Песец подкрался незаметно

Анна Ветрова

ПЕСЕЦ ПОДКРАЛСЯ НЕЗАМЕТНО

Глава 1

Я ненавижу мороз. Согласитесь, странное признание для женщины, которая родилась в Ноябрьске и за сорок четыре года жизни выбиралась на юг ровно три раза. Первый раз в Анапу, в пионерский лагерь, где меня укусила медуза. Второй раз в Сочи, в свадебное путешествие, где меня укусил собственный муж, приняв спросонья мой локоть за кукурузу. Третий раз в Турцию, но там меня никто не укусил, просто не успели: на второй день я сгорела до пузырей и оставшуюся неделю пролежала в номере под кондиционером. С тех пор я сделала вывод: жара меня не любит. Но и мороз можно терпеть только до определённой отметки.

В то утро термометр за окном показывал минус сорок семь. По радио бодрый голос объявил актировку для всех школьников, и со двора тут же донеслись радостные вопли. Почему-то дети, которые не должны идти в школу из-за холода, непременно несутся на улицу строить крепость.

Я натянула на себя два свитера, шерстяные носки, связанные ещё покойной мамой, и пошла в прихожую.

– Пурга, гулять!

Ответом была тишина.

– Пурга! Гу-лять!

Из-под батареи на кухне донёсся тоскливый вздох. Западносибирская лайка Пурга, потомок славных охотничьих собак, которые спят в сугробах и гоняют соболя по тайге, лежала под радиатором и делала вид, что её не существует.

Пургу мне подарил охотник из Ханты-Мансийска, тенор нашего хора Василий Егорович. Вручая пушистый комочек, он торжественно заявил:

– Зоя Ивановна, это не собака, это зверь! Её мать медведя на дерево загнала.

Уж не знаю, какой там была мать, но дочь выросла самой мерзлявой собакой на Ямале. Пурга боится снега. При виде снежинки она садится на попу и смотрит на меня так, словно я лично заказала эту погоду на маркетплейсе. Зимой лайка гуляет только в комбинезоне на синтепоне, жёлтом, с уточками. Других расцветок в зоомагазине не нашлось, а заказать через интернет я не решилась: в прошлый раз вместо тёплых ботинок на собачьи лапы мне прислали четыре сапога для куклы Барби.

– Она не пойдёт, – сообщила с кухни Зинаида Марковна. – И правильно сделает. Зоя, иди сюда, у нас катастрофа!

Я влетела на кухню, потеряв по дороге тапок. В нашей семье слово «катастрофа» может означать что угодно: от прорвавшей трубы до новой серии турецкого сериала, в которой страстный Ахмет наконец узнал, что его возлюбленная Фатма на самом деле его сестра, а сестра на самом деле Таня из Тамбова.

Зинаида Марковна сидела за столом в бархатном халате цвета бордоского вина и сурово смотрела в телефон. На носу у неё сидели очки, на лбу ещё одни, а третьи болтались на цепочке на шее. Для дали, для близи и «для биржи», как серьёзно объясняет она сама.

– Акции упали, – трагическим шёпотом сообщила она. – На два и семь десятых процента.

– И что это значит? – осторожно спросила я.

– Это значит, что мы потеряли сто восемьдесят три рубля.

Я выдохнула. Слава богу, не труба.

Зинаида Марковна – мать моего бывшего мужа Вадима. Да, я знаю, как это звучит. Обычно после развода жена забирает детей, а муж забирает маму. У нас вышло наоборот. Детей нам с Вадиком бог не дал, а маму муж забирать не стал. Он ушёл к инструктору по зумбе Снежане, двадцати двух лет от роду, и перебрался в её студию в новом районе. Уходя, Вадик стыдливо сказал:

– Зоя, ну ты же понимаешь, маме в студии будет тесно.

– Понимаю, – согласилась я. – И коту тоже?

– И коту, – вздохнул Вадик. – И черепахе. У Снежаны аллергия на панцирь.

