ЗВОН СО ДНА

– Если не возражаете.

– Алла не возражает, – сказал Тимур. – Значит, и я не возражаю. Только у меня просьба, майор. Мои гости приехали отдыхать. Рыбачить. Не надо их по допросам таскать. Котовы завтра уезжают. Штерн – человек солидный. Им эти ваши протоколы…

– Ваши гости – свидетели, – сказал Егор. – Я их допрошу. Сегодня. Котовы уедут, когда я разрешу.

Тимур побагровел. Его тяжёлые брови сдвинулись ещё ближе.

– Вы тут недавно, майор, – сказал он. – Я тут десять лет. Я этот дом своими руками…

– Тимур, – мягко сказала Алла.

Он замолчал. Посмотрел на жену. Потом махнул рукой и вышел, громко хлопнув дверью.

– Простите его, – сказала Алла. – Он не со зла. У него сейчас трудно с делами. Банк. А тут ещё это. И Пётр Ильич… Они с Тимуром ссорились. Из-за берега. Тимур хотел землю у музея выкупить, под причал для катеров. А Пётр Ильич не отдал. Но Тимур его уважал. Правда.

Егор записал в блокнот: «Багров – земля – конфликт». И подчеркнул.

Котовых он допросил в их домике: пожилая пара, муж с женой, оба пенсионеры, бывшие инженеры с Рыбинского моторного завода. Они приезжали в «Пристань» каждую осень на щуку. Вчера сидели за столом с семи вечера и до часу ночи, никуда не выходили, разве что на крыльцо да в баню. Звон слышали. Испугались. Жена плакала. Ни о каком Голованове они не знали, кроме того, что «у вас тут музей, мы ходили в прошлом году».

Штерн принял его в своём домике, номер два, в шёлковом халате поверх свитера. Невысокий, полный, с аккуратной седой бородкой и умными, чуть насмешливыми карими глазами за очками в тонкой золотой оправе. На столе у него стоял ноутбук, лежали каталоги аукционов, стояла бутылка дорогого коньяка.

– Вадим Борисович Штерн, – представился он. – Искусствовед. Коллекционер. Москва. Приехал порыбачить и посмотреть на затопленную Мологу. Говорят, такого больше не увидишь. Вода вернётся – и всё уйдёт ещё лет на пятьдесят.

– Вы рыбачите?

– Пытаюсь. – Штерн улыбнулся. – Без особого успеха.

– Вы были знакомы с Головановым?

– Был в музее. Дважды. Интересная коллекция. Иконы, утварь, документы. Пётр Ильич мне всё показал. Очень знающий человек. Жаль. Очень жаль.

– Вчера вечером вы выходили из-за стола?

Штерн чуть помедлил.

– Выходил покурить. На причал. Минут на двадцать-тридцать. Около десяти. Там красиво: вода, церковь в темноте. Потом вернулся.

– Кого-нибудь видели?

– Никого. Темно было. Тихо. – Он снял очки и протёр их краем халата. – А потом, в полночь, этот звон. Знаете, майор, я тридцать лет занимаюсь церковной стариной. Я слышал сотни колоколов. Но такого – никогда. Как будто из-под земли.

Когда Егор вышел из домика Штерна, уже темнело. Над водохранилищем висели низкие тучи, и сквозь них пробивалась бледная красная полоска заката. Церковь на косе стояла чёрным силуэтом. Колокольня рядом с ней – как поднятый палец.

У калитки «Пристани» его ждала женщина.

Невысокая, в тёмно-зелёной куртке с капюшоном, в джинсах и резиновых сапогах. Русые волосы, собранные в небрежный хвост. Бледное лицо, на котором выделялись большие серые глаза, красные от слёз. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела на него.

– Вы следователь? – спросила она. – Вершинин?

– Да.

– Я Вера Ланская. Реставратор. Мне надо с вами поговорить. Сейчас. – Голос у неё дрогнул. – Пётр Ильич… Я, кажется, знаю, почему его убили.

