Наследие Теней: Запретная кровь. Книга 1

Анна Юрьева

Наследие Теней: Запретная кровь. Книга 1

Наследие Теней. Запретная кровь

Торт с ошибкой

В свой двадцать четвёртый день рождения Юля проснулась от того, что на кухне капал кран.

Она лежала и слушала: капля, пауза, капля. За окном шёл дождь, третий день подряд, и двор под фонарём блестел, как жестяной.

Телефон показал семь минут восьмого. Будильник ещё не звонил.

Она встала, закрыла кран до упора, поставила чайник. На столе лежал пакет с продуктами, купленными вчера: вино, сыр, оливки, две куриные грудки. Торт она заказала в кондитерской на углу и должна была забрать его в четыре.

Двадцать четыре. Она посмотрела на себя в тёмное окно и не нашла в отражении ничего нового.

К обеду пришло сообщение от бабушки: «С днём рождения, моя хорошая. Позвони, когда сможешь». Юля набрала её, и бабушка полминуты говорила о том, что в этом году зима будет ранняя, а потом спросила:

— Ты одна будешь праздновать?

— С Игорем.

— А. — Бабушка помолчала. — Ну хорошо.

— Что «ну хорошо»?

— Ничего. Хорошо, и всё.

Юля положила трубку и постояла секунду, глядя на кулон у себя на груди. Белое золото в форме розы, тонкие лепестки, отполированные до блеска. Бабушка надела его на неё в семь лет и сказала: «Никогда не снимай». Юля не снимала и уже не помнила, как выглядит без него.

В четыре она забрала торт. В пять накрыла на стол. В шесть позвонила Галке.

— Ты придёшь?

— Ой, Юль. — Галка вздохнула так, будто ей было очень жаль. — У меня дела, прости. Я думала, успею, но тут такое.

— Какое?

— Ну такое. Работа.

Галка работала в агентстве, которое продавало окна, и «работа» у неё случалась в любое время суток.

— Ладно, — сказала Юля. — Поздравляю себя сама.

— С днём рождения, — сказала Галка. — Правда. Я тебя люблю.

— И я.

Она положила трубку и поняла, что держит её слишком крепко.

В семь Игорь не пришёл. В половине восьмого она написала ему: «Ты где?» Он не ответил. В восемь она позвонила, и телефон сказал, что абонент недоступен.

Юля поставила в холодильник сыр и убрала оливки в шкаф. Торт остался на столе, в коробке, и она не открывала коробку.

В девять она позвонила ещё раз. Тот же голос в трубке.

Она надела пальто, взяла ключ, который Игорь дал ей в июле, чтобы она поливала цветы, пока он был в командировке, и вышла.

Дождь кончился, но воздух был мокрый, и под фонарями стоял пар. Идти было двенадцать минут. Юля прошла их, глядя под ноги, и всю дорогу уговаривала себя, что он просто забыл зарядить телефон, что он лежит с температурой, что он в больнице, что он, в конце концов, мог уснуть.

Перед подъездом она остановилась. Потыкала в кнопки домофона, дождалась, пока щёлкнет, и вошла.

В лифте пахло мокрой собакой. Лифт поднимался медленно, и Юля смотрела на своё отражение в зеркале с царапиной и думала: надо было взять торт.

На площадке шестого этажа горела одна лампа из трёх. У двери Игоря стояли две пары обуви: его кроссовки и женские ботинки с мокрыми носами.

Юля смотрела на эти ботинки, наверное, секунд десять. Потом достала ключ.

В замке он повернулся тихо, и от этой тихости ей стало совсем плохо.

В прихожей горел свет. На вешалке висело пальто, которого она не знала, тонкое, бежевое, с шарфом в кармане. Пахло чужими духами и чем-то ещё, чем-то тёплым, от чего в горле сразу стало сухо.

Из комнаты был слышен смех. Галкин смех, она узнала бы его из тысячи: короткий, с всхлипом на конце.

Юля не помнила, как сняла сапоги. Помнила только, что шла по коридору и что пол был холодный даже через носки.

Дверь в комнату была приоткрыта. В щели горел торшер.

Они не сразу её заметили. Галка сидела на диване, подобрав ноги, в футболке Игоря, и ела виноград из миски. Игорь стоял у окна и что-то говорил, и Юля успела подумать: вот он сейчас обернётся и скажет «ты чего так поздно».

Он обернулся.

— Юля.

Галка перестала жевать.

