Наследие Теней: Запретная кровь. Книга 1

Ничего не показала.

Линии расплывались, точки гасли, и вместо направления получался клубок, в котором не было ни смысла, ни порядка. Энергия Юли была где-то там, Нина чувствовала её, но её будто закутали в невидимое покрывало и придавили края.

Так мог сделать только очень сильный маг. Такой, чьи силы были не меньше её собственных, а может, и больше.

Нина попробовала ещё раз. И ещё один. Искры вспыхивали и гасли, картина путалась, злость поднималась в груди, и от злости руки становились тяжёлыми.

Кто мог так спрятать девушку? Этот маг не оставлял ни следа, ни намёка на себя, будто его и не было, будто он растворился в воздухе и впитался в мокрый асфальт.

С третьей попытки у неё получилось пятно в стороне от города. Нина рванула туда, прошла два квартала, свернула за угол и увидела пустой двор и лужу у качелей. Пятно расплылось.

Она выругалась сквозь зубы.

Времени не оставалось. Если она не найдёт Юлю в ближайшие дни, последствия будут такими, что никакие союзники не помогут.

Нина сжала кулаки, заставила себя не паниковать, развернулась и пошла обратно.

Мимо дома, из которого вышла, она не прошла. Остановилась на другой стороне улицы и посмотрела на окна.

В кухне горел свет. Кто-то ходил там, двигал стул, открывал и закрывал дверцу шкафа. Потом свет погас.

Нина постояла ещё секунду и пошла дальше.

В клан она вернулась к вечеру. На её пути встречались холодные взгляды: она шла мимо людей, стоявших у стен, и чувствовала эти взгляды на себе, как сквозняк.

Сейчас это не имело значения. В голове стучала одна мысль: недооценивать врага дорого, и эта цена уже начала расти.

В коридоре её остановил человек в сером.

— Ну?

— Ушла, — сказала Нина.

— Как?

— Её накрыли. Хорошо накрыли. — Она посмотрела ему в лицо. — Я не нашла ничего. Ни следа, ни направления.

Человек в сером молчал.

— Мне нужны люди, — сказала Нина. — Не эти двое. Те, кто умеет искать, а не пугать старух.

— Сколько?

— Сколько дадут.

Он кивнул и ушёл, и его шаги долго слышались в коридоре.

Нина осталась стоять. За окном был тот же мокрый вечер, что и в городе, и та же тишина, и она подумала, что девчонка сейчас где-то в этой тишине, живая, и что найти её нужно раньше, чем найдут другие.

Она не собиралась останавливаться.

На следующий день она была в посёлке.

Посёлок назывался Погорелое, и в нём было две улицы, магазин с вывеской «Продукты» и лужа посреди главной дороги, в которой плавала покрышка. Нина оставила машину у магазина, вышла и постояла, слушая, как хлопают двери и лают собаки.

В магазине пахло хлебом и мокрой тряпкой. За прилавком сидела женщина в жилетке, с крашеными рыжими волосами и лицом человека, который знает всех и всё.

— Здравствуйте, — сказала Нина. — Мне нужна Ольга. Живёт где-то за лесом.

— Какая Ольга?

— Высокая, светлая. Муж Сергей, молчаливый.

Женщина — на бейджике было написано «Татьяна» — посмотрела на неё внимательно и поджала губы.

— Мало ли Ольг.

— За лесом, — повторила Нина. — Дом у ручья.

Татьяна стала выкладывать хлеб на полку, хотя полка была полная.

— Не знаю я никакой Ольги, — сказала она. — И дороги туда нет. Там лес, болото. Люди не живут.

Нина взглянула на её руки: та взяла буханку, потом поставила обратно, потом взяла снова.

— Спасибо, — сказала Нина.

На улице она достала телефон, но сеть была одна палка. Она пошла по дороге, и от магазина за ней увязалась собака: рыжая, с ободранным ухом.

В конце улицы стоял трактор, и возле него курил мужик в телогрейке. Он посмотрел на неё и не стал убирать сигарету.

— Здравствуйте, — сказала Нина. — Вы не подскажете, как проехать к дому Ольги?

Мужик затянулся, выпустил дым и уставился мимо неё, на лес.

— Не знаю такой.

— А лесник здесь есть?

— Я лесник.

— И не знаете?

— Я много чего не знаю. — Он сплюнул. — Я тут сорок лет живу и половины не знаю.

Собака села у его ног и смотрела на Нину.

Нина подошла ближе, и мужик не отступил, но что-то в его лице изменилось: он перестал жевать губами.