Глава 3

Музей Мологского края занимал старое здание земской школы: двухэтажное, из тёмно-красного кирпича, с высокими арочными окнами и железной крышей, выкрашенной зелёной краской. На первом этаже – три зала экспозиции. На втором – фонды, кабинет Голованова и маленькая мастерская, которую Пётр Ильич отдал Вере под реставрацию.

Вера отперла дверь своим ключом. Пальцы у неё дрожали, ключ не сразу попал в замок.

– У кого ещё есть ключи? – спросил Егор.

– У Петра Ильича. У меня. И у Аллы Викторовны. Больше ни у кого.

Мастерская оказалась узкой комнатой с одним окном, выходящим на водохранилище. Длинный стол, накрытый белой бумагой. Лампы на штативах. Бутылочки, баночки, кисточки, скальпели, ватные тампоны, лупа на гибкой ножке. И иконы. Восемь или девять тёмных досок, лежащих на столе и стоявших вдоль стены. Некоторые – почти чёрные, другие – наполовину расчищенные: из-под тёмного слоя проступали яркие, свежие, как будто вчера написанные краски. Красный плащ. Золотой нимб. Чей-то строгий глаз.

Вера подошла к одной из икон, стоявшей отдельно на мольберте, и включила лампу.

– «Никола Можайский», – сказала она. – Конец семнадцатого века. Инвентарный номер ЗМ-07. Пожертвована музею в тысяча девятьсот девяносто четвёртом году жительницей Затопья Евдокией Мухиной. Из часовни в деревне Плишкино. В каталоге девяносто восьмого года есть фотография. Вот.

Она протянула ему распечатку – старую, чёрно-белую, нечёткую фотографию иконы. Святой в полный рост, с мечом в одной руке и храмом в другой. Егор посмотрел на фотографию, потом на икону на мольберте. Одна и та же.

– Ну и? – спросил он.

– Смотрите.

Вера выключила лампу и включила другую – маленький чёрный фонарик. Комнату залил тусклый фиолетовый свет. Икона на мольберте вдруг изменилась. Тёмный лак засветился неровным зеленоватым светом, а в нескольких местах – на плаще святого, на нимбе, по краям доски – проступили тёмные, почти чёрные пятна.

– Это ультрафиолет, – сказала Вера. – Старый лак, настоящий, которому двести-триста лет, в УФ светится вот так – зеленовато, равномерно, мутно. А поздние вмешательства – реставрации, записи, подмалёвки – выглядят тёмными пятнами. По тому, как светится икона, можно прочитать всю её историю. Как по годовым кольцам.

– И что тут написано?

– Тут написано враньё. – Голос у Веры стал жёстким. – Смотрите на лак. Он светится, да. Но не так. Слишком ярко, слишком ровно. Это синтетический лак, тонированный под старый. А вот здесь, – она показала на тёмное пятно у края, – здесь кракелюр. Сетка трещинок на красочном слое. У настоящей старой иконы она образуется веками: доска дышит, левкас усыхает, краска трескается. А тут – трещинки слишком правильные. Одинаковые. Как будто их нарисовали. Или сделали искусственно – высушили икону в печке, быстро, и левкас потрескался. Я такое видела на семинаре. Это называется «состаривание». Фальсификаторы так делают.

Она выключила фонарик и включила обычную лампу. Икона снова стала тёмной, строгой, старинной на вид.

– Это не «Никола» семнадцатого века, Егор Андреевич. Это новодел. Хороший, профессиональный, сделанный очень умелым иконописцем. Года три назад, не больше. Доска старая, но не та – я сравнила с фотографией, у настоящей была трещина вдоль верхней шпонки, а у этой нет. Кто-то подменил икону. Оригинал украли, а вместо него повесили копию.

– Когда вы это обнаружили?

