Наследие Теней: Запретная кровь. Книга 1

— И я, — сказала Инга.

Женщина в платке смотрела на ковёр.

— Ганна, — сказал Мирон.

— Отдать, — сказала она наконец. — Пусть решают охотники. Я не буду брать это на себя.

— Двое против одного, — сказал Мирон и посмотрел на бабушку. — Юную отдают.

Юля услышала, как за окном проехала машина: шорох шин по мокрому асфальту, и всё. Обычная машина, обычный двор, обычный день. Двадцать шесть октября.

— Я не отдам, — сказала бабушка.

Бабушка отодвинула Юлю себе за спину. Расставила ноги, подняла руки, будто собиралась взяться за что-то, чего Юля не видела.

И заговорила на древнем языке.

Звуки были чужие, гортанные, с длинными гласными, и от них у Юли закололо в висках. Паника поднялась из живота к горлу. Она не понимала ни слова, но чувствовала, что в комнате стало меньше воздуха и что между женщинами натянулась струна, готовая лопнуть.

Из-за бабушкиного плеча Юля смотрела на Ингу. Та была испуганнее её самой: глаза расширились, как тёмная вода под ветром, а сама Инга стала неподвижной, как каменная.

В последний момент, когда бабушка уже явно готовилась к чему-то, Инга не выдержала.

— Хорошо, я уйду! — сказала она громко, с отчаянием. — Но её силу слышно за километр. Её найдут, если не я, то другие. Охотники не будут сидеть сложа руки. А если Тень найдёт её первой, я даже не хочу представлять, что будет.

Она произнесла это, как проигравшая сторона на переговорах: без надежды на милость, но с последним предупреждением.

Инга щёлкнула пальцами.

Звук был короткий, сухой, как щелчок выключателя. И в то же мгновение она стала прозрачной.

Юля видела, как сквозь её силуэт проступили занавеска, спинка кресла, край комода. Потом осталась дымка, и дымка исчезла.

На ковре, там, где стояли её сапоги, не осталось ни следа, ни вмятины.

Двое вышли раньше, без всякого щелчка: просто открылась и закрылась дверь, и в комнате стало холоднее. Бабушка подошла и заперла её, потом накинула цепочку, хотя было ещё утро.

* * *

Инга стояла за углом дома, у водосточной трубы, и её трясло.

Не от холода. Она сама не поняла, когда началось: сначала задрожали руки, потом плечи, потом зубы, и она прижала ладонь ко рту, чтобы не стучать.

Она села на бордюр, прямо в мокрое, и опустила голову.

Мирон вышел из-за угла через минуту, и Ганна за ним. Они остановились в трёх шагах и смотрели на неё, как смотрят на человека, который упал на улице и непонятно, пьяный или больной.

— Ты сделала глупость, — сказал Мирон.

— Я знаю.

— Ты дала ей время, а не дорогу. Она уедет, а через месяц её найдут в другом месте, и тогда будет хуже.

— Хуже уже не будет. — Инга подняла голову. — Ты видел её лицо?

— Видел.

— И что ты видел?

Мирон помолчал.

— Её мать, — сказал он. — Только моложе.

— Правильно. — Инга вытерла лицо ладонью. — И ты хочешь, чтобы я стояла в комнате и смотрела, как её убивают, потому что так написано в законе, которого никто не видел?

— Я хочу, чтобы ты не мешала.

— Я и не мешала. — Она усмехнулась. — Я ушла. Я всегда ухожу. Спроси у Ганны.

Ганна не сказала ничего. Она стояла в стороне, держа руки в карманах, и смотрела на дорогу.

— Мы соберёмся вечером, — сказал Мирон. — Решим, как положено.

— Решайте.

— Ты придёшь.

— Приду, — сказала Инга. — Я всегда прихожу.

Мирон постоял ещё немного, будто ждал от неё чего-то, и не дождался. Он пошёл по улице, и Ганна пошла за ним, и Инга смотрела им вслед, пока они не свернули.