Так что в наследство от семи лет брака мне достались свекровь, чёрный кот Мазут, черепаха Тундра и кредит за снегоход, на котором Вадик уехал к Снежане. И что вы думаете? Уже через неделю я поняла, что больше всего на свете боюсь, как бы Вадик не передумал и не забрал маму. Зинаида Марковна сорок лет проработала архивистом в газете «Северная вахта». Она помнит всех начальников всех промыслов Ямала, их жён, любовниц и клички их собак. Она варит такие пельмени, что соседи записываются в очередь. А год назад она увидела по телевизору передачу про миллионеров и решила стать инвестором.

Теперь у нас есть портфель. В нём лежат акции на семь тысяч рублей. Каждый день свекровь либо теряет на них сто рублей и пьёт корвалол, либо зарабатывает сто рублей и пьёт коньяк. По моим подсчётам, на корвалол и коньяк уходит больше, чем она заработала за весь год. Но вслух я этого не говорю. У человека должна быть мечта.

– Зая, замри! – раздалось за спиной.

Я замерла. В дверях стоял мой племянник Гошка и целился в меня телефоном.

– Привет, народ! – гаркнул он неестественно бодрым голосом. – С вами канал «Север жжёт»! Сегодня минус сорок семь, и моя тётя сейчас покажет вам, как правильно выгуливать лайку в экстремальных условиях!

– Гоша, убери телефон, я в двух свитерах и без бровей!

– Аутентичность сейчас в тренде, – серьёзно сообщил племянник.

Гошке девятнадцать лет. Он сын моей младшей сестры Леры. Три года назад Лера поехала в Анталью, влюбилась в аниматора по имени Мустафа и осталась там навсегда. Гошка ехать отказался.

– Там жарко и нет контента, – заявил он матери. – А у нас минус пятьдесят, олени и вахтовики. Это золотая жила!

Золотая жила пока принесла Гошке двенадцать тысяч подписчиков и рекламный контракт с магазином тёплых стелек. Расплачиваются с ним теми же стельками. У нас их восемнадцать пар. Одна пара есть даже у черепахи.

Раз уж мы заговорили о семье, пора представиться и мне. Меня зовут Зоя Ивановна Снегирёва. Папа хотел назвать меня в честь своей бабушки Зои, а мама в честь маркизы Анжелики. Спорили они неделю, а потом бросили монетку. Иногда мне кажется, что на этой монетке закончилось моё везение на всю оставшуюся жизнь. В школе меня звали Зоопарком, потому что я вечно таскала домой то котёнка, то ежа, то ворону с подбитым крылом. Гошка с трёх лет зовёт меня Заей, и бороться с этим бесполезно. А ветераны нашего хора называли меня ласково и почтительно – Зоей Ивановной. Это были лучшие годы моей жизни.

Пятнадцать лет я руководила хором ветеранов «Северные зори» при Дворце культуры «Нефтяник». Сорок два пенсионера, средний возраст семьдесят два года, два слуховых аппарата на пятерых и одно на всех желание спеть «Надежду» так, чтобы в зале заплакал даже глава города. И он плакал, честное слово! На День нефтяника в позапрошлом году он подошёл ко мне после концерта, вытирая глаза платком, и сказал:

– Спасибо, Зоя Ивановна. Очень сильно. И вот ещё что, мы ДК на капитальный ремонт закрываем. На два года.

Потом я поняла, что плакал он, скорее, от неловкости.

Хор распался. Пенсионеры разбрелись по внукам и дачам, а бас Иннокентий Петрович вообще женился и уехал в Анапу. Надеюсь, его там не укусит медуза. А я осталась с дипломом хормейстера, абсолютным слухом и полным непониманием, куда теперь деваться. Ну сами подумайте, кому в городе газовиков нужен человек, который умеет по взмаху руки останавливать сорок два голоса? Диспетчеру такси? Гардеробщице?