– В четверг. Восьмого. Я начала расчистку, сняла пробу лака и сразу поняла: что-то не то. Лак растворился слишком легко. Взяла УФ – и вот.

– Кому вы сказали?

– Петру Ильичу. В пятницу утром. Больше никому.

Вера опустилась на табуретку у стола. Положила руки на колени и сцепила пальцы.

– Он сначала не поверил. Смеялся. Говорил: «Верочка, вы ошиблись, эта икона у нас тридцать лет висит». А потом я ему показала. С лупой. С фонариком. Он смотрел долго. Минут десять. Молча. Потом сел вот сюда, – она кивнула на старое кресло у окна, – и сказал: «Господи». И больше ничего. Я испугалась: он побледнел весь. Я ему воды принесла. Он выпил. Потом сказал: «Верочка, я знаю, кто. Я сам поговорю. Никому не говорите. Ни полиции, ни Алле Викторовне, никому. Дайте мне два дня. Я поговорю с этим человеком. Дам ему шанс покаяться. А после Покрова – решим».

– Он не сказал, кто это?

– Нет. Я спрашивала. Он сказал: «Не надо вам, Верочка. Это наше, мологское. Я сам». – Вера подняла на Егора глаза. – Он сказал «Я знаю, кто», понимаете? Значит, это кто-то, кого он знал. Кто-то из своих. Кто-то с ключами от музея.

Егор помолчал.

– С ключами от музея, – повторил он, – трое. Голованов. Багрова. И вы.

Вера выпрямилась. В серых глазах вспыхнуло что-то острое.

– Да, – сказала она. – И я. Вы думаете, я бы вам это всё рассказала, если бы сама подменила?

– Я ничего не думаю. Я пока считаю.

– Считайте. – Она отвернулась к окну. – Я здесь с августа. «Никола» – новодел трёхлетней давности. Я в это время работала в Ярославле. Это можно проверить.

– Проверю, – сказал Егор. И, помедлив, добавил: – Спасибо, что рассказали. Это важно. Правда.

Вера кивнула, не оборачиваясь.

– Другие иконы вы проверяли?

– Нет. Не успела. Пётр Ильич просил подождать до Покрова. А теперь… – Она закусила губу. – Теперь, наверное, надо проверить все. Здесь их сорок две. Это неделя работы.

– Проверьте. Начните с тех, что подороже. – Егор подумал. – Вы сказали – «после Покрова». Что должно было случиться на Покров?

Вера помедлила.

– Я точно не знаю. Пётр Ильич что-то готовил. Говорил загадками. Весь сентябрь ходил к церкви, в подклет, с фонарём. Однажды пришёл весь в глине, счастливый, как мальчишка, и сказал: «Верочка, четырнадцатого октября, после литургии, мы с вами откроем одну дверь. И вы ахнете. Вам работы будет – на три года вперёд». Я спросила – что за дверь. Он засмеялся и сказал: «Узнаете. Это будет лучший Покров за восемьдесят лет».

– Кто ещё знал про эту «дверь»?

– Не знаю. Отец Сергий – наверное. Пётр Ильич с ним часто разговаривал. Алла Викторовна – может быть. Она ему с бумагами помогала, с епархией переписывалась.

Дом Голованова стоял на южном краю деревни, у самой кромки обрыва, – старый пятистенок, обшитый вагонкой, выкрашенный голубой краской, давно облупившейся. Палисадник с засохшими георгинами. Скамейка у калитки. На скамейке сидел молодой человек и курил.

Высокий, худой, сутулый, в дорогой куртке и рваных джинсах. Тёмные волосы, длинная чёлка, падающая на глаза. Бледное, острое лицо. Он поднял голову, когда УАЗ Сомова остановился у калитки, и не встал.