Потом она достала телефон.

Номер был записан без имени, с северным кодом, и она набрала его и слушала гудки, и их было много, и она уже хотела сбросить, когда там ответили.

На том конце было далеко и глухо, будто говорили из-под снега.

— Это Инга, — сказала она. — Она здесь. Живая, здоровая, и в ней двое.

Она замолчала, слушая.

— Нет. Не приедет. — Инга смотрела на мокрый асфальт у своих ног. — Она не знает, что я звонила. И ты ей не скажешь.

Ей ответили что-то длинное.

— Потому что тогда она придёт за ней, — сказала Инга. — А если она придёт, её убьют. И девочку тоже.

Она слушала ещё.

— Я не прошу тебя помогать. Я прошу тебя молчать. — Она помолчала. — И ещё я прошу тебя не искать её. Пока. И матери не говори.

Она убрала телефон и посидела ещё, глядя на улицу.

Потом вытерла ладони о пальто, встала и пошла к машине.

Шла она прямо, и лицо у неё было спокойное, и никто на улице не обернулся бы на неё дважды.

* * *

Юля смотрела на пустое место и не могла собрать мысли. Может, это сон? Может, она всё ещё лежит в постели в разгромленной комнате и не проснулась?

Она ущипнула себя за запястье. Стало больно.

Бабушка вздохнула и первой нарушила молчание:

— Тебе нужно отсюда уехать.

Она сказала это твёрдо, будто от её слов зависела судьба Юли, и отвела взгляд, чтобы не видеть, как внучка побледнеет.

— У меня есть знакомые в паре сотен километров отсюда. Они помогут.

— А ты?

— Я останусь. Буду отвлекать.

Бабушка отошла к столу, взяла чайник, налила воды, поставила на плиту. Руки у неё не дрожали, и от этого Юле стало ещё страшнее: значит, бабушка всё давно решила.

— Тебя убьют, — сказала Юля.

— Не думай об этом. Я уже достаточно прожила.

— Ба, я без тебя не поеду.

— Поедешь.

— Я боюсь. И у меня столько вопросов. Что это только что было? Куда я поеду? К кому?

Вода закипела, чайник начал посвистывать. Бабушка сняла его с плиты и не стала заваривать чай. Вернулась, прижала Юлю к себе, обняла за плечи, крепко, обеими руками.

— Ты должна знать, что ты сильная, — сказала она. — И что твоя мать любила тебя. Она никогда бы тебя не оставила.

— А отец? Кто он?

Бабушка помолчала. Видно было, что эти слова даются ей нелегко, что она хранит их давно, как хранят старую вещь, которую нельзя выбросить.

— Он предал твою мать. — Она села на диван. — На нашей земле три известных клана. Их называют белыми магами, если говорить просто. Но есть и четвёртый, чёрные. В их крови демоническая сила, и они сильнее любого белого. Они берут не только из природы, но и из другого, и от этого сложнее, чем мы привыкли думать.

— И я?

— И ты.

Бабушка смотрела в окно, за стекло, где висела мокрая ветка, но смотрела не на ветку.

— До рождения твоей матери я познакомилась с одним парнем, — сказала она тише. — Мы вместе изучали историю. Я тогда ещё не знала, кто я. Догадки были. Способности проявились у меня в двенадцать лет. Это рано, обычно они просыпаются после восемнадцати. Я так надеялась, что у тебя их не будет.

Она прикрыла глаза и потерла лоб левой рукой.

И в комнате появился лист бумаги.

Он возник из ниоткуда и повис в воздухе на уровне её груди, будто невидимая рука держала его за угол. Обычный лист в клеточку, серый, с двумя дырками у края. От него шло тепло.

— Не бойся, — сказала бабушка. — Подай мне.

Юля подошла и взяла листок. Он был лёгкий, как пух, и совершенно пустой. Она перевернула его, посмотрела на свет, провела пальцем по шершавой поверхности и протянула бабушке.

