметра, на метр. Между ними тянулась светлая полоса – дорога. Старая мощёная дорога, булыжник которой блестел под дождём. Она уходила от берега прямо в водохранилище, как будто приглашала идти по ней.

А в конце дороги, далеко, в шестистах метрах от берега, из воды поднималась церковь.

Белая, облупленная, без куполов, с пустыми чёрными окнами. Рядом с ней – колокольня, высокая, узкая, с проломленной крышей. Обе стояли посреди серой воды, как два корабля, севшие на мель. Только сейчас под ними была не вода, а земля. Мокрая, бурая, вязкая земля.

Егор смотрел и не мог отвести глаз.

– Ильинский Погост, – сказал Сомов. – Село было. Его в сорок первом затопили, когда плотину в Рыбинске закрыли. Две тысячи человек выселили. Дома кто разобрал и увёз, кто сжёг. Церковь не тронули – не успели или не захотели. Так и стоит. Обычно вода у неё до окон. Туристы на лодках приезжают фотографировать. А в этом году лето сухое, осень сухая, воду с плотины сбрасывают – вот и вылезло всё. Такого со времён затопления не было. Старики говорят – в семьдесят втором так же было, но меньше. А сейчас вон – вся деревня наружу. И кладбище.

– Кладбище?

– Вон там, правее. Кресты, плиты. Где не смыло.

Егор вспомнил. Вспомнил так отчётливо, что на секунду перестал слышать мотор УАЗа.

Бабушка. Анна Степановна Вершинина, урождённая Кузнецова. Маленькая, сухая, в синем платке, на кухне в их ярославской хрущёвке. Она пекла пироги с капустой и рассказывала, а он, восьмилетний, сидел на табуретке и слушал. «Я из Ильинского Погоста, Егорушка. Из-под воды. Нас в сорок первом выселили, мне десять лет было. Мамка плакала, а мы с братом радовались – в город едем. А ночью, последней, колокол звонил. Его снимали, а он сорвался. Упал в воду. Как будто сам прыгнул. И потом, все годы, говорили – он звонит со дна. Перед бедой. Перед смертью. Кто услышит звон со дна – того вода к себе зовёт».

Бабушка умерла семь лет назад. Он так и не съездил с ней посмотреть на её затопленное село. Она просила, а он всё откладывал. Работа.

– Товарищ майор?

– Да. Едем.

Затопье оказалось длинной деревней, вытянутой вдоль высокого берега: сотня домов, половина заколочена, вторая половина – крепкие, крашеные, с огородами и сараями. В центре – магазин, клуб, старое двухэтажное здание из красного кирпича с вывеской «Музей Мологского края». На северном краю, у самого обрыва, за новым забором из сосновых досок, – большой бревенчатый дом с резными наличниками, несколько домиков поменьше и вывеска с затейливыми буквами: «Мологская пристань. Гостевой дом. Рыбалка. Баня. Экскурсии».

Сомов остановил УАЗ у большого деревянного креста на краю обрыва. Крест был новый, из тёмного дуба, с табличкой: «Жителям Мологского края, покинувшим родные места. 1941–1947».

У креста стояли люди. Человек пятнадцать: женщины в куртках и платках, двое мужиков в камуфляже, несколько стариков. Они молчали и смотрели вниз, на косу, на церковь. Когда УАЗ остановился, они обернулись.

– Расходимся, расходимся, – сказал Сомов, вылезая. – Нечего тут.

Никто не разошёлся.

Вниз с обрыва вела деревянная лестница. От лестницы начиналась коса – та самая старая дорога, которую Егор видел издалека. Вблизи она оказалась шире, чем казалась: метров восемь, и булыжник местами был покрыт слоем ила, местами – чистый, вымытый, чёрный. По обе стороны тянулись фундаменты. Егор шёл по середине дороги и смотрел на них. Вот здесь был дом. Вот печь – осевшая груда кирпичей с остатками чугунной плиты. Вот крыльцо: три каменные ступеньки, ведущие в никуда. Вот колодец – круглый сруб, полный чёрной воды.

