Шёпот ведьмы

Анна Валевская

Шёпот ведьмы

Глава 1. Хорошая история

Алиса считала, что почти любую человеческую трагедию можно превратить в хороший сюжет, если правильно выбрать первые три секунды видео.

— Нет, ты просто послушай, — сказала она, усевшись на столешницу рядом с моей раковиной. — Чёрный экран. Треск огня. Потом твоё лицо и фраза: «Триста лет назад здесь сожгли женщину. Теперь я знаю, почему никто не хочет говорить о ней вслух».

— Я не знаю, почему никто не хочет о ней говорить.

— Вот именно. Поедем и узнаем.

— Алиса, я только вчера вернулась из экспедиции.

— И уже соскучилась по ней. Я вижу.

Она обвела взглядом мою квартиру: раскрытый чемодан, стопка книг на полу, две грязные чашки возле ноутбука. На экране всё ещё висела фотография пожелтевшей страницы, которую мне удалось снять в областном архиве.

Я сняла очки и потёрла переносицу.

— Нам дали доступ к коллекции всего на четыре дня. Мы работали с девяти утра до закрытия. Я спала по пять часов.

— И нашла ведьму.

— Нашла упоминание о женщине, обвинённой в колдовстве. Это разные вещи.

— Ладно. Нашла женщину, обвинённую в колдовстве, которую сожгли заживо. Совершенно неинтересно. Давай лучше снимем, как я выбираю шампунь.

Алиса была на три года младше меня и с детства обладала талантом превращать любой спор в спектакль, где она одновременно играла главную роль и продавала билеты. В двадцать три у неё было восемнадцать тысяч подписчиков, кольцевая лампа стоимостью в половину моего месячного оклада и уверенность в том, что большая аудитория — вопрос времени. Она снимала обзоры, короткие поездки, реакции на странные городские места и всё, что считала достаточно живым, чтобы люди досмотрели до конца.

Я иногда появлялась в её видео в качестве скучной старшей сестры, которая портит интересные легенды датировками и ссылками на источники. Алиса нарочно оставляла в роликах мои поправки, особенно когда они разрушали эффектную версию красивого мифа.

— Покажи ещё раз, — попросила она уже тише.

Я повернула к ней ноутбук.

На фотографии был лист из плохо сохранившегося дела. Бумага потемнела по краям; внизу, где когда-то располагалась печать, осталось неровное коричневое пятно. Почерк пришлось разбирать по буквам. В записи упоминалась Марфа, «девка знающая», жившая возле поместных земель Ратниковых. Люди обращались к ней за травами, принимали от неё помощь при родах, а после смерти хозяйского ребёнка обвинили в том, что она «наслала порчу».

— Какого ребёнка? — спросила Алиса.

— Вот это как раз непонятно. В других бумагах говорится, что жена помещика детей не имела. Возможно, запись перепутали при переписывании. Возможно, речь о ребёнке из дворни.

— А помещик?

— Павел Матвеевич Ратников. Судя по переписке, часто бывал в отъезде. Есть косвенные указания, что у него с Марфой были отношения.

— Любовница барина. Ведьма. Ревнивая жена. Костёр. Мий, это целый сериал.

— Не было никакого официального суда с доказанной казнью. Есть свидетельство, составленное много позже, и пара упоминаний в хозяйственной переписке. Мне пока даже не ясно, умерла ли эта женщина от огня или её смерть так описали уже после.

— Поэтому мы и едем, — спокойно сказала сестра.

Я открыла рот, чтобы ответить, и закрыла. С ней было бесполезно спорить на поле, которое она уже считала своим.

За окном шёл дождь. Конец октября выдался серым и холодным, город за стеклом казался выцветшим. Я включила настольную лампу. Свет лёг на снимок древней страницы, и слова стали похожи на узкие ряды чёрных насекомых.

— Что это? — Алиса ткнула пальцем в нижнюю строчку.

— Где?

— Здесь. «Скажи им…» Что дальше?

Я увеличила изображение.

Там действительно оставалась цитата — её записал человек, утверждавший, что слышал последние слова Марфы. Часть букв расплылась от воды. Я попыталась прочесть вслух:

— «…помогала вам, а вы не помогли мне». Дальше неразборчиво. «…возвращусь…». И, кажется, «каждому».

— Вот! — Алиса хлопнула ладонью по столу. — Вот же готовый финал тизера. «Я вернусь за каждым».