Бабушка накрыла бумагу ладонью и прикрыла глаза. Пальцы у неё были сухие, с коротко остриженными ногтями и белым шрамом на указательном.

Она заговорила. Юля слышала этот язык раньше, в детстве, и тогда ей казалось, что голос бабушки смешивается с шумом дождя. Теперь она слышала его отдельно: гортанные звуки, длинные гласные, и в них было что-то от песни, которую поют, когда никто не слушает.

Лист начал светиться.

Сначала Юля подумала, что ей кажется. Свет ложился на стол, на кромку чашки, на бабушкины пальцы. Потом на бумаге проступили знаки, один за другим, будто их выводила невидимая рука. Тонкие, угловатые, они горели ровным, слабым, но строгим светом, и от каждой по комнате расходилась волна, от которой у Юли шевелились волосы на затылке. Воздух стал плотнее, у него появился вкус грозы.

— Как это? — прошептала Юля.

— Тебе ещё многому предстоит научиться.

Кожа у бабушки стала светлее на пару тонов, будто из неё уходила кровь, а губы сжались в нитку. Она посмотрела на лист ещё раз, потом на внучку.

— Быстро собирай вещи. Нужно уезжать.

— Что там написано?

— Мне сообщили, что за тобой идут. У нас есть полчаса, максимум час. Бери только необходимое.

— Ты со мной поедешь?

— Нет.

В этом «нет» была боль, спрятанная за твёрдостью, и Юля её услышала.

— Тебе нужно время уйти, — сказала бабушка и легко коснулась её подбородка, чтобы заглянуть в глаза. — Со мной всё будет хорошо.

— Полчаса, — сказала Юля вслух, будто проверяя, как это звучит. — Ладно. Полчаса.

Наверх она поднялась бегом. В комнате, где всё было разбросано, остановилась и поняла, что не знает, что брать. Рюкзак нашёлся в шкафу, под зимними вещами. Она вытряхнула из него старые билеты и сломанную ручку.

Свитер. Джинсы. Зарядка. Паспорт из верхнего ящика. Деньги, отложенные на новый телефон, сунула во внутренний карман, не пересчитывая. Постояла, держа в руках футболку, и положила обратно: футболка показалась насмешкой. Взяла куртку, шарф, перчатки, и рюкзак стал тугим, будто она уезжала на месяц.

Бабушка ждала внизу, у вешалки. В руке у неё был пакет: хлеб, пара яблок, сыр в фольге. Она сунула его в рюкзак поверх вещей, и Юля не стала спорить, хотя знала, что есть не сможет.

— Деньги есть?

— Есть.

— Аттестат не забудь.

— Ба.

— Что «ба». Аттестат.

Юля достала из ящика папку с документами и засунула в боковой карман. Бабушка кивнула, будто это решало что-то важное.

Потом она ушла в кладовку и вернулась оттуда с жестяной коробкой из-под чая, помятой на одном углу.

— Возьми.

— Что это?

— Тетрадь твоей матери. — Бабушка держала коробку двумя руками, будто та была тяжёлая. — Я нашла её в Люсиной комнате, когда она уехала. Там ещё фотографии, две.

Юля взяла коробку. Жесть была холодная, и по ней шли царапины, будто её долго двигали с места на место.

— Почему ты мне её не показывала?

— А что я тебе по ней рассказала бы? — Бабушка смотрела в сторону. — Я открывала. Один раз, в самом начале.

Она помолчала.

— Там не по-нашему.

— Как это?

— Буквы чужие. Ровные, как палочки. Я их знаю не больше, чем ты китайские. — Бабушка вытерла руки о передник. — Я думала, может, ты разберёшь. Ты у нас умная.

Юля приподняла крышку. Внутри лежала тетрадь в клеёнчатой обложке, серо-синей, и сверху две фотографии, лицевой стороной вниз.