Где-то здесь был и бабушкин дом. Она говорила – третий от церкви, с правой стороны.

– Сапоги у вас хорошие? – спросил Сомов.

– Нормальные.

– Ближе к церкви будет по щиколотку. Там вода ещё стоит.

Ближе к церкви действительно было по щиколотку. Дорога спускалась чуть ниже, и в углублениях стояла вода – мутная, холодная, с плавающими листьями. Церковь выросла перед ними: огромная, белая, с потёками ржавчины и зелени по стенам. На высоте человеческого роста по всему фасаду тянулась тёмная полоса – след многолетней воды. Выше полосы штукатурка была белой. Ниже – бурой, облезлой, с выступающим кирпичом.

Паперть – широкое каменное крыльцо с пятью ступенями – вела к западным дверям. Дверей не было: чёрный пролом. На нижней ступеньке, наполовину в воде, лежал человек.

Рядом стоял мужик в высоких рыбацких сапогах и брезентовой куртке, худой, небритый, с красными глазами. Он курил, держа сигарету в кулаке, и смотрел не на тело, а куда-то в сторону, на колокольню.

– Лёха, – сказал Сомов. – Майор Вершинин. Из Следственного комитета.

– Здрасьте, – сказал Лёха, не поворачивая головы.

Егор подошёл к телу.

Пётр Ильич Голованов лежал лицом вниз, головой к воде, ногами к дверям церкви. Как будто вышел из церкви, споткнулся на ступеньках и упал вперёд. Пожилой, худой, в старом коричневом пальто и резиновых сапогах. Седые волосы, редкие на макушке, слиплись. На затылке, чуть правее середины, – рана. Не очень большая. Рваные края, запёкшаяся кровь, которую вода размыла, но не смыла до конца. Лицо – в воде. Руки – вдоль тела, одна подвёрнута под живот.

Рядом, на второй ступеньке, лежал фонарь. Большой, жёлтый, аккумуляторный, с разбитым стеклом.

– Вы его переворачивали?

– Нет, – сказал Сомов. – Пульс на шее пощупал. И всё.

– А вы? – Егор повернулся к Лёхе.

Лёха дёрнул плечом.

– Я что, дурак? Я его увидел – и сразу Петровичу звонить.

– Во сколько вы его увидели?

– Полвосьмого. Я сети ставлю там, за колокольней. Каждое утро снимаю. Иду – а он лежит.

– Вы каждое утро здесь ходите?

– Ну.

– И вчера вечером?

Лёха впервые посмотрел на него. Глаза были мутными, воспалёнными. От него пахло вчерашним перегаром.

– Вечером я дома был. Спал.

Егор присел на корточки у тела. Ступени были мокрые, скользкие, с налётом зелёного ила. Он посмотрел на них. Посмотрел на фонарь. Посмотрел на рану.

Такую рану можно получить, если упасть затылком на камень. Но человек, упавший затылком, лежит на спине. А Пётр Ильич лежал лицом вниз.

Если он упал вперёд, то ударился бы лбом или лицом. А рана была на затылке.

– Следов вокруг много? – спросил он.

– Ночью дождь шёл, – сказал Сомов. – С полвторого, мелкий, до самого утра. Ил размыло. Наши с Лёхой следы есть. Ещё чьи-то – не разберёшь. Тут же в последние недели полдеревни ходит. Туристы. Ребятня. Все смотреть ходят.

Егор встал. Огляделся.

Церковь возвышалась над ним, тёмная, молчаливая. Слева, в двадцати метрах, стояла колокольня – прямо в воде, по колено. Вода вокруг неё была тёмной, неподвижной. А чуть дальше колокольни, к востоку, из воды торчало что-то большое, зеленоватое, округлое – как спина огромной черепахи. Металлическое. Покрытое ракушками и водорослями.

