Песец подкрался незаметно

Я домыла последнюю тарелку, вытерла руки и посмотрела на Пургу. Пурга посмотрела на меня.

– Знаешь что, – сказала я ей. – Мне кажется, кто-то ему налил.

Пурга вздохнула и положила голову на лапы. Она была со мной согласна. А может, просто хотела спать.

Если кто-то ему налил, подумала я, то этот кто-то сейчас здесь. Никуда не уехал и никуда не уедет, потому что зимник закрыт, вертолёт не летает, а вокруг на двести тридцать километров одна тундра. Этот кто-то сегодня ел мой борщ. И, может быть, даже попросил добавки.

От этой мысли мне стало так холодно, как не было даже утром у склада.

Глава 5

Сотовой связи на «Сладком» нет. Вернее, она есть, но только в одном месте: на крыше столовой, возле трубы, если встать на цыпочки и поднять телефон над головой. Там иногда появляется одна полосочка. Вахтовики называют это место «телефонной будкой» и лазят туда по пожарной лестнице звонить жёнам. Говорят, один бурильщик сделал там предложение руки и сердца, а потом не смог слезть, потому что примёрз ладонями к перилам. Свадьбу отложили на месяц.

В метель на крышу не полезет даже влюблённый бурильщик. Поэтому после ужина я отправилась в радиорубку к Лёхе. Там стоял спутниковый телефон, единственная ниточка, которая связывала нас с большой землёй.

Радиорубка оказалась крошечным вагончиком, набитым проводами, мигающими коробками и пустыми кружками. На стене висел календарь с котятами за позапрошлый год. Сам Лёха сидел в наушниках перед двумя мониторами и что-то сосредоточенно жевал.

– Зоя Ивановна? – удивился он и стянул наушники. – Что-то случилось? Ещё что-то?

– Мне нужно позвонить, – сказала я. – В Ноябрьск. Очень нужно.

Лёха вздохнул так, будто я попросила у него почку.

– Минута – сорок рублей. Комендант потом с зарплаты вычтет. И связь плохая, предупреждаю.

– Звони, – сказала я и продиктовала номер.

Тимур Байрамов ответил после пятого гудка. Голос у него был сытый и недовольный, как у кота, которого согнали с батареи.

– Байрамов.

– Тимур, это Зоя.

На том конце помолчали.

– Снегирёва, – сказал наконец Тимур таким тоном, каким врач сообщает диагноз. – Ты откуда звонишь? Номер какой-то космический.

– С вахты. С месторождения «Сладкое». Я тут повар.

– Ты? Повар? – Тимур закашлялся. Похоже, он подавился. – Зоя, ты же яичницу сжигаешь. Я помню выпускной.

На выпускном я действительно сожгла яичницу. На спор, в кабинете химии, на спиртовке. Но это было двадцать шесть лет назад, и с тех пор я многому научилась. Кроме того, я вытащила Тимура из крещенской проруби, когда он полез туда за компанию с начальником и ушёл под лёд с головой. Так что право напоминать мне про яичницу он, по-моему, давно утратил.

– Тимур, у нас убили человека, – сказала я.

Он перестал кашлять.

Я рассказала всё по порядку. Про Ступина, про сугроб, про голые руки и пропавшие рукавицы. Про запах спиртного и про то, что Геннадий Павлович восемь лет не пил. Лёха делал вид, что не слушает, но наушники так и не надел.

– Подожди, – сказал Тимур, когда я закончила. – Кто сказал, что его убили?

– Я.

– А кроме тебя?

– Никто. Комендант говорит, выпил и замёрз. Фельдшер говорит, кодированные срываются.

– Фельдшер правильно говорит, – вздохнул Тимур. – Зоя, я пятнадцать лет в полиции. Знаешь, сколько у нас таких «подснежников» за зиму? Выпил, пошёл, присел, уснул. Каждый второй был «не пьющий». Каждого первого «кто-то напоил». А потом вскрытие – и сам.

– Но рукавицы…

– Замерзающие раздеваются. Это тебе фельдшер тоже сказала, я угадал?