Полгода я пробовала разное. Давала частные уроки вокала девочке, которая хотела петь как певица из телевизора, но пела как дверь нашего подъезда. Через месяц её мама заявила, что у ребёнка от меня стресс, и перевела дочку на блогерство. Потом я три дня проработала в пункте выдачи заказов и выдала женщине со скандальным характером чужой кухонный комбайн. Вместо её кружевного белья. Надо было видеть её лицо. И лицо мужчины, которому на следующий день досталось бельё.

Деньги таяли, как снег в мае. Вернее, у нас в мае снег как раз лежит, а деньги таяли сильнее. За квартиру плати, кредит за снегоход Вадика плати, Мазуту корм премиум-класса покупай, иначе он стаскивает со стола всё, что лежит дальше двух сантиметров от края. На прошлой неделе он украл свиную рульку, пачку масла и вставную челюсть Зинаиды Марковны. Рульку и масло мы так и не нашли, а челюсть обнаружилась в моём сапоге. Я обнаружила её лично, ногой. Дальше не спрашивайте.

У меня есть толстая зелёная тетрадь, куда я записываю доходы и расходы. Доходы занимают в ней одну строчку в месяц: «Пенсия З. М.». Расходы – две страницы мелким почерком. Как ни стараюсь, строчка не хочет перевешивать две страницы.

И вот в это самое утро, когда акции упали, Пурга отказалась гулять, а Гошка снимал меня без бровей, зазвонил телефон.

– Зойка! – закричала в трубку моя школьная подруга Людка Ковригина. – Зойка, пляши! Я тебе работу нашла!

Людка двадцать лет сидит в отделе кадров фирмы «Сладкоенефтегаз». За это время она устроила на вахту половину нашего класса, двух своих бывших мужей и одного будущего. Работу Людка ищет людям так же, как другие женщины ищут им невест: страстно, бескорыстно и не спрашивая согласия.

– Какую работу? – осторожно спросила я.

– Повара! На «Сладкое»! Там начальник промысла вчера повариху выгнал. Поймал на КПП с полной сумкой говядины. Десять кило! Она говорит, для собаки, а у неё собаки нет, у неё кот, и тот на диете. Короче, место свободно, вахта месяц, выезд послезавтра. Я тебя уже вписала.

На месторождении «Сладкое» я никогда не была, но слышала о нём много. Не спрашивайте, почему его так назвали. По одной версии, геологи в шестидесятых нашли там озеро с пресной водой. По другой, у начальника партии был диабет, и он таким образом мечтал вслух. До «Сладкого» двести тридцать километров по зимнику. Летом туда можно добраться только вертолётом, потому что кругом болота. Зимой болота замерзают, и по ним ходит вахтовка.

Я села на табуретку. Мазут тут же запрыгнул на стол и начал подкрадываться к сырникам.

– Люда, ты с ума сошла? Я не умею готовить на сто двадцать человек! Я на троих и то с трудом!

– Это то же самое, – уверенно заявила Людка. – Только кастрюля больше. Там вторая повариха есть, Галюня, она всё знает. Она, конечно, хамка, но ты же с народом умеешь. Ты хором из сорока пенсионеров командовала! Поверь, вахтовики проще. Они хотя бы не спорят, кто будет солировать.

В этом была доля правды. За право спеть соло в «Катюше» у нас однажды подрались две ветеранки труда, и одна сломала другой трость.

– А деньги? – деловито поинтересовалась со своего места Зинаида Марковна. Слух у неё лучше, чем у радара ПВО.

Людка услышала и назвала сумму. Зинаида Марковна сняла все трое очков и тихо сказала:

– Это же полтора снегохода.

– А Пурга? – слабо сопротивлялась я. – Мама не сможет её выгуливать в сорок семь градусов, а Гошку я знаю. Он её выведет, снимет ролик «Лайка и суровая сибирская зима» и забудет её на детской площадке.