– Это что?

Сомов проследил его взгляд.

– Колокол, – сказал он. – Илья. Главный колокол. Его в сорок первом снимать стали, а он сорвался и упал. Так и лежит. Раньше на глубине был, водолазы приезжали, смотрели. А сейчас вон – край торчит.

– Звонил он, – сказал вдруг Лёха.

Егор обернулся.

– Что?

– Ночью звонил. Илья. – Лёха смотрел на колокол, и лицо у него было серым. – В полночь почти. Три раза. Вся деревня слышала. Спросите кого хотите.

– Колокол, который лежит на боку в воде, – сказал Егор, – звонил?

– Звонил, – тихо сказал Сомов.

Егор посмотрел на участкового.

– Вы тоже слышали?

Сомов кивнул.

– Я у Багровых был, на дне рождения. Мы все слышали. Без двадцати двенадцать. Бум… бум… бум. Низко так. Аж стёкла дрогнули. Алла Викторовна ещё сказала: «Это Илья». И все замолчали.

– Перед смертью звонит, – сказал Лёха. – Все знают. Кто звон со дна услышит…

Он не договорил. Отвернулся и сплюнул в воду.

Егор снова посмотрел на колокол. Зелёная медная спина, облепленная ракушками. Вода плескалась у её края. Ни верёвки, ни языка, ни звонаря.

«Кто услышит звон со дна – того вода к себе зовёт».

– Николай Петрович, – сказал он. – Вызывайте эксперта из Брейтова. И судмедэксперта. Тело не трогать до их приезда. Вокруг церкви никого не пускать. Это убийство.

Сомов не удивился. Он только снял фуражку, провёл ладонью по седым волосам и надел её снова.

– Я так и думал, – сказал он. – Пётр Ильич сюда не гулять ходил. Он к церкви ходил с августа, как вода ушла. Каждый день почти. Что-то искал там. В подклете. Никому не говорил – что.

– Подклет – это подвал?

– Подвал. Под алтарём. Там пролом в стене, с северной стороны. Раньше всегда под водой был. А сейчас – сухо.

Егор подошёл к пролому в западной стене и заглянул в церковь. Внутри было темно, сыро, пахло илом и гнилью. Пол – слой бурой грязи, в которой поблёскивали осколки стекла и черепки. Стены – облупленные, в разводах. А на стенах, высоко, над полосой многолетней воды, проступали лица. Тёмные, едва различимые лики святых, глядевшие на него сверху огромными пустыми глазами.

Егору стало не по себе. Он не верил ни в бога, ни в чёрта, ни в звонящие колокола. Он верил в протоколы, отпечатки и показания свидетелей. Но сейчас, стоя в проломе затопленной церкви, под взглядом этих полустёртых глаз, он почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Он вернулся к телу. Лёха всё ещё стоял рядом и курил новую сигарету.

– Алексей, – сказал Егор. – Вы сказали, что каждое утро ставите сети за колокольней. У вас там лодка?

– Ну. У колокольни привязана.

– Ночью вы её не брали?

Пауза. Короткая, на полсекунды. Но Егор её заметил.

– Не брал, – сказал Лёха. – Говорю ж – спал.

– Хорошо. Вас допросят позже. Никуда не уезжайте.

Лёха кивнул и пошёл прочь по косе, к берегу. Шёл он быстро, не оглядываясь, засунув руки глубоко в карманы куртки.

Егор посмотрел ему вслед. Потом – на берег. С обрыва, от креста, на них по-прежнему смотрели люди. Маленькие тёмные фигурки на фоне серого неба. Среди них выделялась одна – высокая женская фигура в белом. Белый пуховик с капюшоном, отороченным пушистым светлым мехом. Женщина стояла чуть в стороне от остальных и смотрела на церковь, прижав руку к груди.

– Кто это в белом? – спросил Егор.

