Песец подкрался незаметно

Через десять минут на кухню влетел Лёха, синий от холода и злости.

– Всё, – выдохнул он. – Сервер поднял, связь поднял, часы вам сейчас выставлю. Зоя Ивановна, сколько там на вашем телефоне?

– А камеры? – спросил вошедший следом комендант. – Алексей, камеры работают? У меня в понедельник отчёт по безопасности.

– Работают, Борис Ильич, – устало отмахнулся Лёха. – Пишут. Время только на складских сбилось. Там регистратор в железном шкафу на улице, на морозе. Я его на днях выставлю, когда потеплеет. При сорока восьми там пальцы к кнопкам примерзают.

Комендант покачал лысой головой и ушёл. А я тогда не обратила на этот разговор никакого внимания. Вы бы на моём месте тоже не обратили. У меня скисало тесто.

Ступина я встречала каждый день, и каждый день он был недоволен. На второй день он пришёл на кухню с электронными весами, выловил из борща кусок мяса и взвесил. Мясо оказалось по норме. Ступин посмотрел на весы с таким разочарованием, будто они его лично предали, взвесил ещё один кусок и наконец повернулся к Галюне:

– А вот при прежней поварихе недовес был по тридцать грамм на порцию. И вот что интересно, Шкваркина, – только в ваши смены.

Галюня стала цвета свёклы.

– Премии за январь не будет, – добавил Ступин и ушёл.

В тот же день за обедом я увидела сцену, которая потом повторялась ежедневно, как смена караула. К столу начальника подошла Нина Аркадьевна с таблетницей и стаканом воды.

– Геннадий Павлович, давление.

– Отстань, Нина, – проворчал Ступин, не отрываясь от бумаг. – Живой пока.

– Пока живой, – ласково согласилась фельдшер. – Вот чтобы и дальше были живой, пейте.

И начальник промысла, перед которым тряслись сто двадцать мужиков, послушно проглотил две белые таблетки и запил водой.

– У него сердце слабое, – шепнула мне Галюня из-за плеча. Удивительно, как быстро человек, только что лишённый премии, способен перейти к сплетням. – И закодированный он. Восемь лет в рот не берёт. Потому и злой как собака. Непьющий мужик на Севере – это страшнее сибирской язвы.

А на четвёртый вечер я услышала то, чего слышать мне совсем не полагалось.

Меня послали в контору сдать накладные на продукты. Контора – это такой же вагончик, как все остальные, только с табличкой и фикусом. В коридоре было темно, дверь в кабинет начальника приоткрыта. И из-за неё донёсся голос Ступина. Не крик, а именно тихий голос, от которого у меня по спине поползли мурашки.

– Три цистерны с ноября, Валера. Три. Ты думал, я считать не умею?

– Геннадий Палыч, – забормотал другой голос, и я с удивлением узнала весёлого завскладом. Только сейчас он совсем не был весёлым. – Вы не понимаете. Тут не я один. Тут такие люди…

– Вот и расскажешь про таких людей. Не мне. В понедельник моя докладная уходит в Москву. И не вздумай мне ещё хоть литр слить. Проверю. Иди.

Дверь распахнулась. Я едва успела отскочить к стене и сделать вид, что читаю плакат о пожарной безопасности. Тушканов проскочил мимо меня, не заметив. Лицо у него было серое, словно его только что вытащили из проруби. Золотой зуб больше не сверкал.

Плакат о пожарной безопасности я потом выучила наизусть. Ступин ещё минут пять не выходил, и накладные я так и не сдала. Ушла на цыпочках.

Поздно вечером, когда мы с Пургой вышли на нашу короткую вечернюю прогулку (до первого сугроба и обратно), я увидела его снова. За последним рядом вагончиков, там, где кончались фонари и начиналась тундра, из снега торчал старый металлический крест. На нём трепетал от ветра выцветший пластмассовый венок. И перед крестом стоял Ступин. Без шапки. Свою знаменитую одноухую ушанку он держал в руке, и снег садился ему на лысеющую макушку. При минус сорока пяти.