— Я не охотник, — сказала она тихо. — Я сторож. И я ищу не её. Я ищу тех, кто к ней придёт.

— Не знаю я никаких «тех».

— Они уже приходили. Двое, в чёрной машине.

— Мало ли кто ездит. — Он бросил окурок в лужу. — Это не моё дело.

Он пошёл к трактору, но у кабины обернулся.

— Слушай, — сказал он. — Ты бы уехала отсюда. Тут люди простые, а если что, я не помогу.

Он залез в кабину и завёл трактор, и железо заревело так, что говорить стало не о чем.

Нина вернулась к машине и села за руль. Она не сразу завела мотор. Смотрела на дворы, на занавески, на то, как в одном окне кто-то быстро отступил от стекла.

Врали все. Значит, девчонка была здесь, и была не одна.

Она завела мотор и поехала в ту сторону, где кончалась дорога. Проехала два километра, и дорога кончилась: дальше шла колея, заросшая травой, и в ней стояла вода.

Нина вышла. На мокрой земле виднелся след протектора, свежий, будто кто-то ехал здесь после дождя. След уходил в лес и пропадал на траве.

Она постояла, глядя на этот след. Потом вернулась в машину, достала телефон и набрала короткий номер, который знала наизусть.

— Я на месте, — сказала она. — Дом в лесу, ближе я не подойду. Дайте мне троих и три дня, и я её оттуда выведу.

Она слушала ответ, и лицо у неё не менялось.

— Живой, — сказала она наконец. — Я помню. Живой.

Дом за лесом

Два часа дороги прошли почти в полном молчании.

Водитель вёл не быстро и не медленно, и за всю дорогу сказал три фразы: «Приехали», «Вас ждут» и «Бери».

Третья относилась к бумажному пакету из-под сиденья. В пакете был бургер, картошка и салфетки. Еда остыла, но пахла так, что у Юли закружилась голова, и она съела всё, не оставив ни крошки, и только потом подумала, что надо было спросить, куда они едут.

Живот тянул. Она расстегнула пуговицу на джинсах и прикрыла молнию курткой. Водитель не смотрел в зеркало.

Телефон показывал пустую полоску сети, перечёркнутую крестом.

Лес за окном встал стеной. Сумерки сгустились, дорога стала узкой, колеи глубокими, и машина шла по ним, как по рельсам. Пахло мокрой землёй и грибами.

Дом появился неожиданно. Приземистый, вросший в землю, с мхом на брёвнах, будто он прижался к земле и просил не трогать его.

— Приехали, выходи, — сказал водитель и вышел первым.

Юля осталась сидеть. Где-то далеко, очень далеко, слышался вой. Волки или собаки, отсюда не разобрать.

Она потянулась за рюкзаком и нащупала пакет с хлебом, который бабушка сунула ей на дорогу. Хлеб был ещё мягкий, и от него пахло домом.

Из дома вышла женщина.

Высокая, светловолосая, в тёплом оранжевом платье и жилете поверх. Она шла быстро, и улыбалась ещё издалека.

— Юля! Чего ты там стоишь? Иди в дом!

Голос был тёплый, и от него то, что сжималось в груди два дня, отпустило на палец. Женщина обняла её крепко, как обнимают своих, и Юля не успела ни отстраниться, ни удивиться.

Внутри дом оказался просторнее, чем снаружи. Свет шёл из больших окон, ложился на пол полосами и поднимался к тёмным балкам.

Пахло не так, как должно пахнуть в деревянном доме. Юля ждала смолы, пыли, старой мебели, а пахло никак: чистым воздухом, будто комнату долго проветривали.

Лестница на второй этаж уходила вверх, и на ступенях лежала дорожка, вытертая посередине.

Из прихожей был виден коридор. В нём стояли две двери, одна приоткрыта, и за ней угадывалась кухня: там горел свет и что-то шкворчало.

На стене висели пучки сушёных трав, и от них пахло полынью и мятой. Ниже, на гвоздиках, фотографии в рамках.

На первой — Оля и водитель, молодые, на фоне моря. На второй — компания за длинным столом. На третьей — женщина со спины, в светлом пальто, и Юля задержала на ней взгляд.

— Это моя подруга, — сказала Оля из кухни. — Давно.

Больше она ничего не добавила.

Слева от коридора была ещё одна комната, и дверь в неё была закрыта, и половица перед ней вытерта так же, как ступени.

— Ты иди, садись, — сказала Оля. — Я сейчас.