— Юля, — сказал он ещё раз, и в его голосе не было ни страха, ни вины, только досада, как будто она вошла не вовремя.

— У меня день рождения, — сказала Юля.

Никто ничего не ответил.

— У меня сегодня день рождения, — повторила она, и голос у неё сорвался на середине. — Я там торт купила.

Галка поставила миску на пол.

— Юль, подожди, это не то, что ты думаешь.

— А что я думаю?

— Ну.

— Скажи, что я думаю. — Юля слышала себя как будто со стороны, и голос был ровный, чужой. — Скажи, и я пойду.

Галка посмотрела на Игоря. Игорь смотрел в окно.

— Мы хотели тебе сказать, — начала Галка. — Правда хотели. Просто момент был неподходящий.

— И когда бы он подошёл? — спросила Юля. — На Новый год?

Игорь наконец обернулся.

— Юль, не устраивай.

— Я не устраиваю.

— Устраиваешь.

— Я стою в коридоре, — сказала Юля. — Я в пальто. Мне даже сесть некуда.

Она ждала, что он подойдёт. Что скажет что-нибудь, что угодно, что объяснит, что соврёт наконец, и она, может быть, поверит.

Игорь не подошёл. Он взял с подоконника телефон, посмотрел на экран и положил обратно.

— Я забыл, — сказал он. — Про день рождения. Забыл.

— Я поняла.

— Ну вот.

Это «ну вот» было хуже всего остального.

Юля запахнула своё пальто, и оно было мокрое с одного плеча. Она натянула сапоги, не развязывая шнурков, и подумала, что если сейчас заплачет, то не сможет завязать.

— Юля, — сказала Галка. — Мы правда не хотели.

— Я знаю, — сказала Юля. — Вы вообще ничего не хотели.

И закрыла за собой дверь.

На лестнице было темно. Она спустилась пешком, потому что лифт казался ещё одним местом, где придётся стоять и ждать.

На улице снова шёл дождь. Юля шла под ним двенадцать минут и не замечала, и только у своего подъезда поняла, что вся дрожит.

Дома она разделась, но свет не включила. Сидела на полу в кухне, спиной к шкафу, и смотрела на коробку с тортом.

Потом подтянула её к себе, сняла крышку. Торт был белый, с цветами из крема, и на нём было написано «Юли». Кто-то ошибся на одну букву.

Она отломала кусок руками и съела.

И только тогда заметила, что кулон на шее тёплый.

Не холодный, как всегда, а тёплый, как ладонь. Юля взяла его в руку, и тепло пошло от пальцев вверх, к ключице, и в груди что-то отозвалось, будто далеко под полом стукнули в стену.

Она сидела и ждала, что будет дальше.

Дальше ничего не было.

Юля доела кусок, вытерла руки о джинсы и посмотрела на телефон. Там было три сообщения от бабушки: «Ты как?», «Позвони», «Юля».

Она не ответила.

И только потом, уже лёжа в кровати и глядя в потолок, подумала, что никогда не спрашивала, почему бабушка заставила её надеть этот кулон и почему сказала: «Никогда не снимай».

Дверь

Двадцать шестого октября Юля проснулась в половине девятого и первые несколько секунд не помнила ничего: потолок с трещиной у люстры, серый свет за шторами, телефон на подушке, чашка с остывшим чаем на столике.

Потом память вернулась, и день снова стал чужим.

Три дня назад она узнала про Игоря и Галку. С тех пор имя Игоря тянуло за собой имя Галки, как мокрый снег тянет за собой грязь.

Самое унизительное было не в том, что он изменил. В том, как он об этом сказал. Без паузы, будто сообщал, что забыл купить хлеб.

«Недостаток опыта». «Молодость». «Недопонимание».

Каждое слово падало отдельно и звенело фальшиво, как битое стекло под ногами.

Месяц. Первые в её жизни настоящие отношения, к которым она готовилась, как к экзамену: конспект в блокноте, список правил на первой странице, загнутые уголки. Говорить о границах прямо. Не бояться неудобных вопросов. Не прощать того, что не прощается.

Правила оказались бесполезны. Она держалась за них, как за перила в темноте, а перила обрывались.

Галка сидела в её жизни так прочно, что Юля не отделяла её от себя. Они делили тайны, деньги на такси и последний кусок пиццы. Теперь Галка стояла по другую сторону, рядом с Игорем, и, судя по всему, стояла там давно.