– Бери с собой! – закричала Людка. – Я в приказе напишу, что она служебная. У нас там полпосёлка с собаками. И песец ещё живёт возле столовой, Аудитором зовут. Вот и подружатся.

– Почему Аудитором? – не удержалась я.

– Потому что всё проверяет, – объяснила Людка. – Каждую мусорную бочку. И всегда находит недостачу.

Через два дня, в шесть утра, я стояла на промзоне у офиса фирмы «Сладкоенефтегаз». В одной руке у меня была сумка на колёсиках, в другой поводок. На поводке висела Пурга в жёлтом комбинезоне. Именно висела: идти по снегу собака отказалась наотрез, подогнула все четыре лапы и теперь ехала по насту, как санки. За нами тянулась ровная борозда.

У офиса тарахтел оранжевый «Урал» с будкой. Из выхлопной трубы поднимался густой белый дым и сразу замерзал в воздухе. Возле машины курили мужики в одинаковых красных парках с надписью «СНГ» на спине. У всех были надвинуты капюшоны и натянуты до глаз балаклавы. Двадцать человек казались одним человеком, размноженным на ксероксе. Тогда я подумала, что это смешно. Потом мне стало совсем не до смеха.

И только одно пятно выбивалось из красного строя. У самой подножки стояла девушка в розовом пуховике до пят и белых замшевых сапожках на каблуке. На ресницах у неё висел иней, и ресницы от этого были похожи на две зубные щётки.

– Доброе утро! – прощебетала она, увидев меня. – Вы тоже на «Сладкое»? Я Анжелика, коуч по корпоративной культуре. Еду изучать эмоциональный фон коллектива. Правда, тут ресурсно?

Я посмотрела на её сапожки. Потом на термометр над дверью офиса. Термометр показывал минус сорок восемь.

– Очень, – честно ответила я. – Вы даже не представляете насколько.

Дорога заняла восемь часов. Я узнала много нового. Например, что в вахтовке можно спать сидя, стоя и на плече у незнакомого сварщика. Что шансон можно слушать восемь часов подряд и даже не сойти с ума. И что Пурга, оказывается, умеет подлизываться к людям. За восемь часов она выпросила у вахтовиков три бутерброда с колбасой, сало и полбанки сгущёнки. Анжелика всю дорогу фотографировала тундру и спрашивала у соседей, что они чувствуют по отношению к работе. Соседи чувствовали в основном желание поспать.

В половине третьего, когда короткий январский день уже собирался сдаваться ночи, «Урал» остановился у шлагбаума. За ним в синих сумерках горели огоньки. Расставленные ровными рядами вагончики, длинное здание столовой с трубой, цистерны, ангары, а дальше, в темноте, красные огни вышек и факел. Вот оно, «Сладкое».

Я вытащила из будки сумку, потом Пургу и сделала шаг к воротам. И тут произошло невероятное. Моя собака, которая три года не касалась снега лапами, вдруг вывернулась из ошейника и с визгом рванула куда-то вдоль забора. В сумерках мелькнуло что-то белое и пушистое, за ним жёлтое с уточками.

– Пурга! Стоять! К ноге!

Команда «к ноге» никогда на Пургу не действовала, но я всё равно её кричу. Это как в хоре: если дирижёр перестанет махать руками, пенсионеры всё равно допоют до конца, но им будет обидно.

Я полезла через сугроб вслед за жёлтым пятном, провалилась по пояс, потеряла варежку и чувство собственного достоинства. И вот в таком виде, по пояс в снегу и с одной варежкой, я и встретила начальника промысла.

Он вырос передо мной как столб. Высокий, широкий, в такой же красной парке, как у всех. Но вместо капюшона на голове у него сидела старая норковая ушанка. Одно ухо у шапки было на месте, а вместо второго торчали нитки, и от этого он походил на кота после мартовских боёв. Лицо у него было красное, обветренное, с тяжёлым подборком, брови в инее.

– Чья собака? – рякнул он так, что с крыши ближайшего вагончика съехала шапка снега.

