Шёпот ведьмы

Формально так и было. Я получила доступ к ценным материалам, увидела усадьбу, нашла письмо, которое могло оказаться важным для истории Ратниковых. Алиса сняла десятки хороших кадров. На её странице прибавилось несколько сотен подписчиков, ролик с дороги продолжал набирать просмотры.

Но стоило нам замолчать, как в паузах появлялся тот самый звук из детской.

Тонкий плач.

Я не знала, был ли он настоящим. Не знала, откуда взялся и почему мужчина, который впустил нас в дом, будто испугался его больше нашего. Никаких следов ребёнка в усадьбе не было. Ни куртки, ни игрушек, ни коляски. Только пустая колыбель среди вещей, которым давно пора было оказаться за музейным стеклом.

— Я просмотрела всё, что успела снять, — сказала Алиса, не отрываясь от ноутбука. — В холле нормально. В столовой нормально. Письмо есть. А детская — двенадцать секунд и обрыв.

— Камера могла перегреться.

— В октябре? В доме, где мы чуть не околели?

— Электроника ломается при любой погоде.

— Ты сейчас сознательно говоришь как мама.

— Она бы велела нам не ходить в чужие дома.

— И обязательно спросила бы, надели ли мы шапки.

От упоминания мамы стало легче. Я предложила позвонить ей. Мама работала в другом городе и привыкла, что мы то вместе, то порознь уезжаем непонятно куда. Она никогда не возражала против моих экспедиций, но очень переживала за Алису, если та отправлялась снимать очередную заброшенную стройку.

Мы включили видеосвязь. На экране появилось мамино лицо, усталое и весёлое.

— Ну что, кладоискатели? Нашли золото?

— Только барина и его жену, — сказала Алиса. — Причём жена, кажется, недовольна гостями.

— Девочки, вы только по заброшенным домам не лазайте. Я вас знаю.

Я кашлянула.

— Мы аккуратно.

— Мия, это ты так говоришь? Значит, точно лазали.

Мы смеялись, пока связь не начала пропадать. Потом поговорили ещё немного о работе, бабушкином дне рождения и том, что Алисе пора наконец заменить летние шины. Когда звонок закончился, в доме стало непривычно пусто.

— Хочу домой, — неожиданно сказала Алиса.

Я подняла голову.

— Что?

Она сидела на полу возле розетки, обняв колени.

— Ничего. Устала просто.

— Если хочешь, можем завтра уехать. Я попрошу Нину Аркадьевну прислать дополнительные материалы, остальное изучу в Москве.

— Не-е-ет. Ты что? — Алиса сразу выпрямилась. — Мы же только начали. Завтра добьём родословные, потом снимем нормальное интервью. Я просто… Мне тот дом не понравился.

— Ты весь день говорила, что он невероятный.

— Он и есть невероятный.

Она помолчала.

— Только, Мий, когда мы стояли в детской, мне почему-то захотелось плакать. Не от страха даже. Как будто я что-то очень важное потеряла и никак не могу вспомнить что.

Я села рядом.

— Насмотрелась старых писем.

— Может быть.

Она положила голову мне на плечо.

Несколько минут мы сидели так, слушая, как по крыше начинает постукивать дождь. За окном качались еловые ветки. В кухне тихо гудел холодильник. Мир снова казался обычным.

— А помнишь, как мы в детстве смотрели ужастики под одеялом? — спросила Алиса.

— Ты потом неделю отказывалась одна ходить в туалет.

— Неправда. Три дня.

— Семь.

— Сдавайся, историк. Ты не умеешь считать, когда речь о моих недостатках.

Я погладила её по волосам.

В детстве Алиса действительно часто приходила ко мне ночью. То боялась темноты, то ей казалось, что под кроватью кто-то шевелится, то в окне отражалось лицо, которое она не узнавала. Я отодвигала одеяло, пускала её рядом и повторяла одну и ту же глупую фразу:

«Я здесь. Пока я рядом, тебя никто не тронет».

Алиса выросла и перестала бояться темноты раньше, чем я научилась не беспокоиться о ней.

∗ ∗ ∗

Мы легли около полуночи.

Сестра оставила маленькую камеру на комоде, направив её в сторону двери. Я снова проверила окна и замки. По чердаку никто не ходил. Дождь постепенно стих.

Мне снилось поместье.

Я стояла в том самом коридоре у детской комнаты. Из-за закрытой двери слышался плач ребёнка. Я тянула ручку, но она не поддавалась. Пальцы прилипали к холодному металлу.