— Не приписывай историческому документу того, чего в нём нет.

— Да я не предлагаю подделывать документ. Я предлагаю проверить легенду. И снять, как мы это делаем. По-настоящему.

Она спрыгнула со столешницы, подошла ко мне и обняла сзади за плечи.

— Мий. Ты же хочешь туда поехать.

Конечно, хотела.

В фондах маленьких местных музеев иногда находились вещи, которых не было в областных каталогах: копии писем, семейные записи, тетради бывших учителей, случайно сохранённые фотографии. Для историка такая находка значила больше, чем любая мистическая легенда. А у дела Марфы была странность, которую я пока никому не объясняла: в разных документах менялось не только описание её смерти, но и имя. В одном она значилась Марфой Субботиной, в другом — Марфой без фамилии, в третьем имя было старательно затёрто.

Слишком тщательно для обыкновенной крестьянки.

— У меня нет гранта на вторую поездку, — сказала я.

— А у меня есть накопления. И машина. И две камеры. И возможность оформить всё как командировку для блога.

— Ты сейчас серьёзно предлагаешь потратить свои деньги на четыре дня в глуши?

— Пять. Я уже нашла дом.

Я повернулась к ней.

— Когда ты успела?

Алиса виновато улыбнулась — той самой улыбкой, которой в детстве встречала маму возле разбитой сахарницы.

— Пока ты объясняла, что нашла не ведьму.

Она протянула телефон. На экране был старый дом с голубыми наличниками, низким крыльцом и тёмными елями за забором. Объявление обещало печь, горячую воду, хорошую связь и «полную тишину для городских гостей». Внизу значилось: посёлок Верещино, Костромская область.

— Полная тишина, — прочитала я. — Какой кошмар. Ты не выдержишь двух часов.

— Не бойся. Буду говорить за двоих.

Именно так всё и началось: с дождя, дешёвого объявления и моей неспособности сказать сестре «нет».

∗ ∗ ∗

Через три дня мы выехали затемно.

Алиса тащила в машину чемодан с техникой с такой бережностью, словно внутри лежало чужое сердце. Мой багаж состоял из рюкзака, одежды, ноутбука и тонкой папки с выписками. На переднем сиденье уже стояли два бумажных стакана кофе.

— Я тебе без сахара, — сказала она. — И не спрашивай, сколько я за него отдала.

— Сколько ты за него отдала?

— Я же попросила.

Выезжая из города, она включила камеру на креплении у лобового стекла.

— Всем привет. Это не совсем обычный выпуск. Мы с сестрой едем в место, где триста лет назад произошло кое-что очень неприятное. Подробности расскажет наш штатный профессор мрачных наук.

— Аспирантка, — поправила я.

— Будущий кандидат наук. Мия, сделай загадочное лицо.

— Я пытаюсь понять, зачем ты сняла номер машины вместе с нашим адресом.

Алиса мгновенно выключила запись.

— Вот за это тебя и люблю. Вечно спасаешь меня от меня самой.

Я тоже её любила. Даже когда хотелось выбросить кольцевую лампу в окно.

За городом дороги стали уже. Сначала исчезли рекламные щиты, потом заправки и круглосуточные кафе. Мы ехали мимо деревень с заколоченными окнами, полей, на которых темнели островки прошлогодней травы, и лесов, по-настоящему чёрных в пасмурном свете.

На одном из поворотов навигатор предложил свернуть на грунтовку.

— Только не говори, что ещё сорок километров вот так, — сказала Алиса.

— Двенадцать.

— Прекрасно. Если нас здесь убьют, хотя бы не придётся платить за шиномонтаж.

— Не шути так.

— Ты сама рассказываешь про ведьм, которые проклинают деревни.

— Я рассказываю про людей, которые боялись того, чего не понимали.

— Звучит как описание моей аудитории, когда я сказала, что не люблю матчу.

Она рассмеялась и прибавила музыку. Я смотрела на мокрые берёзы вдоль дороги и думала о женщине, умершей здесь задолго до появления асфальта, электричества и телефонов. У неё были руки, которые пахли травами; кто-то приходил к ней ночью, когда заболевал ребёнок; кто-то, возможно, благодарил её хлебом или молоком. А потом те же люди позволили убить её.

Мне хотелось узнать, почему.