– Моя, – пискнула я из сугроба.

– Вы кто?

– Зоя Ивановна Снегирёва. Новый повар.

Ушанка надо мной качнулась.

– Ступин Геннадий Павлович, начальник промысла. Запомните два правила, Зоя Ивановна. Первое: собака без поводка – штраф пять тысяч. Второе: мясо в борщ кладётся по норме, а не в сумку домой. За это у меня штрафа нет. За это у меня сразу вахтовка обратно. Ясно?

– Ясно, – сказала я, пытаясь выбраться из снега с достоинством. Достоинства не получилось.

Ступин посмотрел на меня сверху вниз, помолчал и вдруг протянул мне руку в огромной овчинной рукавице. Одним рывком выдернул меня из сугроба, как редиску из грядки, поставил на тропинку и наклонился к моему уху.

– А ещё лучше, – сказал он совсем другим голосом, тихим и усталым, – уезжайте отсюда обратной вахтовкой. Сегодня же. Тут скоро станет очень холодно.

Глава 2

Никуда я, конечно, не уехала. Во-первых, вахтовка уже укатила обратно, и следующая ждалась только через неделю. Во-вторых, перед глазами стояла зелёная тетрадь с одной строчкой доходов. А в-третьих, я решила, что начальник промысла просто пошутил. На Севере вообще странный юмор. Мой сосед по лестничной клетке, бывший бурильщик Анатолий Фёдорович, например, тридцать лет на каждый Новый год дарит жене купальник. И жена тридцать лет смеётся.

Столовая «Сладкого» оказалась длинным модульным зданием, собранным из вагонов, как детский конструктор. В одном конце зал на семьдесят посадочных мест с клеёнкой в цветочек и телевизором под потолком. В другом кухня. Кухня меня потрясла. В кастрюле, которая стояла на плите, можно было искупать Пургу. Вместе с комбинезоном. В углу гудела промышленная мясорубка размером с пианино «Ростов-Дон», а у стены в ряд стояли десять мешков картошки.

Возле мешков сидела женщина и чистила картошку с такой скоростью, будто соревновалась с мясорубкой. Крупная, широкая в плечах, с красными руками и белым колпаком, который сидел у неё на голове как корона. Из-под колпака на меня уставились два маленьких глаза цвета мокрого асфальта.

– Новенькая? – спросила она без всякой радости.

– Да. Зоя Ивановна. Можно просто Зоя.

– Галина, – буркнула женщина и кинула очищенную картофелину в бак с водой. Бульк. – Борщ на сто двадцать рыл варила?

– Нет, – честно призналась я.

– Котлеты на сто двадцать рыл лепила?

– Нет.

– А что ты вообще на сто двадцать рыл делала?

Я подумала.

– Пела. В основном «Славное море, священный Байкал». Но их было сорок два.

Галюня, а её, как выяснилось позже, все на промысле звали именно так, причём только за глаза, положила нож и посмотрела на меня с таким выражением, с каким смотрят на таракана, вылезшего из торта.

– Ну кадры, – процедила она. – Ну удружили. Бери нож. Картошку хоть чистить умеешь? Или только петь ей?

Первые два дня я не помню. Вернее, помню их как один бесконечный картофельный сон. Подъём в пять. В шесть завтрак: каша, яичница из двухсот яиц, сосиски, кофе из танка. В шесть тридцать столовая пустеет, а в семь уже пора ставить борщ на обед. Вахтовики едят как кузнечные меха. И слава богу: на морозе по двенадцать часов иначе не протянешь.

На третий день я сделала открытие. Кухня – это тот же хор. У каждой кастрюли своя партия, и главное – вступить вовремя. Лук – это тенора, он начинает первым и доводит всех до слёз. Свёкла – альты, спокойная и густая. Капуста – сопрано, её нужно ввести на финале, иначе разварится и перетянет на себя внимание. А мясо – басы. Без басов борща не бывает, как и хора.