Потом плач прекратился.

Женщина за дверью сказала:

— Поздно.

Я проснулась оттого, что кто-то стучал.

Не в дверь.

Стук доносился снизу, откуда-то под полом. Три коротких удара. Пауза. Ещё три.

Я села на кровати, сбросила одеяло и прислушалась.

Тишина.

На телефоне было 03:08.

Из коридора тянуло холодом.

Я вышла и сразу увидела открытую входную дверь.

Она была распахнута настежь. Влажный ветер шевелил коврик у порога. На полу блестели несколько капель дождевой воды.

— Алиса?

Молчание.

Я заглянула в её комнату.

Постель была смята, одеяло сброшено. Телефон лежал на зарядке. Камера продолжала записывать, крошечный красный огонёк горел в темноте.

— Алис!

Я босиком выбежала в коридор, сунула ноги в кроссовки и выбралась на крыльцо.

Сестра стояла внизу, за двумя ступеньками, прямо на мокрой земле.

На ней была тонкая серая пижама. Волосы намокли и прилипли к щекам. Голова слегка склонена набок, словно она вслушивалась в чей-то разговор. Она смотрела в сторону леса.

— Алиса, — позвала я.

Она не шевельнулась.

Я спустилась к ней. Земля возле крыльца была мягкой, кроссовки сразу провалились в грязь. От соседних домов не доносилось ни звука. Даже собака, которая весь вечер лаяла за забором, молчала.

Сестра что-то говорила.

Я подошла ближе.

— Что?

Её губы двигались очень быстро, без остановки. Но слов я не разбирала. Звуки были неправильные: глухие, с жёсткими согласными, будто Алиса повторяла незнакомую фразу на языке, которого не знала.

— Алис, проснись. Ты замёрзнешь.

Я взяла её за локоть.

Кожа была ледяной.

Алиса резко обернулась.

Я никогда не видела у человека такого выражения лица. Не просто испуг: она смотрела на меня так, будто только что увидела самое страшное, что вообще существует на свете. Рот раскрылся, из груди вырвался хриплый, сорванный крик.

— НЕ ТРОГАЙ!

Она отшатнулась, споткнулась о ступеньку и едва не упала. Я успела подхватить её.

— Это я! Алиса, это Мия!

Сестра вцепилась мне в куртку. Её трясло.

— Мия? Мий, где мы?

— Дома. На улице. Ты вышла во сне.

Алиса посмотрела на свои ноги. Только сейчас она, кажется, заметила, что стоит босиком в грязи и холодной воде.

— Нет, — прошептала она. — Нет, я не выходила.

— Ты спала. Пошли внутрь.

Она не двигалась.

— Мий, мне снилось… — начала она и замолчала.

— Что?

— Я была в маленькой комнате. Там пахло молоком и чем-то горелым. И ребёнок плакал. Я хотела его взять, а кто-то держал меня за руки.

Алиса сглотнула.

— Потом кто-то сказал: «Он уже не твой».

От этих слов у меня по спине прошёл холод.

— Это из письма, — сказала я слишком быстро. — Мы весь день читали про ребёнка, вот и приснилось.

Она подняла на меня глаза.

— А потом я увидела женщину. Мий, у неё не было лица. Только чёрное, и всё. И она меня узнала.

Мы стояли слишком близко к лесу. На границе света от крыльца начиналась густая темнота, в которой нельзя было различить отдельные деревья.

Я повела сестру к двери.

На пороге Алиса остановилась и посмотрела назад.

— Мия, — шепнула она. — Она всё ещё там.

— Кто?

— Та женщина.

Я заставила себя обернуться.

За забором, среди деревьев, что-то бледно поблёскивало. Может, мокрая берёзовая кора. Может, свет луны на обрывке пакета. Я смотрела несколько секунд, пока не стало ясно, что ничего не вижу.

— Там никого нет, — сказала я.

И закрыла дверь на оба замка.

∗ ∗ ∗

Алиса долго не могла согреться. Я завернула её в плед, сделала крепкий чай, вытерла с пола грязь. Она сидела на диване, держа чашку обеими руками. За окном снова начинал шуметь дождь.

— Ты уверена, что просто лунатила? — спросила она.

— Похоже на это. Но завтра всё равно нужно будет проконсультироваться с врачом. Такого с тобой ещё не было.

— Я раньше никогда не ходила во сне.

— Взрослые тоже иногда начинают. Из-за стресса, плохого сна, смены обстановки.