– Алла Викторовна, – сказал Сомов. – Багрова. Хозяйка «Пристани». Пётр Ильич ей как отец был. Она ему с музеем помогала. Казначеем у него была.

Женщина в белом повернулась и медленно пошла прочь от обрыва. Остальные расступились перед ней.

Дождь усилился. Он стучал по воде у ступеней паперти, по спине мёртвого учителя истории, по медной спине колокола, который ночью звонил со дна.

Егор поднял воротник куртки и подумал, что ссылка, кажется, закончилась.

Глава 2

Эксперты приехали в половине первого на старом «Патриоте» районного отдела, забрызганном грязью до самой крыши. Криминалист Шуваев, молодой, сонный, с огромным кофром, и судмедэксперт Тамара Ильинична Рябова – крупная женщина лет пятидесяти пяти в болотных сапогах и вязаной шапке с помпоном. Рябова прошлёпала по косе к церкви, не глядя по сторонам, присела у тела, приподняла голову покойного обеими руками в перчатках и долго смотрела на рану.

– Ну что, – сказала она наконец. – Сам он так не мог. Лежал бы на спине. Ударили сзади. Чем-то тяжёлым и неровным. Камень, кирпич, железяка с острым краем. Один удар. Потом, похоже, он упал лицом вниз, в воду. Был без сознания – и захлебнулся. Это я на вскрытии скажу точно, есть ли вода в лёгких.

– Время?

– Ох, майор. Вода холодная, восемь градусов. Ночью плюс четыре. Окоченение полное. Вчера вечером. От девяти до часу ночи. Точнее не скажу, пока не вскрою. И после вскрытия тоже не скажу точнее, не надейтесь.

– Колокол звонил без двадцати двенадцать, – сказал Сомов.

Рябова посмотрела на него поверх очков.

– Николай Петрович, ты взрослый мужик. Колокол. Ты ещё скажи – русалки.

– Я сам слышал.

– Мало ли что ты слышал. – Она встала, отряхнула колени. – Забирайте. В Брейтово, ко мне. Завтра к обеду будет заключение.

Тело уложили в чёрный мешок и понесли по косе к берегу. Четверо мужиков из деревни несли его на носилках, увязая в иле, и люди у креста снимали шапки, когда носилки проплывали мимо. Шуваев фотографировал ступени, фонарь, пролом в стене. Потом нашёл на нижней ступени, у самой воды, бурое пятно, которое дождь не успел смыть, и долго соскребал его в пробирку.

– Орудие поищите, – сказал Егор. – Камень, кирпич. Всё, на чём может быть кровь.

Шуваев посмотрел вокруг. На тысячи кирпичей, обломков, камней, раскиданных по косе, по фундаментам, по дну.

– Товарищ майор, – сказал он жалобно.

– Знаю. Ищите вокруг паперти. Метров двадцать. И в воде у ступеней.

В подклет Егор спускаться не стал: Сомов сказал, что пролом узкий и без фонаря и верёвки туда лучше не лезть. «Завтра, – решил Егор. – Сначала люди. Потом подвалы».

Он поднялся по лестнице на обрыв. Люди у креста разошлись, остались только двое: высокий старик в кепке и маленькая сгорбленная старуха на лавочке. Старуха сидела, положив обе руки на палку, в чёрном пальто и тёмно-синем платке, повязанном низко на лоб. Лицо у неё было тёмным, сморщенным, как печёное яблоко, а глаза – светлыми, почти прозрачными, по-детски внимательными. Она смотрела на Егора.

– Здравствуйте, – сказал Егор.

– Здравствуй, – сказала старуха. Голос был тихим, но ясным. – Ты из милиции?

– Из Следственного комитета.

– Всё одно. – Она помолчала. – Петю убили?

Егор не ответил. Старуха кивнула, как будто он ответил.