Я промолчала.

– Ладно, – сказал Тимур уже мягче. – Это не мой район. Но я позвоню ребятам, узнаю, кто поедет. Как только откроют зимник или полетит вертолёт, приедет следователь, вскроют, разберутся. А ты сиди и вари борщ. Слышишь? Никуда не лезь.

– Я и не лезу.

– Ты всегда лезешь. Ты в девятом классе полезла выяснять, кто украл журнал, и тебя заперли в учительской на выходные.

– Журнал украл Петров!

– Знаю, что Петров. Я про учительскую. Зоя, обещай мне.

– Обещаю, – сказала я и скрестила пальцы в кармане. Этой привычке тоже двадцать шесть лет.

Тимур помолчал. Я слышала, как у него в квартире бубнит телевизор.

– Камеры там есть? – вдруг спросил он.

– Какие камеры?

– Обыкновенные. Склад ГСМ – объект охраняемый, там обязательно что-нибудь висит. Пусть ваш связист посмотрит запись и сохранит. И скажи коменданту, чтоб не стирал ничего. Это не расследование, это просто чтобы не пропало. Поняла?

– Поняла.

– И, Зоя, ещё одно. Хочешь пользу принести, возьми тетрадку и запиши, кто где был на этом вашем празднике. Кто когда ушёл, кто когда пришёл. Пока все помнят. Следователю пригодится. Это можно. Всё остальное нельзя.

И он отключился. Сорок рублей в минуту, я понимаю.

Лёха уже щёлкал мышкой.

– Есть камера, – сказал он, не оборачиваясь. – Над воротами склада. Я её сегодня уже смотрел, между прочим. Тушканов утром прибегал, просил запись затереть.

– Зачем? – насторожилась я.

– Говорит, начальство увидит, что он ночью на складе шастал, а у нас запрет на работы во время корпоратива. Премии лишат. – Лёха пожал плечами. – Я не стал затирать. Мало ли. Вот, смотрите.

На мониторе появилась чёрно-белая картинка. Ворота склада, столб с фонарём, кусок сугроба. В правом нижнем углу светились белые цифры: дата и время. Снег летел наискосок такими густыми хлопьями, что фонарь казался размытым пятном, как луна сквозь занавеску.

– Вот, – Лёха ткнул пальцем в экран. – Ноль часов двадцать пять минут.

В кадре появилась фигура в парке с капюшоном. Человек шёл, согнувшись, и тянул за собой волокушу, на которой подпрыгивали пустые канистры. Лица видно не было. Но походку я узнала: так ходил только Тушканов, вразвалку, широко загребая ногами, будто под ним всё время качалась палуба. Он прошёл в ворота и исчез за углом ангара.

– Обратно он через ворота не выходил, – сказал Лёха. – Я всю ночь промотал. Там сзади, за цистернами, есть проход к гаражам, наверное, через него ушёл.

– А это? – спросила я.

Потому что Лёха уже перемотал дальше, и цифры в углу показывали 00:40.

В кадр вошёл человек. Высокий, широкий, в красной парке, но без капюшона. На голове у него сидела ушанка, и даже сквозь метель, даже в чёрно-белом, даже на этой мутной картинке было видно, что у ушанки только одно ухо. Человек шёл медленно. Один раз он остановился, словно прислушиваясь, потом двинулся дальше, мимо ворот, вдоль стены ангара, к тому самому углу, где я нашла его утром. И исчез из кадра.

Больше на записи никого не было. До самого утра. Только снег, фонарь и в шесть сорок восемь маленькая фигурка в пуховике, а рядом с ней что-то светлое на четырёх ногах. Это была я с Пургой. Только время на записи стояло другое, почти десять.

– Ты время на камере так и не поправил? – спросила я.

– Не, – смутился Лёха. – Всё некогда. Там шкаф на улице, на таком морозе руки к кнопкам примерзают. Оно после отключения сбилось. Но ночью-то, наверное, не сильно. Час туда, час сюда.