Примерно за семь километров до Верещина сеть исчезла. Навигатор продолжал вести по загруженной карте. В какой-то момент он сообщил, что до места остаётся две минуты, хотя впереди тянулся только лес.

— Смотри, — сказала Алиса. — Мы уже приехали в никуда.

На экране мелькнула точка с названием «Ратниково».

— Постой. Что это было?

Она затормозила у обочины.

— Где?

Я взяла телефон. Точка исчезла. Теперь на карте была просто серая полоса леса между двумя дорогами.

— Наверное, старый географический объект, — сказала я.

— Ага. Или приложение тоже знает про твоего барина.

Алиса попыталась вернуть карту на прежний масштаб, но ничего не нашла. Потом махнула рукой и поехала дальше.

Я не стала говорить, что «Ратниково» в бумагах называлось не только поместье. Так когда-то обозначали всю землю вокруг господского дома.

В конце дороги появился указатель: ВЕРЕЩИНО — 2 КМ. Под ним кто-то прибил к столбу узкую деревянную доску. Буквы были выжжены вручную: «ОБРАТНО ДО СУМЕРЕК».

— Рекламный слоган века, — сказала Алиса и потянулась за камерой.

Я отвернулась к окну.

За деревьями, там, где лес был гуще, на секунду показалось что-то светлое и высокое. Будто между стволами стояла женщина в длинной рубахе.

Я моргнула.

Там осталась только белая берёза.

— Мий, ты чего?

— Ничего. Езжай.

Алиса посмотрела на меня, но вопросов не задала.

Позже я много раз возвращалась мыслями к этой дороге. К указателю, к исчезнувшей точке на карте, к белому пятну между деревьями. Человек всегда ищет момент, когда ещё мог повернуть обратно. Он выбирает его задним числом, зная всё, что случилось потом.

В тот день я просто хотела добраться до дома, выпить горячего чая и выспаться.

Глава 2. Верещино

Посёлок оказался больше, чем я ожидала: несколько улиц, низкие пятиэтажки возле бывшей фабрики, школа с выцветшим футбольным полем, двухэтажное здание администрации и ряд деревянных домов, уходивших к лесу. Над деревьями поднималась ржавая водонапорная башня. У магазина с вывеской «Продукты» стояли три человека и курили под козырьком.

Алиса остановилась напротив магазина.

— Нам нужен хлеб, вода и кто-нибудь, кто подтвердит, что мы не приехали на съёмки собственного некролога.

— Начни с хлеба.

Внутри пахло выпечкой, мокрыми куртками и дешёвым стиральным порошком. За прилавком сидела женщина лет пятидесяти и листала новости в телефоне. Когда мы вошли, она подняла голову и несколько секунд рассматривала нас с удивлением человека, который не ждал покупателей до обеда.

— Здравствуйте, — сказала я. — Подскажите, улица Заречная далеко?

— На развилке направо. После колодца ещё два дома.

Алиса достала телефон.

— А можно у вас кое-что спросить? Мы снимаем материал об истории посёлка. Здесь ведь раньше была усадьба Ратниковых?

Продавщица потянулась за пакетом, хотя мы ещё ничего не выбрали.

— Была.

— А как к ней пройти?

Женщина опустила глаза к кассе.

— Через лес дорога. Там нечего смотреть.

— Правда? А нам говорили, сохранились постройки.

— Мало ли что говорят.

— Может, вы слышали историю про Марфу? — осторожно спросила я.

Кассирша положила пакет на стойку. Пластик хрустнул неожиданно громко.

— Девушки, у меня магазин. Историю в музее спросите.

— Мы и спросим, — легко ответила Алиса. — Спасибо.

— И не снимайте здесь, — добавила женщина.

Алиса посмотрела на экран: камера была выключена.

— Я не снимаю.

— Вот и не надо.

Мы отошли к холодильнику. Сестра придвинулась ко мне.

— Мий, она ведёт себя так, будто мы спросили, где тут закопать труп.

— Она не хочет попадать в интернет. Это нормально.

— Я даже не включала камеру.

— А телефон держала как журналист с микрофоном.

— У вас просто плохой подход, — раздался позади мужской голос. — Здесь на слово «съёмки» реагируют хуже, чем на слово «проверка».

Рядом стоял высокий парень в тёмно-зелёной куртке. Короткие русые волосы, усталые глаза, щетина, которую он, кажется, собирался сбрить уже несколько дней. В одной руке держал пакет молока, в другой — коробку таблеток.

