Шёпот ведьмы

— Что?

— Подожди.

Из динамика раздался наш разговор. Затем щелчок, похожий на помеху. Алиса увеличила громкость.

Между словами «давай завтра проверим» и «вместе» слышался очень тихий звук.

— Это ты дышала в микрофон, — сказала я.

— Не-а. Послушай в наушниках.

Она протянула мне один беспроводной наушник.

Я включила фрагмент снова.

Теперь звук был яснее. Не шорох и не помеха. Как будто кто-то стоял близко к телефону и втягивал воздух через зубы.

— Ну? — спросила Алиса.

— Не могу сказать.

— А если замедлить?

Она нажала кнопку. Звук растянулся, превратился в неприятный влажный всхлип. В самом его конце мне послышался один слог.

«Не».

— Не усиливай, — сказала я, возвращая наушник. — От обработки любая помеха будет звучать как речь.

— Знаю, профессор. Но всё равно жутко.

Я не ответила. На экране за нашими спинами была видна часть лестницы. Возле неё темнел вертикальный участок стены, который я не помнила. Я попросила Алису поставить запись на паузу и приблизить кадр.

Ничего особенного: тень от перил.

Но когда Алиса передвинула ползунок на секунду назад, тень исчезла.

— Это автоэкспозиция, — сказала я прежде, чем сестра успела открыть рот.

— Я вообще ничего не сказала.

— У тебя всё на лице написано.

Она улыбнулась, выключила экран и убрала телефон.

А я ещё несколько минут смотрела в окно, стараясь не вспоминать, что наша лестница была совсем без перил.

Глава 4. Нина Аркадьевна

Краеведческий музей располагался в бывшем купеческом доме на центральной улице. Перед входом стояла бетонная женщина с серпом, у которой кто-то заботливо покрасил губы в ярко-красный цвет. На табличке под памятником сохранилась надпись о трудовом подвиге местных работников леспромхоза.

— Вот это надо снять, — сказала Алиса. — Она выглядит так, будто знает все секреты посёлка.

— Пожалуйста, не спрашивай у памятника про ведьму.

— Хорошо. Но интервью у живых людей я оставляю за собой.

Мы поднялись на крыльцо. Внутри было тепло и пахло лаком, старыми книгами и мокрыми пальто. За стеклом стояли прялки, глиняные кувшины, жестяная коробка из-под чая. На стене висела карта района с красными кружками вокруг мест археологических находок.

— Девочки, вы ко мне? — раздался голос из соседней комнаты.

К нам вышла невысокая женщина лет шестидесяти пяти в синем кардигане и очках на шнурке. Седые волосы она аккуратно собрала в пучок. В руке держала карандаш, на кончике которого темнела крошка ластика.

— Здравствуйте. Мы звонили вчера. По поводу усадьбы Ратниковых, — начала я.

— Ах, Мия! Конечно, помню. Проходите. Я ещё подумала, какой молодой голос, а такие вопросы задаёт. Мне бы в наши годы столько любопытных исследователей.

Нина Аркадьевна сразу повела нас в маленький кабинет. Вдоль стен стояли шкафы с папками, у окна — старый принтер, рядом — стол с двумя мониторами. На подоконнике росла герань. Женщина предложила чай, печенье и только после этого попросила рассказать, что именно нас интересует.

Я объяснила про экспедицию, найденные копии документов, противоречивые свидетельства.

— А, Марфа, — кивнула Нина Аркадьевна. — Выходит, до неё всё-таки добрались областные историки. Мы-то про неё помним, но здесь не всякому интересно. Молодёжь уезжает, старики помирают, а бумаги лежат. Всё никак не переведём в цифровой вид как следует.

Алиса поставила на стол компактную камеру.

— Можно записывать? Только если вы не против.

— Мой голос — пожалуйста. Лицо не надо, я плохо получаюсь.

— Договорились.

Меня порадовало, что сестра не стала настаивать. Нина Аркадьевна открыла на компьютере папку с фотографиями, затем достала толстый каталог. У неё были точные, бережные движения человека, который привык работать с хрупкими вещами.

— Вот опись усадебного архива. Собрали уже после войны, когда часть бумаг вывезли из господского дома. А вот это — подборка краеведа Кирилла Степановича Ведерникова. Он в пятидесятые всё расспрашивал старожилов. К сожалению, не все записи надёжные: кто-то слышал от бабушки, кто-то придумывал.