– Кирилл, – сказал Сомов, вылезая из машины. – Внук. Из Ярославля. – И добавил тише, только для Егора: – Вчера приезжал. Я их слышал вечером, часов в шесть. Шёл мимо. Орали оба. Пётр Ильич кричал: «Ни копейки! Дом – музею! Сам заработаешь!» А этот: «Ты мне жизнь сломал!» – и дверью хлопнул.

Егор подошёл к скамейке.

– Кирилл Голованов?

– Ну.

– Майор Вершинин, Следственный комитет. Примите соболезнования.

Кирилл посмотрел на него снизу вверх. Глаза были красными, но сухими.

– Спасибо, – сказал он без выражения.

– Вы вчера были у деда?

– Был. Приехал в пять. Уехал в семь. Домой, в Ярославль. А сегодня утром мне соседка позвонила. Вот, приехал обратно.

– Вы поссорились с дедом.

Кирилл криво усмехнулся.

– Уже настучали? Ну да. Поссорились. Я денег просил. Он не дал. Сказал – дом завещает музею, а мне – шиш. Я обиделся и уехал. – Он затянулся. – Хотите сказать – я его убил? Из-за дома? За этот сарай мне в Ярославле никто и полмиллиона не даст.

– Я ничего не хочу сказать. В котором часу вы уехали?

– В семь. Я же сказал.

– По какой дороге?

– Через Прозорово. Тут одна дорога.

– Вас кто-нибудь видел?

– Не знаю. Темно было. – Кирилл бросил окурок в лужу. – Я могу идти? Мне похороны организовывать. Морг, документы. Я тут ни с кем не знаком.

– Идите. Но из района не уезжайте. Завтра вас вызовут на допрос.

Кирилл встал и ушёл в дом, не попрощавшись.

– Врёт, – сказал Сомов, глядя ему вслед.

– Почему?

– В семь от деда уехал – в девять был бы в Ярославле. А соседка ему сегодня в восемь утра звонила, это я знаю, это Нина Шилова, она мне сама сказала. А он здесь был в десять. Из Ярославля до нас – четыре часа. По нашей дороге. Не успел бы. Значит, ночевал где-то рядом.

Егор посмотрел на участкового с новым уважением.

– Проверим.

В доме Голованова пахло старыми книгами, печкой и лекарствами. Книги были везде: на полках от пола до потолка, на столе, на подоконниках, стопками на полу. История, краеведение, богословие, архивные справочники. На стене – портрет: пожилой мужчина с окладистой бородой, в рясе дьякона, с тяжёлым крестом на груди. Подпись карандашом на паспарту: «Отец. Дьякон Илья Голованов. 1946».

Кирилл сидел на кухне и разговаривал по телефону с моргом. Егор не стал ему мешать.

Письменный стол Голованова стоял у окна. На столе – раскрытый ежедневник в потёртой кожаной обложке. Егор надел перчатки и полистал его. Аккуратный учительский почерк, мелкий, с завитушками. Записи на каждый день: «Купить хлеба». «Позвонить в епархию». «Отчёт по гранту – Алле». «Подклет – северная стена, 3 ряд. Кладка 30-х, цем. раствор. Не трогали!»

Последняя фраза была подчёркнута дважды.

Девятое октября, пятница: «Никола – новодел. В. С. права. Господи. Как я мог не видеть? Три года? Кто ещё? Проверить Илью, Покров, Деисус».

И десятое октября, суббота. Последняя запись в его жизни. Короткая, без завитушек, торопливая:

«Позвонить. Дать шанс покаяться. Вечером – к церкви. Проверить – трогали ли».

Егор долго смотрел на эти строчки.

«Вечером – к церкви». Значит, он собирался туда идти. Заранее. Не случайно. Не на прогулку.

«Проверить – трогали ли». Значит, он подозревал, что кто-то мог трогать кладку в подклете. Северная стена, третий ряд.

«Позвонить. Дать шанс покаяться». Кому?