– Илья звонил, – сказала она. – Я слышала. Я всегда слышу. Я его ещё девчонкой слышала, когда он на колокольне висел. Он у нас один такой был – на всю Мологу. Его за двадцать вёрст слыхать было. Звонарь у нас был, дядя Ваня Кузнецов, он в него бил на Пасху – так у баб тесто в квашне поднималось.

Кузнецов. Егор вздрогнул.

– Вы из Ильинского Погоста?

– Оттуда. – Старуха кивнула в сторону церкви. – Вон там мой дом стоял. Левее, у колодца. Видишь колодец? От него четвёртый. Сорокина я. Матрёна Кузьминична. Девяносто четыре мне. Я одна осталась, кто там жил. Больше никого.

– Кузнецовых вы знали? – Егор сам не понял, зачем спросил.

Матрёна Кузьминична посмотрела на него внимательнее. Долго. Её прозрачные глаза скользнули по его лицу: лоб, брови, нос, подбородок.

– Знала, – сказала она медленно. – Их там много было. Дядя Ваня, звонарь. И Стёпа, брат его, кузнец. У Стёпы дети – Колька и Анютка. Анютка со мной в одном классе была. Беленькая. Смешливая. – Она помолчала. – А тебе зачем?

– Моя бабушка, – сказал Егор, – Анна Степановна Кузнецова. Тысяча девятьсот тридцать первого года рождения. Из Ильинского Погоста.

Старуха долго молчала. Потом протянула руку – сухую, лёгкую, как птичья лапка, – и коснулась его щеки. Пальцы были холодными.

– То-то я смотрю, – сказала она. – Глаза Анюткины. И брови. Живая она?

– Умерла. Семь лет назад.

– А я вот живу. – Матрёна Кузьминична убрала руку. – Зачем – не знаю. Бог не берёт. Илья не зовёт. Всех зовёт, а меня – нет. – Она вздохнула. – Иди, внук Анюткин. Работай. Петю жалко. Хороший был. Добрый. Упрямый только. Всё тайны искал. Вот и нашёл.

– Какие тайны?

Но старуха уже отвернулась и смотрела на церковь, и Егор понял, что больше она ничего не скажет. По крайней мере, сейчас.

Сомов ждал его у УАЗа.

– Вам где-то жить надо, – сказал он. – Если тут останетесь. В Брейтово каждый день не наездишься. У меня дом маленький, я с женой и тёщей. Гостиница у нас одна – «Пристань». У Багровых. Алла Викторовна сказала, у неё домик свободный есть.

– Она уже знает, что я остаюсь?

– Тут все всё знают, товарищ майор. – Сомов вздохнул. – Деревня.

Гостевой дом «Мологская пристань» оказался большим и красивым: главный дом из толстых, медово-жёлтых брёвен, с высоким крыльцом и резными наличниками, четыре гостевых домика поменьше, баня у самой воды под обрывом, лодочный причал, мастерская, навес для снегоходов. Всё – новое, ухоженное, дорогое. Посреди двора стояла красная металлическая бочка, переделанная в мангал, и на ней ещё лежали вчерашние шампуры.

Алла Викторовна Багрова встретила их на крыльце. Белого пуховика на ней уже не было: она была в тёмно-сером шерстяном платье и вязаной шали на плечах. Лет сорок, высокая, стройная, с гладко зачёсанными тёмными волосами, уложенными в низкий узел. Лицо – спокойное, правильное, без косметики, с чуть покрасневшими веками. Красивая. Такой спокойной, неброской красотой, которая не сразу бросается в глаза, но потом не отпускает.

– Егор Андреевич, – сказала она. Голос был низким, грудным, мягким. – Проходите. Николай Петрович, и вы. Я чай поставила.

В большой столовой главного дома было тепло и пахло пирогами. Длинный дубовый стол, лавки, покрытые домоткаными половиками. Русская печь, выбеленная, с изразцами. На стенах – иконы. Штук шесть или семь, в простых деревянных киотах, тёмные, старинные на вид. Над столом – чёрно-белые фотографии в рамках: затопленная Молога, люди на телегах, церковь с куполами.