На экране появилась чёрно-белая фотография двухэтажного дома с колоннами и узким балконом. На заднем плане темнели высокие липы.

— Красиво, — сказала Алиса.

— Снимок девятьсот девятого года. Дом в девятнадцатом веке перестраивали, так что это уже не совсем то здание, которое видел Павел Матвеевич. Но часть фундамента старше.

— Он был женат? — спросила я.

— Да. На Елизавете Петровне, из соседнего рода. Детей у них долго не было. По легенде — вовсе не было. А потом появился мальчик, Андрей. В документах он значится в семье, но дата его рождения вызывает вопросы. Тут мы не уверены, кто был его матерью.

Я наклонилась ближе.

— У вас есть запись о рождении?

— Не подлинник. Поздняя копия с утраченного списка. Я вам покажу. Только не делайте из неё абсолютное доказательство, хорошо? Копии тоже ошибаются.

— Конечно.

Алиса с интересом посмотрела на меня: такие слова она обычно слышала от меня самой.

Мы провели за столом почти два часа. Я фотографировала каталожные карточки, сверяла даты и делала пометки. Нина Аркадьевна показала описи имущества, переписку управляющего с помещиком, копию церковного донесения о слухах вокруг «лечащей девки» и перечень семей, живших на этих землях в начале восемнадцатого века.

Марфа появлялась в бумагах отрывками.

К ней привели женщину после тяжёлых родов. У неё просили средство от лихорадки. Один человек уверял, что Марфа умела останавливать кровь. Другой писал, что ночью у её дома горел огонь и звучали песни. Я видела в этих записях обычные для эпохи сплетни, перемешанные со страхом перед всем непонятным.

— И за это её убили? — спросила Алиса, когда услышала, как Нина Аркадьевна пересказывает позднее свидетельство о костре.

— За такое обычно одного слуха недостаточно, — сказала та. — Но времена были жестокие, особенно если вмешивалась власть помещика. Есть указание, что Елизавета Петровна приказала задержать Марфу, пока муж находился в отъезде. А дальше документы обрываются.

— Муж вернулся?

— Вернулся. Жил недолго после этих событий. По одним источникам, тяжело болел. По другим — сам себя извёл. Есть письма, написанные позднее, очень странные. Но я не стала бы выдавать каждую семейную беду за мистику.

Нина Аркадьевна замолчала и поправила очки.

— Хотя местные, конечно, любят всякое рассказывать.

— А что рассказывают? — тут же спросила Алиса.

Женщина пожала плечами.

— Что Марфа перед смертью всех прокляла. Что в старом доме иногда свет видели, когда там никого быть не могло. Что если услышишь женский плач возле липовой аллеи, надо уходить. Это давно существует, ещё моя бабушка рассказывала.

— Вы сами что-нибудь слышали?

— Человек в темноте много чего слышит.

Она говорила спокойно, но на словах «женский плач» её карандаш замер над листом бумаги.

Я открыла блокнот.

— Нина Аркадьевна, а сохранились ли списки жителей деревни за последующие поколения? Хотя бы девятнадцатый век? Мне нужно понять, как семьи перемещались, кто наследовал землю.

— Конечно, кое-что есть. Не всё у нас: часть в областном архиве, часть — копии из личных собраний. Сейчас сделаю вам подборку. Только попрошу указать музей при публикации, если будете использовать документы.

— Обязательно.

Она подключила к компьютеру внешний диск. Мы договорились, что заберём сканы на несколько дней для изучения, а затем вернём носитель. Алиса подписала простую расписку. Я удивилась количеству папок: описи, родословные, выписки из церковных книг, воспоминания, фотографии могил, черновые таблицы Ведерникова. Работа на несколько недель, не на одну ночь.

— Вот вам занятие, — сказала Нина Аркадьевна. — Только глаза берегите. Я сама как засяду, потом до утра уснуть не могу.

Алиса выбрала фотографию поместья.

— Мы хотели ещё туда сходить. Это далеко?

— По старой дороге километра три от крайней улицы. Но там сейчас не музей. Ничего не оборудовано, да и земля местами проваливается. Я бы вам не советовала заходить на территорию без разрешения.

— А если найдём того, кто за ней присматривает?

Нина Аркадьевна посмотрела на сестру поверх очков.

— Кого найдёте, тот пусть и отвечает за вашу безопасность.