Он перелистнул страницу назад. Ещё назад. Нашёл запись от первого сентября: «Отец перед смертью: под алтарём, в подклете, в северной стене, третий ряд от свода. Сорок восемь лет ждал. Вода ушла! Господи, благодарю».

Между страницами лежал сложенный вчетверо пожелтевший листок. Егор развернул его. Старая бумага, выцветшие фиолетовые чернила, дрожащий почерк:

«Петя. Когда меня не будет. Одигитрию Ильинскую мы с отцом Иоанном в тридцать седьмом, в августе, перед тем как его взяли, положили в подклете, под алтарём, в северной стене, третий ряд от свода, в жестяном ящике, в вощёной холстине, и заложили кирпичом. Никому не сказали. Его взяли через неделю. Меня – через месяц. Никто не знает. Когда вода уйдёт – достань. Отдай Церкви. Не продавай. Не отдавай власти. Это мологская. Это наша. Отец».

И дата: «12.III.1978».

Егор сидел за столом мёртвого учителя и держал в руках письмо мёртвого дьякона. За окном темнело. Над водохранилищем зажглась первая звезда – низкая, мутная, в разрыве туч.

Ильинская Одигитрия. Он вспомнил бабушку. «А у нас в церкви икона была, Егорушка. Богородица Ильинская. Чудотворная. Старая-старая, ещё при Иване Грозном писана. В золотом окладе, с жемчугом. Её к нам из Мологи на крестный ход носили, весь уезд собирался. А потом её спрятали. Батюшка спрятал, когда церкви закрывать стали. И никто не знает – куда».

Никто не знал. Восемьдесят девять лет. Кроме дьякона Ильи. И его сына. И, судя по всему, ещё кого-то.

– Николай Петрович, – сказал он тихо. – Завтра с утра мне нужен этот подклет. С фонарями, с верёвкой, с криминалистом. И нужен отец Сергий.

Сомов, который стоял за его спиной и читал письмо через плечо, перекрестился. Медленно, неумело. Егор впервые видел, чтобы участковый крестился.

– Одигитрия, – прошептал Сомов. – Моя бабка про неё рассказывала. Я думал – сказки.

– Похоже, не сказки.

– Значит, из-за неё?

Егор аккуратно сложил письмо, убрал в пакет для улик и спрятал во внутренний карман.

– Не знаю, – сказал он. – Пока – не знаю.

Но он уже знал, что это не всё. Что в этом деле, как в иконе под ультрафиолетом, проступают тёмные пятна. Подменённый «Никола». Три года. «Я знаю, кто». «Дать шанс покаяться». Внук, который врёт. Хозяин гостиницы, который хотел землю. Антиквар из Москвы, который приехал за неделю до Покрова «порыбачить». И колокол, который звонит со дна.

Он вышел на крыльцо. Ночь была тёмной, безлунной. Где-то внизу, под обрывом, плескалась вода. И далеко, на косе, едва различимая в темноте, белела церковь – как бледное лицо утопленника, глядящее из глубины.

Глава 4

Отец Сергий оказался совсем не таким, каким Егор представлял себе деревенского батюшку.

Высокий, широкоплечий, с короткой тёмной бородой, в которой пробивалась седина, и коротко стриженной головой. Под чёрным подрясником угадывалось крепкое, тренированное тело. Двигался он легко и точно, как человек, привыкший к физической работе или к армии. Лицо – обветренное, жёсткое, с тяжёлым подбородком и неожиданно мягкими, светло-карими глазами. На правой руке, на тыльной стороне ладони, – старый белый шрам.

Он ждал их у креста в восемь утра, в понедельник, с большим фонарём и мотком верёвки через плечо. Рядом стояли Сомов и криминалист Шуваев, который переночевал у участкового и выглядел ещё более сонным, чем вчера.

– Вершинин, – представился Егор.

– Отец Сергий. – Рукопожатие было твёрдым, сухим. – Палагин Сергей Николаевич, если по паспорту. Николай Петрович сказал – вы нашли письмо дьякона.