— А вы консультант по местным обычаям? — спросила Алиса.

— По необходимости. Вы дорогу к усадьбе ищете?

— Ищем. А вы знаете?

— Знаю. Я здесь вырос.

Он перевёл взгляд на меня, задержался на папке, торчавшей из рюкзака.

— Только там не экскурсионный объект. Местность неровная, колодцы без крышек попадаются. Если пойдёте, обувь нормальную наденьте.

— То есть вы не верите в ведьму, которая убивает туристов? — не удержалась Алиса.

— Я больше верю в переломы лодыжек. Они в нашей области встречаются чаще.

Алиса прыснула. Я тоже улыбнулась.

— Меня зовут Мия. Это Алиса, моя сестра.

— Никита. Савельев.

Он протянул руку сначала мне, затем Алисе. Рукопожатие было тёплым, крепким, без попытки впечатлить.

— Вы туристы? — спросил он.

— Мия — историк, — сказала Алиса, прежде чем я успела ответить. — Исследует очень мрачную женщину. Я снимаю её научные подвиги.

— А вы? — спросила я.

— Геодезист. Работаю в Москве. Сейчас вот временно вернулся к бабушке.

— В отпуск?

Он посмотрел на коробку таблеток в руке.

— Не совсем. Ей после инсульта одной тяжело. Я удалённо работаю, насколько получается.

— Простите, — сказала я.

— Да ничего. Она у меня упрямая. С врачами ругается лучше, чем до болезни.

Его голос потеплел, когда он заговорил о бабушке. Это почему-то сразу расположило меня к нему.

Мы рассчитались за продукты, Никита пропустил нас к выходу и вышел следом. Дождь почти перестал, но на асфальте блестели лужи.

— В музее сегодня до пяти, — сказал он. — Нина Аркадьевна там одна на всё хозяйство. Вы лучше с утра заходите, если документы нужны. А к усадьбе дорога начинается за старой школой, через липовую аллею.

— Там сторож есть? — спросила Алиса.

Никита чуть нахмурился.

— На территории? Не знаю. Там давно ничего действующего нет. Если кто и следит за землёй, я с ним не сталкивался.

— А вы сможете нас туда проводить? — спросила я.

— Сейчас не могу. Бабушке лекарства отвезти надо. Но могу скинуть точку на карте.

Алиса уже достала телефон.

— Это почти судьба, Никита. У нас с утра навигатор видит то, чего нет.

— Он у всех здесь видит то, чего нет. Старые карты подмешиваются.

Он продиктовал номер, отправил геометку и показал, где поворачивать на Заречную. Я заметила, что он несколько раз бросил взгляд на наш автомобиль с московскими номерами, но ничего не спросил.

— И совет, — сказал он напоследок. — По лесу после заката не гуляйте. Никакой мистики. Там дорогу без фонаря легко потерять.

— Мистика отменяется, — объявила Алиса. — Как жаль. До свидания, Никита, вы разрушили мой контент.

— Рад помочь.

Мы пошли к машине. Когда я обернулась, он ещё стоял у магазина и смотрел нам вслед.

— Ну что? — тут же спросила Алиса.

— Что?

— Тебе понравился?

— Мы поговорили четыре минуты.

— Пять с половиной. И ты за эти пять минут дважды поправила волосы.

— Я поправляла воротник.

— Воротник находится на голове?

Я толкнула её плечом. Алиса засмеялась, обняла меня одной рукой, и мы почти поскользнулись у бордюра.

Так мы и вошли в Верещино: с пакетом хлеба, чужим номером в телефоне и совершенно идиотской уверенностью, что самое сложное в нашей поездке — разобраться в трёхсотлетнем почерке.

∗ ∗ ∗

Дом на Заречной стоял немного в стороне от остальных. За соседними огородами начиналась полоса елей, настолько густая, что даже днём под ними царил сумрак. Забор провисал, калитка не закрывалась до конца. На крыльце лежала связка сухих берёзовых веток.

— Милота, — сказала Алиса. — Надо снять до того, как мы занесём туда наш бардак.

Хозяйка оставила ключи в кодовом ящичке. В сообщении она предупреждала, что сама живёт в городе и приедет только при необходимости. Дом сдавался редко, в основном рыбакам и родственникам местных жителей.