Мне показалось, что она хотела добавить что-то ещё. Но в кабинет вошла женщина с вопросом о школьной экскурсии, и разговор оборвался.

На прощание Нина Аркадьевна проводила нас до входа. Она дала мне свою визитку, попросила написать, если удастся установить происхождение Андрея Ратникова, и даже предложила заглянуть ещё раз перед отъездом.

— Знаете, что странно? — сказала она вдруг, уже держась за ручку двери. — В архиве у нас про Марфу много бумаги. А личной вещи ни одной не осталось. Ни гребня, ни ткани, ни украшения. Хотя после других людей сохраняется всякая мелочь. Словно кто-то старательно убрал всё, что могло бы о ней напомнить.

— Может, ничего и не было, — предположила я.

— Может.

Она улыбнулась, но как-то невесело.

Когда мы вышли на улицу, Алиса выдохнула:

— Мия, я её обожаю. Хочу состариться и жить среди архивов с геранью.

— Пять минут назад ты мечтала о миллионе просмотров.

— Одно другому не мешает.

Мы дошли до машины. Я убрала диск в карман рюкзака, застегнула молнию и только потом заметила, что Нина Аркадьевна всё ещё стоит в дверях музея.

Она смотрела не на нас.

Её взгляд был направлен куда-то через дорогу, к узкой улице, уходящей в сторону леса.

Когда я проследила за ним, там не оказалось ничего необычного. Пустой тротуар, заколоченный киоск, мокрые листья на обочине.

Женщина быстро вошла обратно и закрыла дверь.

— Поехали? — спросила Алиса.

— Давай сначала пообедаем.

— А потом?

На экране телефона всё ещё была открыта старая фотография поместья.

— Потом найдём липовую аллею.

Глава 5. Дом, которого не должно быть

В кафе возле автостанции подавали суп, котлеты и чай в толстых стаканах. Алиса жаловалась на отсутствие нормального кофе, но съела две порции картофельного пюре. Я пыталась читать записи музея и никак не могла сосредоточиться.

В деле упоминался мальчик по имени Андрей.

Сначала в хозяйственной переписке возникала фраза «дитя при жене моей» — без пояснений. Позже появлялся Андрей Павлович Ратников, законный наследник, чей возраст в разных бумагах не совпадал на два года. Для историка это не сенсация: люди часто не знали точных дат рождения, особенно в ранних источниках. Но то, как упорно документы обходили происхождение мальчика, было любопытно.

— Ты опять читаешь? — спросила Алиса, заглянув через плечо.

— Я работаю.

— Мы в отпуске.

— Ты назвала это командировкой.

— У меня творческая командировка. У тебя синдром невозможности отложить бумажку.

Она хотела сказать что-то ещё, но ей пришло сообщение. Сестра быстро пробежала глазами экран и улыбнулась.

— Первый тизер набрал за час почти четыре тысячи просмотров.

— Ты уже выложила?

— Только дорогу, дом и рассказ о находке. Никаких непроверенных фактов, честное слово.

Она показала мне видео. Монтаж был быстрым, но аккуратным: мокрая дорога, лес, старая табличка, мои пальцы на архивной фотографии. На последних кадрах — рукописная строка о женщине, которой никто не помог.

— Хорошо, — признала я.

— Я запишу это и поставлю на рингтон.

— Только без моего лица крупным планом.

— Никаких обещаний.

∗ ∗ ∗

К липовой аллее мы добрались в начале третьего.

Дорога за старой школой была разбита колеями. Машину пришлось оставить возле обвалившейся автобусной остановки. Дальше мы пошли пешком: я с рюкзаком, Алиса с камерой на стабилизаторе. Ветки высоких лип смыкались над дорогой, и дневной свет казался здесь слабее.

На некоторых деревьях белели старые следы от извести. Между ними виднелись остатки каменной ограды.

— Представь, как здесь ездили кареты, — сказала Алиса.

— По этой дороге скорее телеги. Усадебный подъезд мог быть с другой стороны.

— Не порть картинку. Я вижу роскошную карету, а в ней барин к любовнице торопится.

— В любом случае это неплохой сюжет для твоего ролика.

Сестра довольно обернулась.

— Вот! Ты начинаешь понимать.

Мы шли около двадцати минут. Дорога несколько раз поворачивала, хотя по карте должна была вести почти прямо. Слева тянулся лес, справа начинался спуск к заболоченному ручью. По краям валялись мокрые листья; под ними скользили корни.