Я кивнула. Час туда, час сюда, какая разница.

Я смотрела на маленькую фигурку в одноухой ушанке, застывшую на экране, и у меня в голове медленно, как в старом арифмометре, проворачивались цифры. Сорок минут первого. Геннадий Павлович был ещё жив в сорок минут первого.

В сорок минут первого я стояла на крыльце столовой, под одной паркой с Ниной Аркадьевной, и смотрела на северное сияние. Потом мы пошли петь «Ой, мороз, мороз». Это видели все.

Дверь радиорубки скрипнула, и в неё вместе с облаком снега вошла Нина Аркадьевна. В белом пуховике, в пуховом платке, с кульком в руке.

– Алёша, ты за обедом кашлял, – сказала она с порога. – Я тебе леденцов принесла, с шалфеем. Ой, Зоечка, и ты тут. А что это вы смотрите?

Она подошла к монитору, наклонилась и вдруг замерла. Лёха нажал на паузу, и на экране снова застыла фигурка в одноухой ушанке.

– Это Геннадий Павлович, – тихо сказала я. – В сорок минут первого. Идёт к складу.

Нина Аркадьевна долго смотрела на экран. Потом выпрямилась и прижала ладонь к груди.

– Господи, – сказала она. – Значит, в первом часу он ещё живой шёл. А я-то утром сказала, часов восемь-девять. Старая я дура. На морозе окоченение быстрее наступает, всё за пару часов схватывается. Поторопилась я. Хорошо хоть следователю этого не сказала.

– Вы же не судмедэксперт, – утешил её Лёха. – Вы фельдшер.

– Фельдшер, – вздохнула Нина Аркадьевна. – Сорок пять лет в медицине, а всё учусь. На, Алёша, соси по одному, не грызи.

Она положила кулёк с леденцами на стол, погладила меня по плечу и ушла. Снег снова ворвался в дверь и растаял на полу.

Лёха скинул запись на флешку и торжественно вручил её мне.

– Для следователя, – сказал он. – А ещё одна копия у меня на сервере. И ещё одна в облаке, если спутник не сдохнет. Я ж не дурак.

Я сунула флешку во внутренний карман пуховика, к сердцу.

Потом, раз уж связь всё равно была, я позвонила домой. Не по спутнику, по интернету, через Лёхин вай-фай, который в радиорубке ловил лучше, чем где-либо ещё на «Сладком». Трубку взял Гошка.

– Зая! – заорал он так, что Пурга подпрыгнула. – Ты жива? Бабушка тут уже второй день корвалол пьёт, ты не звонишь!

– Жива, – сказала я. – Тут… погода плохая.

Про Ступина я рассказывать не стала. Зинаида Марковна после такой новости перешла бы с корвалола на коньяк, а это при её давлении опасно.

– Зая, а сияние видела? – не унимался Гошка. – У нас тут вчера по всему городу было! Скинь, если сняла, мне для канала!

Я вспомнила, что видео с крыльца так и висит у меня в телефоне неотправленным. Нажала на кнопку. Кружочек повертелся, повертелся и превратился в галочку. Видео ушло.

– Класс! – обрадовался Гошка. – Ноль тридцать две, ночь, тундра, сияние! Подписчики порвутся! А это кто рядом с тобой плачет?

– Никто, – сказала я. – Ветер.

Гошка ещё что-то кричал, Зинаида Марковна в трубке требовала надеть тёплые носки, но связь мигнула и пропала.

Обратно я шла сквозь метель, держась за натянутый вдоль вагончиков трос, как альпинист за страховку. Пурга шла рядом, уткнувшись носом мне в колено. Флешка грела грудь.

В своём вагончике я налила морса из баночки с надписью «ЗОЕЧКЕ», села за откидной столик и достала из сумки зелёную тетрадь. Ту самую, где на первой странице было написано «Пенсия З. М.», а на следующих двух мелким почерком расходы. Я перевернула тетрадь вверх ногами, открыла с конца и на чистой странице написала: «Кто где был».