Он стоял так долго. Потом почувствовал мой взгляд, резко надел ушанку и ушёл в темноту, не оборачиваясь.

– А, крест, – равнодушно сказала наутро Галюня, когда я спросила. – Там пацан молодой погиб. Давно, ещё в девяностые. По пьяни, говорят. На Севере всегда по пьяни.

Тогда я ещё не знала, что через два дня то же самое скажут про самого Ступина.

Глава 3

Тридцатилетие месторождения «Сладкое» праздновали в субботу. В конторе над дверью повесили растяжку «30 лет трудовой славы!». Над столовой растяжку «Безопасность – наш приоритет!». А на двери медпункта кто-то нарисовал фломастером торт со свечками и подписал: «Мама Нина, с праздником!». Эта надпись понравилась мне больше всех.

На вахте сухой закон. На КПП проверяют каждую сумку, и за бутылку водки человека сажают в ближайшую вахтовку и отправляют домой без всяких разговоров. Поэтому на столах стояли кувшины с клюквенным морсом, который Нина Аркадьевна варила два дня, и бутылки детского шампанского с зайчиком на этикетке. Детское шампанское купил комендант. Вахтовики смотрели на зайчика с такой тоской, с какой смотрят на фотографию бывшей жены.

С утра я варила плов. Не спрашивайте, как можно сварить плов на сто двадцать человек в кастрюле, которая никогда в жизни не видела казана. Отвечу честно: с молитвой. Рецепт мне продиктовала по телефону Зинаида Марковна. Связь то и дело пропадала, и рецепт доходил до меня кусками: «Зира не жалей… кррр… чеснок целыми головами… кррр… и главное, Зоя, ни в коем случае не… кррр». Чего нельзя делать ни в коем случае, я так и не узнала. Но подозреваю, что именно это я и сделала.

Галюня пекла «Наполеон». Торт получился размером с дверь от «Урала», и несли его в зал вчетвером. Пурга шла следом и не сводила с торта глаз, как паломница со святыни.

К восьми вечера зал был набит. Мужики сняли красные парки и оказались совершенно разными людьми: в свитерах, в рубашках, один даже в галстуке с оленями. В гардеробе на крючках висели сто двадцать одинаковых красных парок, и среди них, как диковинный зверь, свисала одноухая норковая ушанка.

А за окнами начиналась метель. Сначала по стёклам только шуршало, как будто кто-то сыпал на них манку. Потом начало выть. Лёха, проходя мимо раздачи, мрачно сообщил:

– По спутнику дают пургу дней на пять. Зимник закроют, вертолёт не вылетит. Всё, Зоя Ивановна. Мы теперь как на подводной лодке.

– Да ну тебя, – отмахнулась Галюня. – Хоть отдохнём. Начальство из Ноябрьска не приедет.

Первым выступил комендант. Он долго и с выражением читал с бумажки про тридцать лет трудовой славы. Про три года без несчастных случаев он сказал дважды, и оба раза голос у него дрогнул. Потом на середину зала выпорхнула Анжелика в блестящем платье и объявила тимбилдинг.

– А сейчас, – звонко сказала она, – каждый обнимет соседа справа и скажет ему одно тёплое слово!

В зале повисла тишина. Сто двадцать мужиков посмотрели на соседей справа. Соседи справа посмотрели на них. Наконец огромный сварщик Идрис медленно повернулся к своему соседу, худенькому электрику, обнял его так, что у того хрустнуло, и произнёс тёплое слово:

– Сухой закон.

Зал взорвался хохотом. Дальше дело пошло как по маслу.

Ступин сидел за отдельным столиком у окна вместе с комендантом и главным инженером. Он не смеялся, не говорил тостов и даже не искал недовес в плове, что меня, честно говоря, немного задело. Я всё-таки над этим пловом три часа стояла. Он просто смотрел в тёмное окно, где крутилась снежная каша, и крутил в пальцах стакан с морсом.