Наконец впереди показались железные ворота.

Я остановилась.

За воротами стоял дом.

Не обвалившаяся усадьба с пустыми окнами, которую я ожидала увидеть. Настоящий большой дом — двухэтажный, светлый, с четырьмя колоннами у главного входа. На балконе сохранилось кованое ограждение. Два высоких окна отражали низкое небо. Крыша была тёмной и ровной, без провалов. Даже дорожка перед крыльцом казалась подметённой.

— Ничего себе, — произнесла Алиса.

Я достала телефон и сравнила здание с фотографией из музея.

Фасад совпадал почти полностью. Только на старом снимке с правой стороны было ещё небольшое крыльцо, которого сейчас не оказалось.

— Его отреставрировали, — сказала я. — Причём очень хорошо.

— А почему об этом никто не говорит?

Я пожала плечами. Частная собственность, долгие тяжбы за землю, неудачная коммерческая реконструкция — причин могло быть сколько угодно. Главное, дом стоял перед нами, вполне реальный.

На воротах висела потемневшая табличка: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». Ниже кто-то мелом написал слово «НЕ» и зачеркнул его.

— Местный юмор, — сказала Алиса, снимая надпись.

Мы уже собирались повернуть обратно, когда из-за ограды вышел мужчина в сером ватнике. На вид ему было около шестидесяти. Высокий, жилистый, с густыми бровями и рыжеватой седой бородой. На ногах резиновые сапоги, в руке — связка ключей.

— Чего надо? — спросил он без злости.

— Здравствуйте, — ответила я. — Мы историки. То есть я историк, а моя сестра снимает фильм об усадьбе Ратниковых. Можно посмотреть дом снаружи? Мы ничего трогать не будем.

Мужчина задумчиво посмотрел на меня, потом на Алису.

— Издалека приехали?

— Из Москвы, — сказала сестра.

— А-а. Ну, издалека.

Он достал из кармана ключ и открыл калитку.

— Снаружи-то чего смотреть. Идите уж. Только внутри без самовольства. По комнатам не шастайте, куда не звали.

— Вы здесь сторож? — спросила я.

— Присматриваю, — коротко ответил мужчина.

— Как вас зовут?

— Семён Ильич.

— А хозяева дома?

Он подержал на нас взгляд чуть дольше, чем требовал вопрос.

— Хозяев сейчас нет.

Мы вошли.

Гравий под ногами был сухим, хотя утром шёл дождь. У входа стояли две пустые каменные вазы. На одной сохранился рисунок виноградной лозы. Я потрогала край: холодный, шероховатый, покрытый мелкими трещинами.

— Вы давно здесь работаете? — спросила Алиса, поднимая камеру.

— Достаточно.

— А снимать можно?

— Снимайте, пока светло.

В доме пахло полированным деревом, воском и едва заметной угольной гарью, будто недавно протопили камин. Под ногами лежали толстые дорожки. В просторном холле стоял массивный шкаф с зеркалом, выше висела люстра с матовыми плафонами. Стены украшали портреты.

— Обалдеть, — шепнула Алиса.

Я почувствовала, как в груди поднимается знакомое чувство восторга. История вдруг становилась не плоской строчкой на бумаге, а пространством, по которому можно было пройти. Вот лестница, за перила которой хватались люди, жившие здесь до нас. Вот каменная плита у камина. Вот царапина на дверном косяке.

— Это подлинная мебель? — спросила я.

— Что осталось, то и стоит, — ответил Семён Ильич.

Я остановилась у самого большого портрета. Мужчина лет сорока в тёмном камзоле с высоким воротом, прямой нос, тяжёлые веки, немного усталые глаза. Под рамой висела табличка, написанная старой орфографией: «Павелъ Матвеевичъ Ратниковъ».

— Это он, — прошептала я.

— Тот самый? — Алиса тут же направила камеру на картину.

Рядом висел женский портрет. Худое лицо, белая кожа, тонкие губы, тёмные волосы, собранные под чепцом. Елизавета Петровна выглядела так, будто художник прервал её на середине неприятного разговора.

— Она мне не нравится, — сказала Алиса.

— Ты судишь по портрету.

— А ты не чувствуешь? Вон как смотрит.

Я взглянула на женщину. Художник действительно изобразил её с удивительно пристальным взглядом — холодным, оценивающим.