Я принялась дирижировать кастрюлями и тихонько напевать. Дело пошло. Галюня сначала крутила пальцем у виска, потом стала прислушиваться, а к вечеру вдруг сказала, глядя в сторону:

– Слышь, певица. А про «Расцветали яблони и груши» знаешь?

Это было признание в любви. По меркам Галюни, конечно.

А вот первое правило Ступина я нарушила в первое же утро. Пурга, как выяснилось, возле шлагбаума рванула в снег не просто так. Она влюбилась. В песца.

Песец Аудитор жил под столовой третью зиму. Белый, пушистый, с чёрными бусинами глаз и выражением морды как у налогового инспектора, который точно знает, что вы что-то скрыли. Каждое утро он обходил посёлок по одному и тому же маршруту: мусорные баки, крыльцо кухни, вагончики, склад ГСМ. Под складом, как уверяли вахтовики, у него был тайник. Туда на месторождении бесследно исчезали рукавицы, зажигалки, фонарики, куски мыла и однажды целая палка копчёной колбасы.

Уже к обеду первого дня Аудитор проверил и меня. Я вышла на крыльцо вытряхнуть коврик, положила рядом варежку, ту самую единственную, что осталась. Обернулась. Варежки не было. Вдалеке, на снегу, сидел Аудитор и смотрел на меня. В зубах у него была моя варежка. Рядом сидела Пурга в жёлтом комбинезоне и смотрела на песца с обожанием. Даже на снегу сидела. Ради меня она на снег никогда не садилась.

– Предательница, – сказала я.

Пурга даже не обернулась.

Варежки мне выдала Нина Аркадьевна.

О фельдшере «Сладкого» нужно рассказать отдельно. Если вы хоть раз в жизни видели добрую фею из детской сказки, то представьте её лет через сорок. Невысокая, кругленькая, с седыми кудряшками и тёплыми карими глазами, под которыми собирались мелкие морщинки, когда она улыбалась. А улыбалась она постоянно. Поверх белого халата Нина Аркадьевна носила вязаную жилетку с оленями, а в карманах у неё всегда лежали миндальные леденцы, аскорбинка и пластырь.

Она вошла на кухню с кастрюлей, закутанной в полотенце, и с порога сказала:

– Деточка, ты, значит, наша новая повариха? А я тебе пирожков принесла. С капустой и с брусникой. Первый день самый тяжёлый, всегда поесть забываешь.

Я чуть не расплакалась. На вахте такая женщина – как костёр в тундре: все тянутся к нему греться. Вахтовики называли её «мама Нина», несли ей не только распоротые пальцы, но и разбитые сердца. Говорили, что она лечит простуду морсом, радикулит уколами, а тоску по дому разговорами за чаем. И что третье лекарство у неё действует лучше всех.

Узнав про варежку, Нина Аркадьевна всплеснула руками, увела меня в медпункт и достала из шкафа варежки из собачьей шерсти. Медпункт стоял в тридцати шагах от столовой, и к нему вела аккуратно расчищенная тропинка, даже песком посыпанная.

– Это Семёныч каждое утро чистит, – пояснила она. – Сварщик наш. У него спина болит, я ему по вечерам уколы ставлю, вот он и благодарит. Ты его не пугайся, если встретишь. Он с виду страшный, а внутри как пирожок с повидлом.

В медпункте пахло спиртом, сушёной мятой и брусничным пирогом. На подоконнике цвела герань. На стене висел плакат «Первая помощь при обморожении», а на столе, рядом с журналом приёма, стояла старая фотография в деревянной рамке. Мальчишка лет двадцати в оранжевой каске смеялся, задрав голову. Снимок выцвел, и каска казалась уже не оранжевой, а розовой.

– Сын? – спросила я, примеряя варежки.

Нина Аркадьевна взяла рамку, протёрла стекло рукавом и поставила обратно. Чуть-чуть повернула, чтобы свет от лампы не бликовал.