В половине девятого к нему подошла Нина Аркадьевна. Она была в нарядной бордовой кофточке, с брошью-снежинкой на груди и с вечной таблетницей в руке.

– Геннадий Павлович, вечерние.

– Нина, ты и на празднике… – вздохнул он.

– А давлению всё равно, праздник или нет, – улыбнулась фельдшер. – Вы сегодня и так красный, как свёкла.

Ступин поднял на неё глаза. Посмотрел долго, странно, словно хотел что-то сказать и не решался. Потом взял таблетки с её ладони, бросил в рот и запил морсом.

– Спасибо, Нина Аркадьевна, – сказал он. Тихо и по имени-отчеству, чего за ним раньше не водилось.

Нина Аркадьевна ласково похлопала его по плечу и пошла дальше, к столу бурильщиков, у которых кто-то пожаловался на изжогу от моего плова. Я сделала вид, что не слышала.

А в девять с четвертью произошла сцена, о которой потом сплетничали все, даже те, кто её не видел.

Я несла из кухни поднос с чистыми стаканами и на повороте в тамбур столкнулась с Артёмом. Вернее, он чуть не сбил меня с ног. Тихий вежливый инженер, который каждый день говорил мне «спасибо», вылетел из тамбура с таким лицом, что я прижалась к стене. За ним вышел Ступин.

– Тёма, – сказал он. – Тёма, послушай…

Артём резко обернулся.

– Не смей меня так называть! Ты мне никто! Ты мне не отец! Поздно спохватился, понял? Двадцать семь лет поздно!

И выскочил на улицу, в метель. В одном свитере, без шапки и без парки. Дверь хлопнула, в тамбур влетело облако снега.

Ступин постоял, глядя на дверь. Потом заметил меня с подносом. На секунду мне показалось, что сейчас он скажет про штраф. Но он только провёл ладонью по лицу, словно стирал паутину, и сказал:

– Вы ничего не слышали, Зоя Ивановна.

– Ничего, – согласилась я. И уронила поднос.

Двенадцать стаканов разлетелись по кафелю с таким звоном, что из зала выглянула половина празднующих. На Севере звон стекла слишком похож на нечто праздничное и запрещённое.

Дальше вечер понёсся для меня кувырком. Осколки, веник, добавка плова для бурильщиков, чай, опять чай. Я помню только куски, как рецепт плова по телефону.

Помню, что Ступин снял с крючка парку и свою одноухую ушанку и ушёл. Когда? Кажется, в половине десятого, но поручиться не могу. Я подумала: пошёл спать, человеку с давлением и сыном, который не сын, не до тимбилдинга.

Помню, что Нина Аркадьевна, уже в своём длинном белом пуховике, заглянула на кухню и сказала:

– Зоечка, я на полчасика отлучусь. У Семёныча спину скрутило, укол надо. Ты мой торт с брусникой не разрезай без меня, ладно?

Помню, что торт с брусникой всё-таки разрезали без неё, потому что бурильщики – люди нетерпеливые. И что она вернулась только часа через полтора, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, стряхивая снег с платка, увидела пустое блюдо и только руками всплеснула:

– Ну и ладно. Значит, вкусный был.

Помню, что часов в одиннадцать Галюня стянула фартук и сказала, что у неё раскалывается голова и она идёт лежать. С головой у неё, видимо, было серьёзно: уходя, она прижимала к животу большую чёрную сумку, и сумка подозрительно топорщилась.

А потом, в половине первого, случилось чудо.

Метель оборвалась вдруг, как песня на полуслове. Только что выло и стучало в стёкла, и вот тишина. И в этой тишине Лёха, выскочивший покурить, заорал с крыльца диким голосом:

– Народ! Сияние!

Зал опустел за минуту. Даже те, кто видел северное сияние тысячу раз, высыпали на мороз, натягивая парки на ходу. Сияние на Севере как салют: к нему невозможно привыкнуть.