— Не сейчас, — сказала бабушка. — У нас полчаса.

Юля закрыла коробку и сунула её в рюкзак, между свитером и папкой с документами. Коробка была лёгкая, и внутри что-то шуршало.

Они обнялись. Юля вцепилась в её плечи, как в поручень в трясущемся вагоне, прижалась лицом к шее и почувствовала запах: сдоба, сушёные травы, немного пыли от старых вещей. Бабушка гладила её по спине, медленно, от лопаток к пояснице, и ничего не говорила.

— Хватит, — сказала наконец бабушка и отстранилась первой. Глаза у неё были сухие, и это было хуже слёз. — Иди. Машина у соседнего дома, у Зины под окнами. Сергей тебя довезёт, куда скажут.

— Какой Сергей?

— Водитель. Мой человек. — Бабушка поправила воротник её куртки, потом ещё раз, будто от этого что-то зависело. — Ольга всё объяснит. Слушай её и не спорь.

— А ты?

— А я буду ждать.

Юля вышла из подъезда. Дождь почти кончился, в воздухе висела мелкая водяная пыль. Она обернулась. Бабушка стояла в дверях, в переднике, со сложенными руками, и смотрела ей вслед так, будто запоминала.

Юля хотела вернуться. Хотела сказать, что никуда не поедет, что они справятся вдвоём. Ноги сами понесли её через двор к соседнему подъезду.

У соседнего подъезда стояла старая светлая машина, мокрая от дождя, с выключенным двигателем. За рулём сидел мужчина в куртке, молчаливый, с суровым лицом. Он кивнул ей, и Юля открыла заднюю дверь.

Машина отъехала. Бабушка смотрела ей вслед, пока та не скрылась за поворотом.

Полчаса

Бабушка вытерла лицо, подняла голову и вернулась в дом.

Прислонилась спиной к двери. Осанка у неё всё ещё была прямая, и коса с серебристыми прядями лежала на плече, и такой осанке могли позавидовать молодые. Сегодня эта сила была слабой защитой.

В доме оседала тишина: где-то наверху скрипнула половица, в кухне капнул кран, за окном проехала машина и стихла.

Она прошла в кухню, налила в чашку воды и выпила всю, до дна. Чашка была старая, с отбитым краем, и бабушка поставила её в раковину, хотя обычно мыла сразу. Руки всё-таки дрожали, и она спрятала их в карманы передника.

На столе лежал лист бумаги с рунами. Руны погасли, и теперь это была просто серая бумага в клеточку, какие покупают школьникам. Бабушка сложила её вчетверо и убрала в книгу на полке, между страницами, где лежал засушенный лист смородины.

Потом села на табурет у окна и посмотрела во двор.

Двор был пустой, мокрый, с лужей у забора, и в луже отражалось небо, серое, ровное.

Бабушка смотрела на эту лужу и думала о Люсе.

Люся уехала в конце августа, и на ней было светлое пальто, хотя вечера уже стояли холодные. Бабушка тогда сказала: возьми куртку. А она засмеялась и сказала, что в пальто красивее.

Больше бабушка её не видела. Двадцать четыре года она ждала, и с каждым годом ждать становилось тише, но не легче. Она привыкла разговаривать с дочерью во сне, и сны были такие, что после них она весь день ходила с тяжёлой головой.

А ещё было предсказание.

Бабушка услышала его давно, когда была молодой и не верила ни в какие предсказания. Слова запомнила не умом, а телом: они остались в ней, как заноза, и время от времени отзывались. Слова были о ребёнке, в котором сойдутся две крови.

Все эти годы бабушка думала, что речь о Люсе. Сегодня она поняла, что ошиблась. Речь была о Юле.

От этого понимания в груди становилось тесно. С одной стороны, страх: за внучку, за её будущее, за то, что будет с ней в чужих краях. С другой — что-то похожее на надежду, и от надежды бабушка отвыкла настолько, что не сразу её узнала.