Галка звонила каждый день. Юля не брала. Один раз взяла и услышала:

— Юль, ну ты чего. Ну давай поговорим.

— Давай, — сказала Юля. — Начинай.

Галка помолчала и сказала:

— Я не знаю, с чего начать.

— Тогда не начинай.

Больше она не брала.

В дверь позвонили в половине двенадцатого.

Юля не собиралась открывать. Она стояла в коридоре и смотрела на дверь, и звонок повторился.

— Кто?

— Костя.

Она узнала голос, но всё равно спросила:

— Какой Костя?

— С третьего подъезда. Который тебе в шестом классе портфель носил.

Она открыла.

Костя стоял на площадке с картонной коробкой в руках, в куртке нараспашку и в шапке, которую не снимал, кажется, с зимы. Они учились вместе с первого класса, и всё это время он был тем человеком, который провожал её до дома и ни разу об этом не заговорил.

— Игорь просил передать. — Он кивнул на коробку. — Твоё.

— А сам он не мог?

— Он сказал, что не хочет тебя видеть. — Костя поморщился. — Это его слова, не мои.

Она взяла коробку. Внутри лежали зарядка, две кофты, книга, которую она у него забыла, и щётка для волос.

— Спасибо.

— Ага.

Он потоптался на площадке.

— Ты как?

— Нормально.

— Ага, — сказал Костя. — Ясно.

Он пошёл вниз и на середине лестницы остановился.

— Юля.

— Что?

— Ты это... если надо куда-нибудь съездить. Или там посидеть с кем-нибудь. Я на машине.

— У тебя нет машины.

— Я куплю, — сказал он серьёзно.

Она впервые за три дня улыбнулась.

— Ладно, Костя.

Он кивнул и ушёл, и она слышала, как внизу хлопнула дверь подъезда.

Квартира была бабушкина. Бабушке семьдесят три года, спина прямая, коса густая, с серебристыми прядями, и руки пахнут сдобой и сухими травами. Вещи Юля перевезла сюда три дня назад, в два пакета, и до сих пор их не разобрала. Она звонила дважды в день и спрашивала, ела ли Юля, и Юля врала, что ела.

Родителей Юля не помнила. В доме о них не говорили: бабушка поджимала губы и переводила разговор, и с годами Юля перестала спрашивать. Осталась одна фотография, маленькая, вставленная в кулон. Бабушка надела его на неё в седьмой день рождения и сказала: «Никогда не снимай». Юля не снимала.

Кулон был из белого золота, в форме розы, лепестки тонкие, чуть заострённые. Цепочка тёрла шею, когда Юля спала на левом боку, и она давно привыкла поправлять её, не просыпаясь.

Комната выглядела как склад после пожара. Одежда на полу, книги съехали с полки, на столике три чашки, одна с засохшей кофейной гущей. Она не прибиралась с того вечера.

Юля села на кровати, посидела, потом встала и пошла в ванную.

Горячей воды не было. Она намылила волосы холодной, и от холода в голове стало чище. Вода шла из душа и уходила в слив, и Юля смотрела, как она уходит, и ни о чём не думала.

Когда она вытерлась и посмотрела в зеркало, ей показалось, что синяков под глазами стало меньше. Кожа была не такая серая. Волосы, ещё мокрые, блестели сильнее, чем обычно.

Она не поверила себе и списала это на свет.

Потом достала из шкафа джинсы. Любимые, синие, с потёртостью на правом колене.

Пуговица не сошлась.

Юля потянула ткань, присела, втянула живот, легла на кровать и попробовала застегнуть лёжа. Пуговица не дошла до петли на палец.

Она посмотрела на бирку, будто та могла что-то объяснить. Бирка была на месте, джинсы были те же. Живот был другой: чуть твёрже, чуть тяжелее, будто внутри поселился кто-то чужой и осторожный.

За три дня она не могла поправиться.

Она отогнала эту мысль, как муху, и достала другие джинсы, свободнее.

Мысль вернулась, пока она искала куртку.

Юля остановилась посреди комнаты и приложила ладонь к животу. Ничего не произошло. Она постояла так секунду и пошла вниз.

— Ба! Я иду гулять!

Ответа не было. Бабушка, скорее всего, ушла к соседям, тёте Зине или бабе Маше: чай, сплетни, чужие болезни и своя рассада.

Юля надела куртку и вышла.

И остановилась.

Она привыкла к лаю соседской таксы Бусинки, к машинам на повороте, к разговорам у подъезда. Сейчас не было ничего.