Мы с Ниной Аркадьевной стояли на крыльце столовой, под одной паркой на двоих. Небо было чистое, чёрное, в крупных звёздах, и по нему медленно плыли зелёные ленты. Они то сворачивались, то распускались, как занавес в огромном театре, и по краям вспыхивали розовым. Снег вокруг стал зелёным. И лица у всех стали зелёными, словно мы все разом отравились моим пловом.

Я вытащила телефон, чтобы снять видео для Гошки. Пусть поставит на свой канал, ему приятно, а мне не жалко. На экране светилось 00:32. Видео получилось чёрным с зелёными пятнами, как все видео сияния, снятые на телефон, а сообщение так и не ушло: связь не ловила.

Нина Аркадьевна стояла рядом и молчала. Потом я услышала, что она плачет. Тихо, почти без звука, и слёзы у неё на щеках мгновенно замерзали.

– Вы что? – испугалась я.

– Ничего, деточка, – сказала она и протёрла щёки варежкой. – Красота какая. Один человек очень сияние любил. Вот вспомнилось.

Я обняла её. Она была маленькая и тёплая, и пахла мятой и брусникой. И мы стояли так, пока сияние не начало бледнеть.

А потом Анжелика потащила всех обратно в зал на караоке. Вахтовики пели шансон, комендант спел «Города, где меня нет» и прослезился над собственным исполнением, а потом кто-то заказал «Ой, мороз, мороз», и Нина Аркадьевна потянула меня за руку к микрофону.

И мы спели. Скажу без ложной скромности: мы спели так, что хор «Северные зори» аплодировал бы нам стоя. У Нины Аркадьевны оказалось низкое, бархатное контральто, я вела вторую терцией выше, и на словах «У меня жена, ой, ревнивая» сварщик Идрис достал носовой платок. Анжелика снимала нас на свой планшет и пищала: «Это так ресурсно!»

Нас заставили спеть три раза. Когда мы наконец вернулись к столу, на часах над раздачей, тех самых, что Лёха выставил после отключения, было без четверти час. Помню, что Нина Аркадьевна сжала мне руку и сказала:

– Спасибо тебе, Зоечка. Я сто лет так не пела.

Разошлись в два. До трёх я мыла посуду, и последние тарелки вытирала уже со слипающимися глазами. Засыпая, я думала о том, что ни разу за всю жизнь не была на корпоративе такого тёплого, правильного, человеческого. И что хорошо бы завтра извиниться перед бурильщиками за изжогу.

Разбудил меня вой.

Не ветра, ветер стих. Выла собака. Тонко, протяжно, на одной высокой ноте, как дискант на похоронах. Я посмотрела на часы: без четверти семь. Потом на подстилку у батареи. Подстилка была пуста.

Видимо, вечером я так устала, что не закрыла дверь вагончика на щеколду, а Пурга, которая до этой ночи ни разу в жизни сама не выходила на мороз, куда-то ушла. Наверное, к своему песцу. Я натянула пуховик прямо на пижаму, сунула ноги в валенки и выскочила наружу.

Утро было чёрным, как всё январское утро на Севере. Над посёлком стояла полная луна, и в её свете свежие сугробы, наметённые за ночь, сияли синим сахаром. Мороз был такой, что у меня слиплись ноздри. Вой шёл со стороны склада ГСМ.

Я побежала. Вернее, побрела, проваливаясь в свежий снег выше валенок. Склад стоял на отшибе, за гаражами: длинный железный ангар и ряд цистерн на санях. Над воротами горел фонарь, и под фонарём на столбе таращилась серая коробочка камеры.

Пурга сидела у угла ангара в своём жёлтом комбинезоне с уточками и выла, задрав морду к луне. А рядом с ней из сугроба у стены торчал снеговик.

Так мне сначала показалось. Большой белый снеговик, которого кто-то усадил у стены, словно он присел отдохнуть. Снег лежал у него на плечах, на коленях, на голове, ровным пушистым слоем, и только из-под него кое-где просвечивало красное. Красная парка. С буквами «СНГ».