Она достала из-под кофты амулет. Круглый, тёмный, на кожаном шнуре, тёплый от тела. Подержала его на ладони, потом надела обратно и заправила под воротник.

— Значит, так, — сказала она вслух, и голос в пустой кухне прозвучал странно.

Она встала, сняла передник, повесила на гвоздь у плиты, потом достала с полки жестяную коробку с чаем и поставила на стол. В доме, куда могут войти чужие, у хозяйки должно быть спокойное лицо и занятые руки.

Проверила, на месте ли амулет, поправила воротник, посмотрела на часы. До вечера было далеко.

Не успела она взяться за чайник, как наверху скрипнула половица.

Бабушка замерла. Слух у неё всегда был острый, а сейчас стал таким, что она слышала, как за окном капает в жестяной таз и как в стене потрескивает проводка. Сердце забарабанило в груди.

Кто ещё мог быть в доме? Юля уехала. Калитка хлопнула за ней, машина скрылась за поворотом.

— Кто здесь? — спросила она.

Голос прозвучал тише, чем она ожидала, но твёрдости в нём хватило.

Наверху кто-то прошёл. Потом ещё раз. Потом половицы заскрипели на лестнице, и бабушка поняла: их трое. Два мужчины и женщина. Женщина шла первой, и её каблуки звенели по ступенькам, каждый удар отдавался в висках.

Они появились в проёме двери один за другим. Бабушка всматривалась в лица и не находила ни одной знакомой черты.

— Кто вы? Я вызвала охрану! — крикнула она, и голос сорвался на хрип.

— Бабуль, не кипишуй, — сказал один из мужчин.

Он говорил слишком беззаботно для человека, который стоит в чужом доме без разрешения. Сунул руки в карманы, огляделся, будто прикидывал, сколько тут можно взять.

Бабушка узнала его. Чёрная куртка, мокрые волосы, лицо, которое она видела сегодня утром в окно, когда он стоял на другой стороне улицы и смотрел на их дом.

— Никого ты не вызывала, — сказал он. — Будь спокойной, и тебя никто не тронет. Мы пришли за твоей внучкой. Кстати, где она?

Он прошёл мимо бабушки в кухню, не спросив дороги, и распахнул дверцу шкафа.

— Молодой человек, — сказала бабушка.

— Секунду.

Он вытащил жестянку с чаем, открыл, понюхал и высыпал на стол. Заварка легла горкой, по ней сразу поползли две мокрицы, которых бабушка не видела раньше.

— Роман, — сказал второй, с дёргающимся веком. — Наверху.

— Иди.

Парень пошёл по лестнице, и на середине ступени заскрипели так, как всегда скрипели, сколько бабушка себя помнила: она знала этот скрип на слух, знала, где какая половица, и могла бы с закрытыми глазами сказать, до чего он дошёл.

— Там внучкина комната, — сказала она. — Не смейте там рыться.

— А мы не рыться, — сказал Роман. — Мы смотреть.

Наверху открыли шкаф, потом ящик, потом всё сразу. Что-то мягкое упало на пол и осталось лежать.

Бабушка не двинулась с места. Руки у неё были в карманах передника, и в правом лежал амулет, тёплый, как живой.

Женщина не участвовала в обыске. Она стояла у стены, где висели фотографии в простых рамках, и смотрела на них по одной, будто читала книгу с конца. Юля на линейке, первый класс, бант больше головы. Юля выпускница, у бабушки в руках букет. Люся у яблони, светлое пальто, ноги поставила врозь.

— Это ваша дочь? — спросила она.

— Это моя дочь.

— Она не старая на фотографии.

— Она и не постарела.

Женщина сняла с гвоздя крайнюю рамку. Мужчина в тёмном пиджаке, снятый по грудь, смотрел чуть в сторону, будто в этот момент его позвали. Фотография была старая, с белым уголком внизу.

— Кто это?

— Мой муж.