Стол был отполирован так, что в нём отражался свет. Большой, за такой садятся двенадцать человек. Приборы лежали по кругу ровно, будто кто-то измерял расстояние линейкой.

Оля носила на стол всё новые блюда. Котлеты с золотистой корочкой. Цветную капусту в кремовом соусе. Тёплый хлеб, от которого шёл пар. Потом стакан компота, тёмно-красного, с ягодами на дне.

— Ты, наверное, голодна?

— Есть немного.

— Немного. — Оля поставила перед ней тарелку. — С дороги всегда немного.

В комнату вошёл водитель, и воздух переменился. Тепло, которое держало Юлю в кресле, стало тоньше, как натянутая нить.

— Оль, хватит, — сказал он. — Нас только трое.

Оля обернулась, и улыбка на её лице сделалась чуть медленнее, будто огонь, которому не хватило воздуха.

— У нас так давно не было гостей. Я аж переволновалась. — Она поставила последнюю тарелку. — Кстати, я забыла представиться. Меня зовут Оля, я старая подруга твоей бабушки. А это мой муж Сергей. С ним, думаю, ты уже знакома?

— Мы не разговаривали, — сказала Юля.

— Он у меня молчун. — Оля села напротив. — Ты ешь, ешь. Дорога длинная.

Вилка была тяжёлая, и в ней отражался свет.

— А где вы с бабушкой познакомились?

— Ой, я уже и не припомню. — Оля на секунду задумалась, и по лицу было видно, что она правда роется в памяти. — Хотя нет. На рок-концерте в Юрмале.

— На рок-концерте?

— Представь себе. Мне было около двадцати, а ей примерно сорок. Она стояла у самой сцены и знала слова лучше, чем я.

Оля засмеялась, и в её голосе было столько живой радости, будто она снова оказалась в том зале, где пахло пивом, пылью и дымом.

— Бабушка на рок-концерте? Не может быть!

Юля рассмеялась, чтобы снять напряжение, и смех получился громким и коротким.

В ту же секунду живот у неё сжался.

Она согнулась. Улыбка исчезла, на лице осталась только тревога. Боль прошла через неё, как лезвие, и отпустила, оставив тянущее тепло.

Оля почувствовала это раньше, чем Юля успела сказать. Подошла, взяла за руки и повела к дивану у окна.

— Дай я посмотрю.

Она присела рядом и повела руками над животом, не касаясь, будто прислушиваясь к чему-то сквозь воздух. На лбу у неё выступила капля пота, и она не вытирала её, потому что руки были заняты.

Внутри у Юли что-то отозвалось: тихо, глубоко, будто кто-то перевернулся на другой бок.

Тревога на лице Оли сменилась радостью.

— Я чувствую, что здесь что-то особенное, — сказала она. — Ты не одна.

Живот под её ладонью дрогнул. Один раз, мягко, будто кто-то внутри вежливо поддакнул.

Оля засмеялась, и в её глазах было не только счастье, но и удивление, будто она увидела то, чего не ждала.

— Что там? — спросила Юля.

— Ну, поздравляю. — Оля вытерла лоб тыльной стороной руки. — У тебя будет двойня. Две девочки.

— Вы о чём?

— Ты беременна, не знала? У тебя уже такой живот, как будто месяца четыре.

— Не может быть. Максимум пара недель.

В комнате стало тихо. Сергей, стоявший у двери, повернул голову, но ничего не сказал.

— Хм, — сказала Оля. — Я забыла, ты же ничего не знаешь. У нас всё происходит быстрее. А у тебя тем более.

— Почему у меня тем более?

Оля помолчала, будто подбирала слова, которые не хотелось произносить.

— В тебе течёт древняя кровь. И очень сильная. Таких, как ты, больше нет.

— Почему?

— Четыреста лет назад, может, больше, кланы решили, что кровь мешать нельзя. — Оля отломила кусок хлеба. — Решили те, у кого её было меньше, и решили не для себя.

— А для кого?

— Для тех, кто ещё не родился. — Она посмотрела на Юлю. — Тех, в ком было больше, стали бояться. Потом назвали плохими. А они нашли книгу.

— Книгу?

— Нашу. — Оля положила хлеб. — С тех пор её ищут все: и те, и эти.

Юля слушала и чувствовала, как слова ложатся тяжело, будто камни в карманы.

— А много таких, как я?

— Мало. — Оля помолчала. — В соседнем селе живёт ведьма. В городе, где ты снимала квартиру, на третьем этаже стоял вампир. Ты здоровалась с ним в лифте.