Я подошла ближе. Не знаю, зачем. Ноги шли сами.

Он сидел, привалившись спиной к железной стене склада. Голова чуть свешена на плечо, глаза закрыты, на бровях и ресницах толстый иней. Лицо белое и гладкое, спокойное, как у спящего. Рядом, наполовину занесённая, валялась ушанка с одним ухом. От него слабо, но отчётливо пахло водкой.

А руки лежали на коленях, ладонями вверх, белые и твёрдые, как парафин. Голые. Огромных овчинных рукавиц, в которых он выдернул меня из сугроба в первый день, нигде не было.

– Геннадий Павлович, – шёпотом сказала я. – Геннадий Павлович, вставайте. Пожалуйста.

Он не встал. Он уже никогда не встанет, поняла я. И тогда я закричала так, как не кричала никогда в жизни, даже когда бас Иннокентий Петрович вступил в «Надежде» на такт раньше при главе города.

Пурга замолчала и прижалась к моим ногам. А над нами, на краю крыши склада, сидел Аудитор и смотрел вниз чёрными бусинами глаз. Спокойно и внимательно, как свидетель, который знает гораздо больше, чем скажет. Впрочем, так оно и было.

Глава 4

Первым на мой крик пришёл волк.

Он вынырнул из темноты со стороны гаражей, огромный, серый, с жёлтыми глазами, и остановился в трёх шагах от меня. Пурга взвизгнула и спряталась у меня за ногами. Я хотела закричать ещё раз, но голос куда-то делся, и из горла вышел только тонкий сип, как из проколотой камеры.

– Байкал, сидеть, – сказал хриплый голос.

Волк сел.

Следом из темноты вышел человек. Высокий, сутулый, в старом ватнике нараспашку и в шапке, завязанной под подбородком. Шёл он медленно, держась одной рукой за поясницу. Лицо у него было тёмное, в глубоких морщинах, а на пальцах руки, которой он держался за спину, синели наколки. Я разглядела на костяшках буквы, но от страха не сумела их прочитать.

Человек посмотрел на меня, потом на Ступина. Долго смотрел. Потом снял шапку.

– Не трогай его, – сказал он. – Стой тут. Я людей позову.

И ушёл обратно в темноту, медленно, всё так же держась за спину. Волк ушёл за ним. А я осталась стоять возле мёртвого начальника промысла с лайкой в жёлтом комбинезоне и думала только об одном: хорошо, что я в валенках. В тапочках я бы уже тоже стала снеговиком.

Через десять минут возле склада было полпосёлка.

Комендант Кудряшов прибежал в унтах, надетых прямо на пижамные штаны в голубую клетку. Пижама выглядывала из-под пуховика и придавала ему вид пенсионера, которого разбудили сообщением о пожаре. Лёха светил фонарём. Анжелика в розовом пуховике держала телефон с включённым фонариком над головой, как статуя Свободы. Подошли сварщик Идрис, несколько бурильщиков, Галюня в платке поверх бигуди. Последним пришёл Артём. Он встал чуть в стороне, посмотрел на Ступина и сразу отвернулся. Лицо у него было белое, белее снега.

А потом толпа расступилась, и к телу подошла Нина Аркадьевна. В своём длинном белом пуховике, с медицинским чемоданчиком в руке. Она поставила чемоданчик на снег, опустилась на колени и сняла варежку.

– Свети сюда, Алёша, – тихо сказала она.

Лёха направил фонарь. Нина Аркадьевна оттянула Ступину веко, посмотрела. Потом попыталась согнуть его руку в локте. Рука не согнулась. Тогда она попробовала разжать пальцы. Пальцы были как деревянные.

– Окоченел совсем, – сказала она. – Часов восемь-девять, не меньше.

Потом наклонилась к самому лицу Ступина и потянула носом.

– Спиртным пахнет.

По толпе прошёл шёпот. Комендант встрепенулся, будто его ударили током.

– Так, – сказал он. – Так. Всё ясно. Выпил и замёрз. Несчастный случай.