— Хороший мастер, — ответила я.

Семён Ильич стоял у дверей в столовую. Его лицо сделалось странно неподвижным.

— Барыня не любила гостей, — произнёс он.

— Вы от кого это слышали? — оживилась я.

— От людей.

— От каких?

Мужчина отвёл глаза.

— Да давно уже. Проходите, пока не стемнело.

Съёмка продолжалась. Алиса переходила из комнаты в комнату, снимала тяжёлые шторы, шкафы, портретные рамы, лестничные пролёты. Она говорила уже тише, словно сама обстановка заставляла её понижать голос. Семён Ильич время от времени останавливал нас перед закрытой дверью и отправлял в другую сторону.

В библиотеке было несколько сотен книг. Некоторые в кожаных переплётах, другие гораздо новее. Я провела пальцем вдоль корешка и обнаружила, что пыли на нём почти нет.

— Здесь явно кто-то поддерживает порядок, — заметила я.

— Есть кому, — ответил сторож.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

Дальше находился небольшой кабинет. Солнечный свет пробивался сквозь облака и падал на бюро возле окна. На нём лежала раскрытая книга, стоял чернильный прибор и маленькая шкатулка с потёртой крышкой.

— Это можно? — спросила я, показывая на бюро.

Семён Ильич поколебался.

— Только руками поменьше.

Я наклонилась над столом. Книга оказалась не старинной: дореволюционное издание стихов с пометками на полях. Рядом лежал сложенный вчетверо лист бумаги.

— Письмо, — сказала Алиса, мгновенно оказавшись возле меня. — Мий, это же то, что нам нужно!

Я посмотрела на Семёна Ильича. Тот кивнул, но почему-то остался у порога, не входя в кабинет.

Бумага была плотной, желтоватой. Сверху стояла дата, которую удалось разобрать как конец лета, но год расплылся. Ниже — неровный почерк, совершенно не похожий на аккуратный канцелярский.

Я прочла несколько строк про себя. Это было любовное письмо — тревожное, горькое. Женщина писала мужчине, что больше не вынесет тайных встреч и чужих взглядов. Просила его не обещать того, чего он не может исполнить. Упоминала ребёнка.

Я медленно прочитала вслух, подбирая знакомые буквы: «Не губи себя ради меня. Но и нашего не отдавай им. Пусть малый живёт, где светло».

Алиса перестала улыбаться.

— Она была беременна?

— Возможно, ребёнок уже родился. Тут неясная формулировка.

— Значит, он любил её. Не просто воспользовался ею, как баре пользовались крепостными.

— Судя по письмам, отношения были серьёзными.

— А жена узнала.

Я осторожно перевернула лист. С обратной стороны была приписка чужой рукой. Почерк мельче, чернила гораздо темнее.

«Марфе Субботиной. Не смог уберечь. Возьми своё. Прости».

— Это написал он? — спросила Алиса.

— Похоже на позднюю помету. Но без экспертизы не скажешь.

Сестра навела камеру на слова и прочла их вслух, отчётливо, для записи:

— «Марфе Субботиной. Не смог уберечь. Возьми своё. Прости».

В доме что-то щёлкнуло.

Не громко — словно за стеной лопнула сухая ветка.

Я подняла голову. Свет от окна изменился: облако, вероятно, закрыло солнце, и кабинет сразу потемнел.

Семён Ильич стоял всё у того же косяка.

— Не надо читать такие вещи вслух, — сказал он.

Алиса опустила камеру.

— Почему?

Он посмотрел на письмо, затем на лицо сестры.

— Не надо, и всё.

Я почувствовала лёгкое раздражение. Сначала нас приглашали осматривать комнаты, потом запрещали задавать вопросы. Но мужчина явно хотел закончить экскурсию, и спорить было не о чем.

— Мы сфотографировали, — сказала я. — Сейчас сложу обратно.

Из-за дальней стены донёсся тихий стук.

Потом ещё один.

А следом — звук, который заставил меня замереть с листом в руке.

Тонкий протяжный плач младенца.

Алиса повернула голову.

— Здесь ребёнок?

Семён Ильич быстро вышел в коридор.

— Слышится вам. Дом старый.

Но плач повторился. Теперь немного ближе, будто ребёнка вынесли из соседней комнаты.

Я посмотрела на сестру. Та была совершенно бледной.