– Это всё копии, – сказала Алла, перехватив его взгляд. – Иконы. Заказные. Мы с Тимуром хотели, чтобы было по-настоящему, как в старой мологской избе. Гости любят. Фотографии – подлинные, из музея, Пётр Ильич дал переснять.

Она разлила чай по толстым глиняным кружкам. Поставила на стол блюдо с пирогами. Руки у неё были красивыми, с длинными пальцами и коротко подстриженными ногтями. Руки, которые много работают.

– Простите, я сейчас… – Она села и прижала пальцы к глазам. – Я ещё не могу. Пётр Ильич для меня… Я когда сюда приехала, двенадцать лет назад, никого не знала. Он первым пришёл. Принёс банку мёда. Сказал: «Вы теперь мологжанка, Алла Викторовна. Это навсегда». Он меня в музей привёл. Научил всему. Я у него казначеем была. Ну, громко сказано – казначеем. Взносы собирала, гранты писала, экскурсии водила.

– Экскурсии?

– Мистические туры, – Алла слабо улыбнулась. – «Тайны затопленной Мологи». Для туристов. Легенды, призраки, звон из-под воды. Пётр Ильич ворчал, говорил – балаган. Но деньги шли в музей. На реставрацию.

– Расскажите про вчерашний вечер, – сказал Егор.

Алла кивнула.

– У Тимура был день рождения. Сорок восемь. Мы собрали гостей. Немного, человек десять. Отец Сергий, наш батюшка. Вера Сергеевна Ланская, реставратор из Ярославля, она у нас в музее работает с августа. Николай Петрович. – Она кивнула на Сомова. – Галина Петровна из магазина, она позже пришла, после закрытия. Вадим Борисович Штерн, он у нас живёт, гость, из Москвы. Котовы, пара из Рыбинска, рыбаки, тоже у нас живут. Ну и мы с Тимуром.

– Пётр Ильич?

– Я его приглашала. Сама звонила утром. Он сказал – нездоровится, не придёт. – Алла помолчала. – Голос у него был… усталый. Я подумала – давление.

– Во сколько вы ему звонили?

– Он мне звонил, – поправилась Алла. – Утром, часов в девять. Спрашивал, не могу ли я помочь в понедельник с отчётом по гранту. А я пригласила его на вечер. Он отказался.

– Кто когда уходил с праздника?

Алла задумалась.

– Отец Сергий ушёл рано, в полдесятого. Ему служить утром. Вера Сергеевна – вскоре после него, у неё голова болела. Остальные сидели допоздна. Мужчины в баню ходили, в одиннадцать. Ну и… – Она запнулась. – В без двадцати двенадцать все услышали. Звон. Три удара.

– Вы сказали: «Это Илья».

Алла посмотрела на Сомова, потом на Егора.

– Сказала, – тихо призналась она. – Я его узнала. Я его один раз уже слышала, в августе, когда вода только начала уходить. Ночью. Один удар. Подумала – приснилось. А вчера все слышали. Все.

– Вы верите, что колокол звонит сам?

Алла долго смотрела в кружку.

– Я двенадцать лет рассказываю туристам, что он звонит сам, – сказала она. – И двенадцать лет не верила. А вчера… Я не знаю, Егор Андреевич. Я не знаю, во что я теперь верю.

На крыльце хлопнула дверь. В столовую вошёл мужчина – крупный, плотный, коротко стриженный, с тяжёлым квадратным лицом и чёрными бровями, сросшимися на переносице. В свитере и камуфляжных штанах. От него пахло бензином и табаком.

– Тимур, – сказала Алла. – Мой муж. Тимур, это майор Вершинин.

Багров посмотрел на Егора. Протянул руку. Рукопожатие было крепким, коротким, неприязненным.

– Знаю, – сказал он. – Вся деревня знает. Будете у нас жить?