– Где же он взял спиртное? – спросила я. Голос ко мне наконец вернулся. – У вас же сухой закон.

– Пронёс! – Комендант всплеснул руками, и пижама снова выглянула из-под пуховика. – Они все проносят! В грелках проносят, в банках из-под огурцов, в шампуне! В прошлом году один в огнетушителе пронёс, вы представляете? Пятнадцать литров! Мы три месяца понять не могли, почему он так часто проверяет огнетушитель.

– А рукавицы где? – не унималась я. – У него были огромные овчинные рукавицы. Я сама видела.

Нина Аркадьевна подняла на меня глаза. Добрые, тёплые, усталые.

– Это бывает, деточка, – сказала она. – Когда человек замерзает, ему в самом конце становится жарко. Кровь приливает к коже. Он раздевается, снимает шапку, перчатки, иногда даже куртку. Это называется парадоксальное раздевание. Рукавицы где-то здесь, в снегу.

Идрис и двое бурильщиков потоптались вокруг, разгребая сугробы ногами. Рукавиц не нашли. Да и как их найти, если за ночь намело по колено, а вокруг темнота хоть глаз выколи.

– Весной найдутся, – махнул рукой комендант. – Так. Тело надо убрать. Алексей, пошли в радиорубку, будем звонить в Ноябрьск.

Звонили они долго. Я узнала об этом от Лёхи, который потом пересказывал разговор всей столовой, как сериал. Сначала комендант позвонил в головной офис. В офисе долго молчали, а потом велели звонить в полицию. В полиции сказали, что всё понимают, но погода нелётная, а зимник закроют с минуты на минуту, так что следователь приедет, как только будет возможность. А пока тело велели перенести в холодное помещение, место огородить и ничего не трогать.

Пустой вагон-рефрижератор стоял за столовой. Когда-то в нём хранили мясо, но холодильная установка сломалась ещё при прошлом коменданте, и с тех пор вагон стоял просто так, промёрзший насквозь. Туда Ступина и отнесли на носилках из медпункта. Несли вчетвером: Идрис, Лёха и двое бурильщиков. Комендант шёл сзади и светил фонарём. Потом он повесил на дверь вагона замок, а ключ положил в нагрудный карман пижамы.

Место возле склада огородили красно-белой лентой. Лента трепетала на ветру и выглядела на снегу так нелепо, будто кто-то решил украсить тундру к празднику.

А я пошла готовить завтрак.

Вернее, я пошла его готовить, но завтрак уже был готов. На кухне стояла Галюня, всё в том же платке поверх бигуди, и мешала в котле овсянку.

– Сядь, – сказала она, не оборачиваясь.

– Мне надо яичницу…

– Сядь, говорю. Яичницу сделаю. Белая вся, как простыня. Ещё упадёшь мне тут в котёл, вытаскивай тебя потом.

Я села на мешок с картошкой. Пурга улеглась у моих ног и положила морду мне на валенок. Руки у меня тряслись. Я никогда в жизни не видела мёртвого человека так близко. Нет, вру. Видела. Папу. Но папа лежал в гробу, в костюме, причёсанный, и был похож на себя спящего. А Ступин сидел у железной стены, как снеговик, с белыми руками на коленях, и был похож на страшную сказку, которую рассказывают детям в пионерском лагере после отбоя.

– Закодированный ведь, – вдруг сказала Галюня, громко стуча половником по краю котла. – Восемь лет в рот не брал. Я тебе говорила.

Говорила. Я вспомнила, как она шептала мне это из-за плеча в первый же день, когда Ступин послушно пил таблетки. «Непьющий мужик на Севере – это страшнее сибирской язвы».

– Значит, сорвался, – неуверенно сказала я.

– Сорвался, – хмыкнула Галюня. – Восемь лет держался, а тут сорвался. Посреди метели. У склада. Один. Ну-ну.

Она грохнула половником о котёл так, что Пурга подскочила, и больше в то утро не сказала ни слова.