— Как его звали?

Бабушка не ответила. Женщина подержала рамку на весу, потом поставила её на место, ровно, как стояла, и поправила гвоздь пальцем.

— Я знаю, как его звали, — сказала она тихо. — Я спрашиваю, помните ли вы.

— Помню.

— Хорошо. — Она отошла от стены. — Тогда вы понимаете, почему я пришла не с обыском, а с разговором.

Наверху что-то треснуло, стекло или дерево. Роман открыл кран, и вода зашумела в трубах.

Бабушка посмотрела на горку заварки на столе, на мокриц, которые уже расползлись кто куда.

— Вы за это не передо мной отвечать будете, — сказала она.

Женщина посмотрела на неё сверху вниз и ничего не ответила: в это время с лестницы спускался парень, у него в руках была шкатулка и одна из бабушкиных кофт.

— Пустая, — сказал он, ставя шкатулку на подлокотник кресла. — Ничего. Ни телефона, ни записки. Вещей нет, как будто уехала не в гости.

— Не в гости, — согласилась бабушка.

— Во-первых, тебя, сынок, не учили беседовать со старшими, — сказала бабушка, и светлые глаза её сверкнули. — А во-вторых, её нет.

— Давайте успокоимся, Роман, — сказала женщина. Голос у неё был ровный, со сталью. — Извинись.

— За что я должен извиняться? Она первая начала.

— Извинись.

Он посмотрел на неё и стушевался, втянул шею и стал похож на мальчишку, которого застали за разбитым окном.

— Прости, — сказал он, глядя в пол.

— И с этим детским садом мне приходится работать, — проговорила женщина, не повышая голоса. Она вышла вперёд, и бабушка увидела её лицо целиком: молодая, спокойная, с ярко-голубыми глазами. — Меня зовут Нина. Я страж. Думаю, вы знаете, кто это.

— Знаю, — сказала бабушка. — А что вы от меня хотите?

— Не от вас, — с лёгким сарказмом ответила Нина.

Она смотрела бабушке в лицо, но взгляд у неё был не как у человека, который смотрит, а как у человека, который входит в дверь.

Бабушка почувствовала это, как чувствуют сквозняк: сначала лёгкое движение воздуха, потом давление в висках. Нина пыталась войти в её мысли.

Бабушка не отвела глаз. Под кофтой, на груди, лежал амулет, и она накрыла его ладонью, будто поправляла воротник. Амулет был тёплый, и тепло шло от него ровное, как от печки.

Давление усилилось, стало резким, как иголка, потом отступило, будто наткнулось на стену.

Нина чуть прищурилась. Бабушка не улыбнулась, но внутри у неё что-то шевельнулось, похожее на мстительное удовольствие: не такая простая попалась старуха.

— Я же сказала, её нет, — произнесла она. — Вы опоздали.

Воздух в комнате стал густым, и бабушка чувствовала его на языке, как перед грозой.

— И где же она? — выкрикнул второй парень из-за плеча Романа.

У него дёргалось веко, и держался он хуже остальных.

— Хватит с ней цацкаться, она ничего не скажет!

— Она не глупая женщина, — сказала Нина, не повышая голоса.

Спокойствие в ней было таким, что от него становилось холодно. Она перевела взгляд на парня, и тот замолчал.

— Знает, что с ней будет, если она станет молчать. И знает, что мы не уйдём.

Бабушка слышала, как за окном ветер тронул жестяной подоконник, и этот звук показался ей громким. Сила амулета шла от груди по рукам, ровно и спокойно, и она держалась за неё, как за перила.

— Знаю, — сказала она. — Но вы тоже понимаете, что без боя я не сдамся.

— Если бы не знала, пришла бы одна, — ответила Нина.

Тон у неё стал резким, как лезвие.

— Давай разойдёмся мирно. Сколько тебе ещё осталось? Ты понимаешь, что она останется одна. Посмотри вокруг: кто ей поможет? Её сила намного больше твоей, я чувствую это в самом доме. В ней больше чёрной магии, чем в тебе.