— Ты сейчас меня успокаиваешь или себя?

Я не нашла, что ответить.

Сестра осторожно поставила чашку.

— Прости, что напугала тебя.

— Ты не виновата.

— Может, всё-таки вернёмся домой? Не прямо сейчас. Завтра.

Я посмотрела на неё. Это была первая разумная мысль за последние два дня, и мне следовало согласиться немедленно.

Но на столе лежал музейный диск. На музейном диске оставались сотни документов, которые я ещё не успела изучить. В поместье мы нашли письмо, которое могло изменить всю историю Марфы. Я собиралась попросить Никиту помочь найти старые планы. Нам оставалось всего несколько дней.

— Утром решим, — сказала я.

Впоследствии я много раз ненавидела себя за эти два слова.

Алиса уснула под утро у меня на плече. Я не стала её будить. Включила на ноутбуке запись с её ночной камеры, чтобы убедиться, что она действительно вышла из комнаты во сне.

На видео Алиса лежала под одеялом. В 02:56 она села, несколько секунд сидела совершенно неподвижно, затем встала и вышла в коридор.

Ничего необычного.

Я уже собиралась закрыть файл, когда заметила, что в 02:54 перед её пробуждением камера немного изменила экспозицию. Светлая полоска под дверью стала шире. Как будто кто-то открыл дверь снаружи и впустил в комнату слабый свет.

Но дверь на записи не открывалась.

Я приблизила изображение.

В зеркале над комодом отражалась кровать Алисы. Рядом с ней, в самом краю кадра, виднелся кусочек дверного проёма. Там была темнота.

И на одну-единственную секунду из темноты появилось что-то светлое.

Не лицо. Не рука.

Тонкая белая полоса, похожая на край длинного рукава.

Затем она исчезла.

Я остановила запись.

Перемотала.

Снова остановила.

В отражении теперь было только тёмное пятно дверного проёма.

Я сохранила копию файла на свой ноутбук. Уменьшила скорость, попробовала увеличить яркость. Изображение рассыпалось на крупные квадраты. Ничего доказать было невозможно.

В соседней комнате Алиса дышала ровно и тихо.

Я посмотрела на неё и впервые за всё время поездки испугалась по-настоящему.

Не потому, что увидела на записи что-то необъяснимое.

А потому, что поняла: если это повторится завтра, я всё равно не буду знать, как защитить сестру.

Глава 7. Не выкладывай это

К девяти утра на кухне пахло подгоревшим хлебом. Алиса уронила тост в сковороду, выругалась, достала его вилкой и положила себе на тарелку обугленной стороной вниз. Так она поступала с неприятностями с детства: переворачивала, чтобы какое-то время не видеть.

— Я записалась к врачу, — сказала я.

— К какому?

— В районную поликлинику. Приём после обеда. Можно доехать за сорок минут.

Она села напротив и принялась соскребать подгоревшее с корки.

— Ты записалась, не спросив меня?

— Ночью ты вышла из дома босиком и не помнила этого. Извини, что я сочла такое поводом для осмотра.

— Не извиняю. Но поеду.

Последнее прозвучало так тихо, что я не сразу подняла глаза. Алиса смотрела в окно. На мокром заборе сидела ворона, тщетно пытавшаяся удержать в клюве кусок хлебной корки.

— Ты кому-нибудь рассказывала? — спросила сестра.

— Нет.

— Даже Никите?

— Мы с ним знакомы меньше двух суток.

— Это не ответ.

— Не рассказывала.

Она кивнула и наконец откусила от тоста.

За ночь в её лице что-то переменилось. Не в чертах — в том, как она ими пользовалась. Обычно Алиса просыпалась сразу: говорила, искала телефон, требовала кофе. Сегодня она двигалась осторожно, словно боялась потревожить что-то внутри себя. На запястье проступил тонкий синяк, которого вчера не было.

— А на видео? — спросила она.

Я поставила чашку.

— Ты вышла из комнаты в 02:56. До этого камера записала какой-то свет возле двери.

— Покажи.

Мы сели перед ноутбуком. Я вывела ролик на экран, убрала звук и несколько раз прокрутила фрагмент с отражением. При обычной скорости ничего не происходило. В замедлении бледная полоска возле дверного косяка появлялась на один кадр и тут же пропадала.

Алиса придвинулась ближе.

— У меня там отражается окно, — сказала она.

— Окно на противоположной стене.

— Ну да. Значит, свет фар. Кто-то проехал мимо.