Часов в девять в кухню заглянула Нина Аркадьевна. Она уже сняла пуховик и была в своём белом халате и жилетке с оленями. В руках она держала литровую банку, закрытую пластмассовой крышкой. На крышке была наклейка из лейкопластыря, а на наклейке синей ручкой, печатными буквами, было написано: «МОРС. ЗОЕЧКЕ. ПИТЬ ТЁПЛЫМ».

У Нины Аркадьевны была смешная привычка: все «Т» она перечёркивала поперёк ножки маленькой чёрточкой, отчего буквы становились похожи на крошечные кресты. Я ещё подумала тогда: наверное, так пишут медики, чтобы в рецепте ничего не перепутать.

– Это тебе, деточка, – сказала она. – От нервов. Клюква с мёдом и с мятой. Выпей вечером, поспи. Ты сегодня такое увидела, не дай бог никому.

Я взяла банку и вдруг, неожиданно для себя самой, спросила:

– Нина Аркадьевна, а как же он мог напиться? Он же закодирован.

Нина Аркадьевна вздохнула и присела рядом со мной на соседний мешок.

– Ох, Зоечка. Я сорок пять лет в медицине. Кодированные срываются страшнее всех. Держится человек, держится, год, пять, восемь. А потом раз – и всё. Как плотину прорвало. И пьёт уже не как все, а так, будто восемь лет наверстать хочет. Сердце у него было плохое, давление. Ему много и не надо было. Выпил, вышел на мороз, присел отдохнуть – и уснул. На морозе так засыпают, деточка. Тихо-тихо. Как в постели.

Она погладила меня по руке. Рука у неё была тёплая.

– А рукавицы? – тихо спросила я.

– Рукавицы найдутся, – уверенно сказала Нина Аркадьевна. – Весной всё находится. И рукавицы, и шапки, и даже, прости господи, люди.

Она ещё немного посидела, потом встала, поправила жилетку и ушла к себе в медпункт. А я осталась сидеть на мешке с банкой морса в руках.

В обед комендант собрал всех в столовой. Он успел переодеться в костюм и даже повязал галстук, и выглядел теперь не пенсионером на пожаре, а пенсионером на похоронах. Впрочем, так оно и было.

– Товарищи, – сказал он и откашлялся. – Коллеги. Сегодня ночью трагически погиб наш начальник промысла Геннадий Павлович Ступин. Предварительно установлено, что смерть наступила от переохлаждения в состоянии алкогольного опьянения. Полиция в курсе. Как только позволит погода, прилетит следователь. До его приезда прошу место происшествия не посещать, к вагону номер семь не подходить. И ещё…

Он обвёл столовую тяжёлым взглядом.

– Я выясню, кто пронёс на промысел спиртное. И этот человек вылетит отсюда первым же вертолётом. С волчьим билетом. Ясно?

Сто двадцать мужиков молча смотрели в свои тарелки. Никто не поднял головы.

А за окнами в это время снова начало мести. Утром небо было чистым, с крупными звёздами, а к полудню его затянуло серой ватой, и по стёклам опять зашуршала снежная манка.

– Ну всё, – сказал Лёха, глядя в окно с тарелкой борща в руках. – Это теперь надолго. На неделю минимум. Я ж говорил: мы на подводной лодке.

Я мыла посуду после обеда, и в голове у меня крутилась одна и та же фраза. Не мысль, а именно фраза, как застрявшая пластинка: «Тут скоро станет очень холодно». Так сказал мне Ступин в первый вечер, когда выдернул меня из сугроба. Что он имел в виду? Мороз? Метель? Или что-то совсем другое?

И ещё я думала про рукавицы. Огромные, овчинные, которые он ни разу не снимал на улице. Про ушанку с одним ухом, которая лежала рядом с ним, аккуратно, будто её положили, а не уронили. И про то, что человек, который восемь лет не пьёт, не станет напиваться в одиночку у склада горюче-смазочных материалов в разгар праздника, на котором его все видят трезвым.