— Рядом?

— Всегда рядом. Обещаю, я всё расскажу и покажу, но сейчас тебе нужно поесть. С такими новостями на голодный желудок нельзя.

Она подняла её за руку, нежно, но так, что не поспоришь, и повела к столу.

— Ешь. И не думай, что ты нам что-то должна.

— Я и не думаю.

— Думаешь. У тебя всё на лице.

Сергей сел с краю, налил себе тёмного чая и положил на колени салфетку. Ел он медленно, будто делал обычное дело, которое никуда не торопится.

За ужином Оля рассказывала, как они с Сергеем купили этот дом, как латали крышу, как зимой заносит дорогу так, что до посёлка не доехать. Сергей вставлял слова редко, но когда вставлял, Оля улыбалась и кивала.

— У нас тут тихо, — сказал он один раз и посмотрел на Юлю. — Это хорошо. Только тишина бывает разная.

Юля не поняла, что он имеет в виду, и не стала спрашивать.

После ужина Оля отвела её на второй этаж. Лестница скрипела под ними по очереди, и наверху было темнее: окна выходили в лес, и за стеклом ничего не было видно, только своё отражение.

Дверь щёлкнула мягко. Комната была в бежевых тонах, на подоконнике стояли цветы в горшках, пахло землёй и листьями.

— Полотенца в шкафу, — сказала Оля. — Вода в кувшине. Если что-нибудь понадобится, я внизу.

— Спасибо.

— Спи. Утром поговорим.

Дверь за ней осталась приоткрытой на палец.

Юля села на кровать. Одеяло пахло свежестью, как после проветривания. Она легла, и тело, которое держалось весь день, разом сдалось.

Снизу доносились голоса: Оля что-то говорила, Сергей отвечал коротко, потом звякнула посуда. Слов было не разобрать.

Потом голоса стихли, и в доме стало тихо так, что Юля услышала, как в стене потрескивает проводка.

Она встала и подошла к окну.

Лес стоял чёрной стеной. Внизу, под окнами, на ступеньке крыльца сидел Сергей. Не курил, ничего не делал. Просто сидел и смотрел в лес, и в руке у него был фонарь, выключенный.

Юля постояла, держась за подоконник.

И в глубине леса, далеко, между стволами, мигнул огонёк. Один раз. Потом ещё раз, через ровный промежуток. Как будто кто-то шёл и прикрывал ладонью свет.

Огонёк двигался неровно, с паузами, и в одной из пауз Юле показалось, что рядом с ним стоит что-то ещё. Не человек. Что-то высокое, тоньше ствола, и оно не двигалось, пока огонёк не пошёл дальше.

Она прижалась лбом к стеклу. Стекло было холодное, и от этого зрение стало резче.

Ничего. Огонёк, стволы, темнота. И всё-таки она стояла и смотрела, пока пальцы не замёрзли.

Сергей поднялся. Не резко, спокойно, как человек, который ждал этого.

Он не включил фонарь. Он стоял и смотрел туда, и огонёк в лесу погас.

Юля ждала, что он пойдёт в дом или в лес. Он не пошёл никуда.

Через минуту он обернулся и поднял голову, будто знал, что она стоит у окна. Лица было не разобрать, но она была уверена, что он смотрит прямо на неё.

Он поднял руку: короткий жест, ладонью вниз. Как говорят собаке «сидеть».

Юля отошла от окна.

Она легла и накрылась одеялом с головой, как в детстве, и лежала так, слушая собственное дыхание.

Потом подумала о бабушке. Как она там, одна, в доме, где три дня назад всё было по-другому. Что она скажет ей, когда сможет позвонить.

Потом подумала о животе.

Лежала и считала.

Первый раз с ней это было в начале октября, и потом ещё дважды, и она помнила все три раза, потому что их было мало и она запоминала их так, как запоминают редкие вещи. Значит, от силы три недели. Может, две.

Оля сказала: четыре месяца.

Юля посчитала снова, медленно, загибая пальцы под одеялом. Потом ещё раз. Получалось одно и то же: две недели, ну три. Никак не четыре.

Она лежала и смотрела в темноту, и в темноте ничего не менялось.

Мужчина был один. В этом она не сомневалась ни секунды: до Игоря у неё никого не было, а после Игоря не было тем более. Значит, дело было не в мужчине. Дело было в ней.

Внутри у неё было тихо. Ни толчка, ни тяжести, только тепло под ладонью. Но она лежала и думала: если они растут втрое быстрее, то сколько им осталось? Месяц? Две недели? И кто решает, когда им выходить, — она или они?