— По Заречной в три ночи?

— Мия, я не обязана придумывать призрака, когда ты хочешь увидеть призрака.

Она отодвинула стул и забрала телефон со стола. Я не стала напоминать, кто из нас приехал сюда за мистикой. Меньше всего мне хотелось, чтобы она замолчала совсем.

В мессенджере мигнуло сообщение от Никиты. Он нашёл старую схему землевладений, но файл не открывался на телефоне. Предлагал заехать с ноутбуком после обеда. Я написала, что мы едем к врачу и будем дома к вечеру.

— Что он хочет? — спросила Алиса из коридора.

— Показать план усадьбы.

— Скажи, чтобы прихватил шоколад. Я с утра заслужила сахар.

Я впервые за утро услышала в её голосе прежнюю Алису.

∗ ∗ ∗

В поликлинике пахло мокрой одеждой, хлоркой и булочками из автомата. Врач выслушала наш сбивчивый рассказ, расспросила Алису о лекарствах, алкоголе, прежних эпизодах и недосыпе, проверила давление и простые неврологические реакции. Не стала обещать, что всё объясняется стрессом. Посоветовала временно исключить ночные съёмки, соблюдать режим и обратиться к неврологу и специалисту по сну, если эпизод повторится; при внезапной спутанности сознания или травме — не тянуть с неотложной помощью.

— Сейчас оснований считать это чем-то опасным я не вижу, — сказала она, заполняя бумагу. — Но и по одному случаю окончательных выводов не делают.

Мне понравилось, что она не отмахнулась. Алисе — нет.

— Она всё равно будет караулить меня ночью, — пожаловалась сестра врачу, кивнув на меня. — У неё с детства привычка проверять, дышу ли я.

— Тогда хотя бы снимите с неё эту обязанность и выспитесь обе, — ответила женщина.

У машины Алиса неожиданно обняла меня. Крепко, без привычной театральности. Потом отпустила и сразу принялась искать ключи.

— Не делай из этого событие, — сказала она. — Я просто замёрзла.

Обратно мы ехали молча. За окном быстро темнело, хотя до вечера было далеко. Я смотрела, как на обочинах проступают засыпанные листьями канавы, и думала о фразе врача: «По одному случаю окончательных выводов не делают». В исторической работе меня этому учили годами. Почему же с сестрой хотелось получить однозначный ответ немедленно?

Дома Алиса уснула на диване, а я открыла музейный диск.

На нём лежало восемь папок. Одни назывались просто: «Ратниковы», «Списки дворов», «Церковные выписки». Другие оставил краевед Ведерников: «Неясное», «Перепроверить», «Люди после пожара». Последняя папка содержала всего шесть фотографий вырванных тетрадных листов.

Я увеличила первую. Ведерников рисовал генеалогические стрелки, обводил фамилии красным карандашом, ставил напротив некоторых записей вопросительные знаки. Его почерк был торопливым, угловатым. На полях он написал: «Ребёнок Елизаветы? Год не сходится. Смотреть запись при Рождественском приходе».

Я открыла копию приходской книги.

Андрей Павлович Ратников.

В одном списке возраст мальчика обозначался как три года, в другом — как пять. Ничего исключительного для подобных источников. Но в приписке к фамилии матери вместо имени стояло пятно от чернил, похожее на расплывшегося жука.

За окном с грохотом захлопнулась калитка. Я вздрогнула и оглянулась на диван. Алиса не проснулась.

Я вернулась к документам. Находила упоминания Андрея в разные годы: обучение грамоте, составление описи имущества, последующий брак. Сохранилось и несколько листов, касавшихся его детей. На одном напротив имени дочери стояла фамилия, которую я знала.

Ладыгина.

Не та же самая семья, сказала я себе. Слишком распространённая фамилия. У меня на рабочем ноутбуке лежала собственная родословная — недоделанная таблица, которую я собирала ещё при жизни бабушки, расспрашивая родственников и выписывая имена с оборотов фотографий. Мамина девичья фамилия тоже была Ладыгина.

Там, где архивный работник увидел бы очередного однофамильца, я вдруг увидела свою бабушку Надю за кухонным столом. Она держала старую чёрно-белую фотографию на вытянутой руке и ворчала, что раньше люди хотя бы подписывали карточки, а теперь у всех тысячи снимков и ни одного имени.

Я закрыла файл.

Потом открыла снова.