– Родственник, – ласково сказала она. – Давно это было, деточка. Ну, как варежки, не жмут?

Варежки не жали. Они были тёплые, как сама Нина Аркадьевна.

За три дня я познакомилась почти со всем посёлком. Вахтовик всегда рано или поздно приходит в столовую, а на раздаче, как в исповедальне, человек раскрывается полностью. Кто-то просит побольше подливки, кто-то не ест лук, а кто-то, как сварщик Идрис, требует показать сосиску сбоку и проверяет на ней надпись.

Комендант посёлка Борис Ильич Кудряшов, совершенно лысый вопреки своей фамилии, ел всегда одно и то же: пюре с котлетой и компот. За едой он читал сводки и вздыхал над каждой так, словно в них сообщалось о конце света.

– Травматизм, – скорбно пожаловался он мне в первый же день. – У нас ноль случаев за три года. Понимаете? Ноль. А если вы порежете палец, будет один. Я вас прошу, режьте осторожно.

Инженер Артём Кравец, худой вежливый парень с тяжёлым подборком, всегда садился в самый дальний угол и читал Достоевского. Не с телефона, а настоящую книгу, толстую и потрёпанную. «Братья Карамазовы». Каждый раз он говорил мне «спасибо» и каждый раз оставлял полтарелки. Никогда не видела человека, который настолько не хочет есть среди ста двадцати голодных мужиков.

Завскладом ГСМ Валера Тушканов, напротив, ел за троих. Улыбчивый, румяный, с золотым зубом и неиссякаемой связкой ключей на поясе, он звал меня «солнце» и предлагал достать что угодно: от новой сковороды до канистры бензина по специальной цене.

– Да у меня и машины нет, – удивилась я.

– Солнце, – наставительно сказал Валера, – машина дело наживное. А бензин по такой цене больше нигде не будет.

Анжелика в розовом пуховике ходила по столовой с планшетом и раздавала анкеты. Анкета называлась «Колесо жизненного баланса». Вахтовики честно заполняли её за обедом. В графе «Что приносит вам радость?» сто четырнадцать человек написали «конец вахты», а шестеро написали «борщ». Я решила считать это личным успехом.

А ещё был Лёха по прозвищу Вайфай, замёрзший долговязый айтишник. Он прибегал в столовую последним, хватал тарелку и тут же начинал жаловаться на жизнь. На спутниковую тарелку, которую заносит снегом. На роутер, который зависает на морозе. И особенно на дизель-генератор.

– Это не генератор, – стонал Лёха, намазывая на хлеб третий кусок масла. – Это трактор «Беларусь», который притворяется генератором. Он вырубается, когда ему скучно. А потом я всю ночь всё перезагружаю. Зоя Ивановна, а можно ещё котлетку?

Трактору «Беларусь» стало скучно на третий вечер.

Я как раз стояла на кухне с полной кастрюлей сирникового теста. Вдруг что-то чихнуло, лампы мигнули, и наступила такая темнота, какая бывает только в тундре в январе. Даже в шкафу светлее. Замолчал холодильник, замолчала вытяжка, замолчал телевизор в зале. И в этой тишине Галюня мрачно сказала:

– Ну всё. Приехали.

Пурга взвыла и на ощупь залезла ко мне на руки. Пятнадцать килограммов лайки и кастрюля с тестом – это, знаете ли, серьёзное испытание для женщины в моём возрасте. Ставить кастрюлю было некуда, отпускать Пургу нельзя, и я стояла в кромешной темноте, как статуя «Работница с собакой и сырниками».

Свет дали через сорок минут. Всё это время снаружи гремели, матерились и светили фонарями мужики из энергоцеха. Наконец что-то взревело, лампы вспыхнули, холодильник обиженно заурчал. И все часы на кухне, на микроволновке, на плите, на печи для хлеба, дружно замигали зелёными нолями. 00:00. 00:00. 00:00. Словно время на «Сладком» остановилось и не знало, с чего теперь начинать.