Она попробовала представить две колыбели и не смогла: вместо колыбелей в голове были серые стены и запах гари.

Потом ей стало стыдно.

Не за Игоря и не за Галку. За себя: ей следовало сейчас чувствовать то, что чувствуют в кино, — слёзы, умиление, разговор с животом. А она чувствовала только, что её обманули, и обмануло не чужое, а своё тело: взяло и распорядилось без спроса.

— Простите, — сказала она шёпотом, в темноту. — Я потом.

Она лежала и слушала, как внизу ходят.

Половицы скрипели неровно: человек останавливался, что-то передвигал и шёл дальше. Потом скрип ушёл в кухню, и стало слышно, как открылась дверца шкафа.

Юля встала. Надела кофту поверх футболки и вышла на лестницу, и ступени были холодные.

В кухне горела лампа, прикрученная почти до жёлтой точки. Сергей сидел за столом, а перед ним лежал сапог, голенище, ремень и шило. Он чинил крепление, и делал это медленно, как делают люди, которым не спится.

Он поднял голову, когда она вошла, и не удивился.

— Вода в кувшине, — сказал он.

— Спасибо.

Юля налила себе и села напротив. Сапог был старый, стоптанный на внешнюю сторону, и на нём уже стояла одна новая заплатка.

— Вы не спите, — сказала она.

— Я мало сплю.

— Совсем?

— По-разному. — Он продел ремень в пряжку и потянул. — Тебе надо спать. Завтра будет длинный день.

— Мне не спится.

— Это нормально.

Юля подержала стакан, потом поставила.

— Можно спросить?

— Спрашивай.

— Зачем вы это делаете?

Сергей не ответил сразу. Он затянул ремень, проверил, как держит, и отложил сапог.

— Ты про что?

— Про всё. Про дом. Про то, что вы прячете таких, как я. Вам-то что с этого?

Он посмотрел на лампу, потом на неё.

— Ничего, — сказал он. — С этого ничего не бывает.

— Тогда зачем?

— Потому что однажды мы уже не спрятали.

Он сказал это без нажима, и от этого стало хуже, чем если бы он повысил голос.

— Это была Тоня? — спросила Юля.

— Тоня.

— Расскажите.

Сергей взял шило и повертел его в пальцах.

— Она пришла зимой, пешком, в чужих ботинках. Ей было девятнадцать. Оля её отмыла, накормила и сказала: поживёт. — Он помолчал. — Я тогда сказал, что это плохо кончится. Я часто так говорю, и часто бываю прав, и это не то, чем стоит гордиться.

— И что?

— И она прожила у нас восемь месяцев. — Он положил шило. — Она была смешливая. Всё время что-то мастерила, вязала из травы, ставила на подоконник. Оля говорила: не привыкай. А сама привыкла первая.

Юля ждала.

— Пришли ночью, — сказал Сергей. — Не за ней. За нами. Она могла уйти через сад, я ей показал тропу ещё в первый день. Не ушла. Вышла к воротам и стояла, чтобы они не пошли в дом.

— Почему?

— Я её спрашивал потом. — Он усмехнулся, коротко и невесело. — Она сказала: «А если они вас?»

В кухне стало тихо. В стене тикала проводка, и часы на полке шли, и Юля вдруг услышала их отдельно.

— Дом сгорел, — сказала она.

— Сгорел.

— А вы?

— А мы уехали. — Сергей взял сапог и снова взялся за ремень. — Взяли то, что влезло в машину, и уехали. Восемь месяцев, а помню до сих пор, где что стояло.

Юля смотрела на его руки. Они были спокойные, и от этой спокойности ей стало не по себе.

— И после этого вы всё равно продолжаете, — сказала она.

— Оля продолжает. — Он продел ремень в пряжку. — А я рядом.

— Почему?

— Потому что если я не буду рядом, она будет одна.

Он затянул пряжку и обрезал лишнее.

— Я тебе это рассказал не для того, чтобы ты чувствовала себя обязанной, — сказал он. — Я рассказал, чтобы ты понимала, куда попала. Здесь не спасают. Здесь просто не отдают.

— Это одно и то же?

— Нет. — Сергей положил сапог на пол. — Совсем нет.

Он встал и вымыл руки, и вода шла громко. Потом взял лампу и посмотрел на Юлю через её свет.

— Иди спать. И вот что: если ночью захочешь выйти во двор — не выходи. Даже за водой.