Алиса перевернулась во сне и тихо сказала что-то неразборчивое. Мне послышалось «малый» — слово из письма в усадьбе, но я понимала, как легко ошибиться, когда ждёшь определённого звука.

На экране мигал курсор поисковой строки. Я ввела фамилию, которую вообще не собиралась искать в Верещине.

Ладыгины.

Результатов оказалось тридцать семь.

Из спальни донёсся сухой скрип половиц.

Я посмотрела в сторону двери. Алиса лежала на диване, полностью видимая с моего места.

Скрип повторился, на этот раз ближе к выходу.

Я медленно поднялась.

Из-под закрытой двери её комнаты на секунду показалась узкая полоска света, будто внутри кто-то включил фонарик. Потом погасла.

Я распахнула дверь. В комнате было пусто и темно. Камера стояла на комоде, выключенная. Окно заперто.

На полу у порога лежала одна мокрая еловая иголка.

Я подобрала её. Она была холодной, но не грязной. Возможно, мы принесли её на подошвах. Возможно, она зацепилась за мой носок ещё утром. Я старалась перечислить все причины, по которым иголка могла оказаться здесь, и так увлеклась, что не сразу заметила экран камеры.

Прибор был выключен. Маленький экран не светился.

Но красная лампочка записи мигнула один раз.

А затем ещё один.

Глава 8. Женская линия

— С чего начнём? — спросил Никита.

Он стоял в прихожей, стряхивая с ботинок воду. В руках держал ноутбук в потёртом чехле и бумажный пакет.

— С шоколада, — отозвалась Алиса из гостиной. — Ты опасно близок к званию нашего любимого местного жителя.

— Пока только близок?

— Уровень конкуренции низкий, но критерии строгие.

Никита протянул ей пакет. Внутри оказались две плитки шоколада и упаковка печенья. Алиса с искренним удовольствием поблагодарила его, а потом исчезла на кухне ставить чайник. Она проспала два часа и выглядела лучше. Впрочем, под глазами остались тени, которых раньше не было.

Я рассказала Никите о документах. Не обо всём. О ночной прогулке Алисы — лишь в общих чертах; о белой полоске в зеркале не сказала вовсе. Мы разложили ноутбуки на столе, будто готовились к обычной работе.

Никита открыл скан военного топографического плана середины прошлого века. Верещино на нём выглядело небольшим пятном среди лесов, а на месте усадьбы обозначалась группа капитальных строений. Позже он показал карту шестидесятых годов, где часть построек уже исчезла.

— А почему ты так хорошо знаешь эти места? — спросила Алиса, заглядывая через наши плечи.

— Моя первая летняя практика прошла здесь. Снимали старые колодцы и границы участков. Два месяца по кустам с прибором.

— Зато теперь можешь найти любой куст по координатам.

— Только если он никуда не ушёл за это время.

Я отметила на плане старую липовую аллею. Никита показал, что дорога, по которой мы шли к дому, огибала заболоченный участок и должна была выводить не прямо к главному фасаду, а к хозяйственному двору.

— Возможно, частная территория, дорожку перекладывали, — предположила я.

— Возможно. Завтра посмотрим на месте.

Он не пытался спорить с нашими воспоминаниями. Это меня успокаивало.

Когда Алиса ушла монтировать, я открыла рядом с музейными сканами свою семейную таблицу. Несколько лет назад я собрала её до конца девятнадцатого века. Дальше линия обрывалась: у прабабушки оставалась девичья фамилия, а документов о её матери не было.

Теперь у меня появилась возможность пройти ещё дальше.

— Ты занимаешься собственной семьёй? — спросил Никита.

— Кажется, да. Случайно нашла совпадение.

Он подвинул к себе лист с выписками.

— Какое?

— Смотри. Наш прадед по материнской линии — Аркадий Михайлович Ладыгин, тысяча девятьсот двенадцатого года рождения. Его мать, Анна Евграфовна, до замужества Мещерякова. Это подтверждается свидетельством, которое осталось у бабушки. А вот её родню я никак не могла восстановить.

— И здесь есть Мещеряковы?

— Целая папка. Ведерников расспрашивал их потомков. Вот выписка о венчании Анны Евграфовны, вот записи о её отце. Я всё время проверяю годы и приходы, потому что однофамильцев много.

Я показала ему, как несколько документов дополняли друг друга. В одном значилась девичья фамилия, в другом — возраст и деревня рождения, в третьем — крёстная мать с редким отчеством. Никита следил внимательно, задавал вопросы по существу. За полчаса мы дошли до начала девятнадцатого века.