— Мия, — прошептала она, — ты слышала?

— Слышала.

Мы вышли из кабинета вслед за сторожем. Коридор был пуст.

— Семён Ильич? — позвала я.

Никто не ответил.

В конце коридора виднелась белая двустворчатая дверь. Одна створка была приоткрыта. Раньше, когда мы проходили мимо, дверь точно была закрыта.

Плач доносился оттуда.

— Не ходи, — сказала я Алисе.

Она стояла с камерой в руках и смотрела на щель между створками.

— Ты же слышишь. Там ребёнок.

Я подошла первой.

Рука сама собой потянулась к двери. В щели виднелся край ковра и маленькое деревянное кресло с выгнутыми полозьями.

Кресло-качалка.

Оно медленно двигалось.

Вперёд.

Назад.

Вперёд.

Я толкнула створку.

В комнате никого не было.

На стенах — выцветшие обои с розовыми цветами. У окна стояла пустая колыбель. Над ней висела игрушка из дерева: несколько вырезанных птиц на нитках. Они едва заметно поворачивались, хотя окна были закрыты.

Алиса зашла за мной и направила камеру на колыбель.

— Мий, я клянусь, что слышала ребёнка.

— Я тоже.

— Может, кто-то снаружи?

Из коридора раздался голос сторожа:

— Я же сказал: не ходить туда, куда не звали.

Мы обернулись.

Он стоял у двери, но теперь выглядел совсем иначе. Лицо осунулось, губы сделались почти серыми.

— Извините, — сказала я. — Мы услышали…

— Я знаю, что вы услышали.

Он не повышал голос. От этого слова прозвучали страшнее.

— Уходите. Солнце садится.

— Ещё только четыре часа, — растерянно сказала Алиса.

Семён Ильич посмотрел в окно. Не отвечая, развернулся и ушёл.

Мы вышли в холл, переглянулись и направились к главному входу. Я ожидала увидеть мужчину возле двери, но там никого не оказалось. В столовой тоже было пусто. Мы позвали его дважды; в ответ только старые половицы тихо потрескивали под ногами.

— Может, он обиделся, — предположила Алиса.

— Мы действительно не должны были заходить в ту комнату.

— Я думала, ребёнок плачет.

Я не стала спорить. Мы закрыли за собой тяжёлую входную дверь. Она беззвучно встала на место, словно кто-то осторожно придержал её изнутри.

На улице я впервые заметила, насколько похолодало. Несколько минут назад свет ещё отражался в окнах, а теперь за домом собирались длинные синие тени. Ворота были открыты. Мы прошли через них и прикрыли калитку, насколько позволяла старая петля.

— Надо будет узнать у Нины Аркадьевны, кто там присматривает, — сказала я.

Алиса шла молча. Камеру она прижимала к груди так крепко, что костяшки пальцев побелели.

— С тобой всё нормально?

— Да.

— Ты точно?

Она остановилась.

— Мия, когда я читала письмо… У меня на секунду было чувство, будто кто-то стоит прямо за спиной.

— Семён Ильич и стоял.

— Нет. Не он.

Я повернулась и посмотрела на поместье сквозь редкие стволы лип.

В одном из окон второго этажа горел свет.

У окна стояла женщина.

Я различила только светлое лицо и тёмное платье. Она находилась слишком далеко, чтобы увидеть выражение глаз, но было ясно, что женщина смотрит прямо на нас.

— Алис, — сказала я, — в доме кто-то ещё есть.

Сестра оглянулась.

Окно было тёмным.

— Где?

— Там. Слева от балкона.

— Никого.

Я постояла, прислушиваясь. Издалека доносился стук дятла. Ни одного человеческого голоса.

— Показалось, — сказала я.

Алиса не ответила. Она смотрела на экран камеры.

— Ты чего? — спросила я.

— У меня запись оборвалась.

— Когда?

— В детской. После того, как мы услышали плач.

Она несколько раз провела пальцем по экрану.

— Странно. Карта памяти почти пустая. Батарея была полная. А файл заканчивается прямо здесь.

Она показала мне кадр: пустая колыбель и деревянные птицы над ней.

Затем чёрный экран.

Мы пошли обратно быстрее, чем собирались. Ни одна из нас не сказала об этом вслух.

Глава 6. Ночная прогулка

Вечером мы ели разогретые макароны и пытались убедить друг друга, что день прошёл прекрасно.