Внутри пахло деревом и едва уловимым дымом, давно выветрившимся из печи. Маленькая кухня, гостиная с диваном, две спальни, лестница к запертому чердаку. На стенах висели современные пейзажи в дешёвых рамках. Единственной старой вещью казался буфет с резными стеклянными дверцами.

Алиса прошла по комнатам с камерой.

— Итак, база экспедиции. У нас есть кровати, электричество, санузел, который не выглядит как портал в ад, и вид на лес, откуда, по всей видимости, придёт наш демон.

— У нас пока нет демона.

— Не разрушай концепцию.

Я проверила горячую воду, окна и замок. Всё работало. Связь была слабой, но у кухни ловил интернет. Когда Алиса подключила камеру к ноутбуку, оказалось, что для передачи файлов его достаточно.

Мы выбрали комнаты. Алиса заняла ту, что побольше, с широким зеркалом над комодом. Я устроилась в соседней, окнами к огороду.

К вечеру мы разобрали вещи, сварили макароны и составили план на следующий день. Музей, сверка архивных дат, разговор с Ниной Аркадьевной. Поместье решили оставить на потом, если успеем.

Алиса включила лампу и записала первый короткий монолог. Я сидела на диване с ноутбуком, разыскивая опубликованные сведения о Ратниковых.

— Сегодня мы добрались до Верещина, — говорила сестра в камеру. — Здесь потрясающе тихо. Слишком тихо. А ещё у нас есть одна местная легенда, которую я пока не буду пересказывать. Скажу только, что в ней есть запретная любовь, ревность и женщина, которую никто не захотел спасти.

На последних словах из коридора донёсся глухой удар.

Алиса замолчала.

— Мий, это ты?

— Я на диване.

Мы прислушались. Где-то наверху, за потолком, коротко проскрежетало дерево.

— Чердак, — сказала я. — Дом старый, всё остывает.

— Там вроде никто не живёт?

— Надеюсь.

Алиса повернула камеру на открытую дверь коридора.

— Мы уже начали, — шепнула она с восторгом. — Первый паранормальный момент.

— Первый момент, когда доска скрипнула.

Но в тот же миг сверху раздались три медленных шага.

Не скрип. Не щелчок. Именно шаги: тяжёлые, неторопливые, с отчётливой паузой между каждым.

Мы посмотрели друг на друга.

— Мыши? — спросила Алиса.

— Сапоги сорок пятого размера, — ответила я и тут же пожалела о шутке.

В доме стало тихо.

Мы поднялись к чердачной лестнице. Дверца наверху была заперта на металлический крючок с нашей стороны. Я дотронулась до него. Холодный. Никаких следов, что его недавно двигали.

— Может, ветка по крыше бьёт, — сказала я.

— Ветка прошла три шага, подумала и ушла спать?

— Ты сама выбираешь между веткой и сапожными мышами.

Алиса снова засмеялась — немного громче, чем обычно. Я услышала, что ей не по себе.

Ночью она предложила спать при открытых дверях.

— Не потому что боюсь, — уточнила она. — Просто если будет что-нибудь интересное, мы быстрее друг друга разбудим.

— Разумеется.

Я оставила дверь приоткрытой и выключила свет. За окном ветер качал ветки елей. Время от времени они чуть шуршали друг о друга, и звук был похож на шёпот людей, которые не хотят, чтобы их услышали.

Перед тем как уснуть, я получила от Никиты сообщение:

«Добрались? Если завтра захотите посмотреть старые планы — могу найти несколько в компьютере. Только не ходите ночью к аллее. После дождя там настоящее болото».

Я ответила, что всё хорошо, поблагодарила его и отложила телефон.

Затем услышала тихий металлический щелчок в коридоре.

Будто кто-то повернул дверную ручку.

Глава 3. Кто-то наверху

Я пролежала несколько минут, не двигаясь.

В темноте очень трудно понять, откуда доносится звук. Дом жил собственной жизнью: потрескивали доски, посвистывал ветер в оконной раме, иногда слабо гудели трубы. Я пыталась вычленить из этого привычного шума тот самый щелчок.

Он повторился.

Я открыла глаза.

Светящиеся цифры на телефоне показывали 01:16.

— Алис? — позвала я.

Из соседней комнаты никто не ответил.

Я встала, натянула толстовку и вышла в коридор. Ночник возле ванной бросал на пол узкую жёлтую полосу. Дверь Алисы была закрыта. Дверца чердака — тоже. На крючке.