– Вы знали о нём?

– Знал. – Отец Сергий помолчал. – Пётр Ильич мне показал в сентябре. На исповеди. Просил никому не говорить до Покрова. Я и не говорил.

– Кто ещё знал?

– Алла Викторовна. Он ей сказал – она переписывалась с епархией, готовила комиссию. Владыка должен был прислать отца Никона, из Ярославля, искусствоведа из музея и представителя Министерства культуры. Четырнадцатого, после литургии. Чтобы вскрыть нишу при свидетелях и под протокол. Чтобы никто потом не сказал, что икону украли или подменили.

– Подменили, – повторил Егор.

Отец Сергий посмотрел на него внимательно.

– Вы что-то знаете?

– Пока – нет. Пойдёмте.

Северная стена церкви выходила на открытую воду, и здесь коса была уже, чем у западного входа: метров пять мокрого песка между стеной и кромкой воды. Пролом оказался внизу, почти у самой земли: несколько кирпичей вывалились из кладки, образовав чёрную дыру размером с небольшое окно. Из дыры тянуло холодом, сыростью и запахом стоячей воды.

– Подклет раньше был жилой, – сказал отец Сергий. – Ну, не жилой – служебный. Там хранили утварь, дрова, свечи. Вход был изнутри, из алтаря, по узкой лестнице. А это пролом – это уже после затопления. Лёд стену подточил.

Он полез первым, ногами вперёд, ловко, как в окоп. Егор – за ним. Пролом был узкий, пришлось лечь на живот и протиснуться боком. Куртка зацепилась за кирпич, что-то треснуло.

Внутри было темно, как в могиле. Луч фонаря отца Сергия выхватил из темноты низкий сводчатый потолок, покрытый бурыми потёками и белыми наростами извести. Кирпичные стены. Пол – слой мокрого ила по щиколотку, в котором что-то хрустело под сапогами. Подклет был маленьким, метров пять на шесть, с двумя толстыми столбами посредине, на которых держался свод. В дальнем углу – обвалившаяся лестница, ведущая наверх, в никуда: проём над ней был заложен обломками.

Шуваев и Сомов протиснулись следом. Стало тесно.

– Северная стена, – сказал Егор. – Третий ряд от свода.

Отец Сергий повернул фонарь.

Северная стена была выложена старым, тёмно-красным кирпичом, крупным, неровным, с толстыми швами серого известкового раствора. Ряды шли ровно, один над другим, до самого свода. Но в одном месте, в середине стены, чуть ниже свода, кладка была другой. Прямоугольник примерно шестьдесят на сорок сантиметров. Кирпич – того же цвета, но мельче, ровнее. Швы – тоньше, темнее, твёрже на вид. Цементные.

– Тридцатые годы, – сказал Шуваев неожиданно бодрым голосом. – Цемент. Видите разницу? Вокруг – известь, она рыхлая. А тут цемент, советский, он с годами только крепче.

Егор подошёл ближе и посветил своим фонарём.

На серых цементных швах замурованного прямоугольника были царапины. Свежие. Светлые на тёмном. Кто-то пытался расковырять раствор – долотом, стамеской или отвёрткой. В нескольких местах раствор был выбит на сантиметр-два в глубину. В правом нижнем углу один кирпич чуть сдвинулся. Но кладка устояла.

– Это не Пётр Ильич, – сказал отец Сергий. Голос у него стал глухим. – Он ни за что бы не тронул. Он хотел при комиссии. Он мне сто раз говорил.

– Когда вы здесь были последний раз?

– Я? В конце сентября. Пётр Ильич меня приводил. Показывал. Тогда царапин не было. Я бы заметил. Я светил прямо сюда.

Шуваев уже фотографировал. Потом достал пинцет и пакетики и стал собирать с ила под стеной крошки цемента.