Она сделала шаг и вдруг остановилась. Голова чуть склонилась набок, будто она прислушивалась к чему-то внутри стен.

— Подожди. Она что, беременна?

Бабушка не ответила, но молчание было слишком явным.

— Ха, — выдохнула Нина. — Беременна от демона.

Слова прозвучали негромко, и от этого ударили сильнее. Оба парня за спиной переступили с ноги на ногу, один коротко и нехорошо усмехнулся. Бабушка почувствовала, как у неё холодеют пальцы.

— Если бы ты только могла почувствовать, как её кровь сейчас бурлит, — добавила Нина. — Она может сойти с ума, если ей не помочь.

Она сказала это не как угрозу, а как человек, сообщающий о погоде.

— Не переживай, ей помогут, — ответила бабушка.

Голос у неё был холодный и твёрдый, как камень. Страха в глазах не было, была спокойная уверенность, нажитая за долгую жизнь.

— Глупая старуха! — закричал парень.

Лицо у него пошло пятнами, и в глазах поднялось что-то тёмное, мутное, как вода со дна.

— Её убьют, если ты не скажешь, где она!

В голосе была угроза, но уверенности в ней не было, и бабушка это слышала.

Нина нервничала. Бабушка заметила это раньше, чем поняла, в чём дело: у неё дрогнули пальцы. А потом глаза Нины начали меняться. Ярко-голубые, они темнели постепенно, начиная с радужки, как темнеет небо перед грозой, и в какой-то момент стали тёмно-серыми, почти чёрными.

По ним бабушка всё поняла.

Перед ней стояли люди из тёмного клана.

Значит, охота шла не только за спиной белых магов. Значит, за Юлей шли и те и другие.

За столько поколений это было первое дитя, в жилах которого текла одновременно кровь белых и тёмных. Два мира соединились и создали нечто новое, сильное, то, о чём предсказывали тысячу лет назад.

У бабушки перехватило дыхание. Сердце, сжатое от страха, наполнилось надеждой, и это было почти больно.

— Она издевается над нами! — крикнул один из парней, тыча в неё пальцем. — Смотрите, как она улыбается! Нужно кончать с ней!

Бабушка и правда улыбнулась, только сейчас это заметив. Улыбка вышла тонкая, одними губами, но она была.

— Вот ты, Роман, и займись этим, — сказала Нина.

Тон у неё был холодный и решительный. Она уже всё решила.

— А я пойду искать внучку. Она далеко уйти не могла. Я дала тебе шанс только потому, что дед любил тебя.

Бабушка смотрела на неё с удивлением, и Нина это заметила. Она усмехнулась, поправила сумку на плече и вышла, и калитка за ней хлопнула громче, чем следовало.

На улице было мокро и тихо. Нина пошла вниз, по той же дороге, по которой полчаса назад уехала машина, и на ходу прислушивалась к себе.

Волны шли от Юли ровно, как круги на воде, и не слабели. Девочка была ещё в городе или сразу за ним, и Нина шла на этот свет, как идут на запах дыма.

Она прошла два квартала, и волны начали слабеть. Прибавила шаг.

Ещё через сотню метров они стали рваными, будто кто-то задувал свечу с двух сторон сразу.

Нина остановилась посреди улицы, повернулась на месте. От Юли не осталось ничего, кроме слабого фона, который бывает в любом городе и от любого человека.

Она задержала дыхание. Надежда таяла, и от этого хотелось стиснуть зубы. Времени было в обрез, искать нужно было сразу, пока след не остыл.

Нина вздохнула глубоко, закрыла глаза и произнесла заклинание поиска, вкладывая в него свою энергию.

Вокруг неё засверкали искры, закружились в воздухе и сложились в картину: слабые линии, пятна, светящиеся точки. Картина должна была показать, где находится Юля.