Я подошла к входной двери и потянула ручку. Замок был заперт. Потом проверила кухню, окна и задний выход. Всё в порядке.

На холодильнике мерцал синий индикатор.

И всё же мне не нравилось, что дом вдруг стал казаться чужим.

Я налила воду в стакан. Возле раковины была маленькая лужица, хотя перед сном я всё протёрла. Кран не капал. Я провела пальцем по воде: тёплая. И почему-то с примесью мелкого чёрного порошка.

— Великолепно, — сказала я вслух. — Ржавые трубы.

От собственного голоса стало чуть легче.

Когда я вернулась в коридор, наверху что-то протяжно скрипнуло.

Сначала один шаг.

Потом второй.

По потолку над моей головой медленно передвигался человек.

Я знала, что это невозможно. Чердак был низким, туда пришлось бы подниматься по приставной лестнице. Дверца оставалась закрыта. Но звук был совершенно определённым: твёрдая подошва касалась деревянного пола, переносила вес, отрывалась.

Шаги остановились прямо надо мной.

Я машинально подняла голову.

Тихий удар.

Будто кто-то опустился на колени.

Затем из-за потолка раздался скребущий звук. Медленный, неровный. Я представила ногти, которые тянут по доскам.

— Алиса! — позвала я громче.

Дверь её комнаты распахнулась. Сестра стояла босиком, с растрёпанными волосами и телефоном в руке.

— Что случилось?

— Ты слышишь?

Мы молча слушали.

Сверху было тихо.

— Что я должна слышать?

— Кто-то ходил на чердаке.

— Опять?

Я кивнула. Алиса подняла телефон и включила запись.

— Ну-ка, дом, повтори для зрителей.

Ничего не произошло.

Мы постояли ещё немного. Потом она подошла ближе и заметила стакан у меня в руке.

— Ты дрожишь, — сказала сестра.

— Холодно.

— Мий.

Я посмотрела на неё.

Она опустила телефон и, уже без всякой улыбки, спросила:

— Тебе правда показалось, что это человек?

— Да.

— Тогда давай завтра проверим чердак. Днём. Вместе.

Мы вернулись к своим комнатам. Алиса оставила дверь открытой. Я ещё долго слышала, как она ворочается в постели.

В какой-то момент — я уже почти засыпала — из кухни донёсся тихий женский смех. Он продолжался секунду, не дольше. Я открыла глаза и замерла, прислушиваясь.

Тишина.

Наверное, это скрипнули трубы. Или за окном пролетела птица.

Я не пошла проверять.

∗ ∗ ∗

Утром Алиса приготовила завтрак и торжественно объявила, что наш дом официально заселён призраком.

— Он очень невоспитанный, — сказала она, поставив передо мной омлет. — Шляется по ночам, а на камеру не выходит.

— Ночью ты сама сказала, что надо проверить чердак.

— Сказала. И всё ещё предлагаю. Но сначала кофе.

Дневной свет делал ночные страхи смешными. На кухонном столе лежал пакет с хлебом, за окном сосед катил велосипед через двор, из-за соседского забора доносилась старая эстрадная песня. Я вдруг подумала, насколько легко человек верит в безопасность, если слышит обычные звуки.

После завтрака мы принесли из сарая лестницу. Крючок на чердачной дверце был тугим, его пришлось сдвигать двумя руками. Я поднялась первой, подсвечивая телефоном.

Под крышей стоял запах сухого дерева и пыли. Вдоль стены лежали несколько досок, пустые коробки и старая рама от окна. Ни следов обуви, ни открытого люка, ни места, где мог бы спрятаться человек. Настил покрывал ровный слой пыли.

— Видишь? — сказала я, спускаясь. — Никого.

— Тогда у меня вопрос: почему ночью он ходит, а днём стесняется?

— Потому что ночью здесь расширяются и сжимаются доски. Я почти уверена, что всё это из-за перепада температуры.

— Почти — это сколько? Девяносто восемь процентов?

— Девяносто девять.

Алиса оглянулась в тёмный проём, прежде чем закрыть дверцу.

— А один оставим для контента.

В машине по дороге к музею сестра показала мне ночную запись. На экране виднелись наши лица в жёлтом свете коридорного ночника. Я выглядела раздражённой, Алиса — растрёпанной и совершенно счастливой от возможности напугаться в кадре.

— Вот здесь, — сказала она и остановила видео.