– Свежие, – сказал он. – Видите цвет? Внутри раствор светлее, чем снаружи. Снаружи он за восемьдесят лет потемнел от воды. А эти крошки – светлые на изломе. Неделя, может, меньше. Если б месяц назад – уже бы потемнели от сырости.

– Значит, кто-то знал про нишу, – медленно сказал Егор. – Пытался вскрыть. Не смог или не успел. Голованов это подозревал. Он написал в ежедневнике: «Вечером – к церкви. Проверить – трогали ли». Он пришёл проверить. И его здесь…

Он не договорил. Отец Сергий перекрестился.

– Её надо вскрыть, – сказал Сомов. – Сейчас. Пока её не украли.

– Нет, – сказал отец Сергий.

– Нет, – одновременно сказал Егор.

Они переглянулись.

– Если вскроем без экспертов, – сказал Егор, – а там пусто или там не то, – нам никто не поверит. Ни епархия, ни суд. Пусть будет как хотел Голованов. Комиссия, протокол, видеозапись. Батюшка, когда может приехать комиссия?

– Владыка сказал – в любой день, как скажем. Я ему вчера звонил. Он плакал по телефону, – отец Сергий помолчал. – Но отец Никон в Москве до пятнадцатого. Раньше девятнадцатого не соберутся.

– Девятнадцатого так девятнадцатого. Николай Петрович, пролом надо закрыть. Чем-нибудь тяжёлым. Опечатать. И поставить фотоловушку. У охотников же есть?

– У Лёхи есть, – сказал Сомов. – На кабанов. И у меня. Две поставлю.

– Ставьте. Одну на пролом, одну на косу, чтобы видеть, кто идёт к церкви.

Они вылезли наружу. После темноты подклета серый день показался ослепительным. Егор стоял у северной стены, отряхивая куртку, и смотрел на воду. Колокольня в двадцати метрах. Колокол за ней – зелёная медная спина в воде. Чайки сидели на нём, как на камне.

– Отец Сергий, – сказал он. – Где вы были в субботу вечером?

– У Багровых. До половины десятого. Потом домой пошёл.

– Прямо домой?

Священник посмотрел ему в глаза.

– Прямо домой, – сказал он.

И Егор понял, что он врёт. Он не знал, почему понял. Что-то в паузе, во взгляде – слишком прямом, слишком твёрдом, как у человека, который заставляет себя не отвести глаз. Почти двадцать лет допросов. Он видел этот взгляд сотни раз.

Но он ничего не сказал. Только кивнул и записал в блокнот.

В час дня позвонила Рябова.

– Майор. Ну, как я и говорила. Вода в лёгких, в пазухах, в желудке. Утонул. Был жив, когда упал в воду. Но без сознания: следов борьбы, попыток подняться нет. Удар один, по затылку справа, предмет тяжёлый, твёрдый, с неровным краем. Кирпич – вполне. В ране частицы обожжённой глины и извести. Значит, кирпич. Старый. Таких у вас там на косе – миллион.

– Время?

– По желудку – последний раз ел часа за два-три до смерти. Каша гречневая, хлеб, чай. Если знаете, во сколько он ужинал, – прибавьте два-три часа. По температуре и окоченению – с девяти вечера до часу ночи. Ничего нового.

– Что при нём было?

– В кармане пальто – ключи, носовой платок, очки в футляре, валидол. Во внутреннем кармане – телефон. Самсунг, старенький. Мокрый насквозь. Не включается. Я его в пакет положила, отдам вашему Шуваеву.

– Отдайте мне. Я его в Ярославль отправлю. Там есть человек.

– Как скажете. – Рябова помолчала. – Майор. Вы говорили – колокол звонил в без двадцати двенадцать?

– Говорили. Не я.

– Если он ужинал в шесть-семь, как все старики, то в без двадцати двенадцать он был уже часа полтора-два как мёртв. Может, больше. Это я вам неофициально. По желудку. Официально – с девяти до часу.