Улица лежала пустая и мокрая. В окнах не двигались занавески. Вороны на проводах молчали, хотя в это время они обычно ссорились так, что закладывало уши.

Юля пошла вниз. Дождь висел в воздухе мелкой взвесью, оседал на ресницах, собирался каплями на капюшоне. Лужи пахли мокрым асфальтом и опавшим листом.

На ходу она достала телефон. Десять пятнадцать.

В половине одиннадцатого улица не бывает пустой.

Через два квартала она увидела салон. Вывеска «Открыто» горела розовым, мигала через раз, и в стекле отражалась улица.

Юля толкнула дверь, и та скрипнула.

За стойкой сидела девушка с улыбкой, широкой и приветливой, и с волосами, уложенными так аккуратно, будто их выточили из чёрного оникса.

— Здравствуйте, — сказала Юля. — Я бы хотела сменить причёску.

Голос вышел ровнее, чем она ждала. Руки дрожали, и она спрятала их в карманы.

— Вы пришли по адресу! — Девушка обошла стойку и взяла её под локоть. — Наша Нита — лучший мастер, которого я знаю. Она творит чудеса.

В зале пахло лаком, шампунем и кофе. В зеркалах отражались лампы, и от этого помещение казалось больше, чем было.

Нита поднялась навстречу. Мягкое лицо, спокойный взгляд, волосы собраны в пучок.

— Что будем делать?

Юля посмотрела на фотографии на стене. Женщины на снимках были уверены в себе, будто знали что-то, чего Юля пока не знала. Она остановилась на боб-каре.

— Вот это. И перекрасить. В тёмный.

— Совсем в тёмный?

— В брюнет. Глубокий.

Нита не стала переспрашивать, только кивнула и взяла ножницы.

Волосы падали на пелерину, щёлкали ножницы, Нита говорила про уход и про то, что цвет придётся поддерживать. Юля слушала вполуха.

Ей было хорошо. Впервые за три дня просто хорошо, и ни о чём не хотелось думать.

Ножницы пошли у виска, и лампа над зеркалом мигнула. Потом погасла совсем.

В зале стало на тон темнее, и в зеркале остались только окно и улица за ним.

Нита не сказала ничего. Она смотрела на прядь в своих пальцах, и Юля увидела, как прядь шевельнулась. Не от сквозняка: кончик поднялся и лёг обратно.

Нита положила её на столик, вытерла пальцы о пелерину и включила лампу. Лампа загорелась.

— У вас волосы тёплые, — сказала она. — Бывает.

— От холодной воды?

— Ага. От холодной.

Она больше не смотрела в зеркало. Достригла молча, и ножницы в руке Ниты щёлкали ровно, как метроном.

Когда всё закончилось, она посмотрела в зеркало и улыбнулась.

В отражении сидела другая девушка. Тёмные пряди блестели, подбородок казался выше, глаза ярче.

Она расплатилась, поблагодарила Ниту и вышла, и дверь за ней скрипнула так же, как на входе.

По дороге домой она зашла в магазин одежды. Это было продолжением того же решения: раз волосы новые, пусть будет и всё остальное.

Она мерила джинсы, выходила к зеркалу, поворачивалась. Продавщица у стойки одобрительно кивала.

На третьей примерке Юля приложила ладонь к животу и надавила.

Живот был больше, чем утром. Не на палец, на два. Ткань натянулась сильнее.

Она сняла джинсы быстро, как будто их могли увидеть.

— Вам не подошло? — спросила продавщица.

— Не подошло.

На улице она пошла быстрее, чем шла до магазина, и сама не понимала почему. Асфальт блестел, вода хлюпала под кроссовками, и она не заметила парня, который шёл навстречу из-за угла.

Она сбила его с ног.

— Простите, — сказала Юля. — Я вас не заметила.

— Ничего, — сказал он. — С кем не бывает.

Он поднимался медленнее, чем нужно, и смотрел на неё дольше, чем нужно. Лет двадцати пяти, в чёрной куртке, с мокрыми от дождя волосами.

— Вы в порядке? — спросила Юля.

— Я-то в порядке. — Он отряхнул штаны. — А вы куда-то так бежите, что не смотрите.

— Домой.

— А. — Он улыбнулся. — Это можно и медленно.

Юля кивнула ему и пошла дальше, и спиной чувствовала, что он стоит и смотрит.

Она обернулась на углу.

Он стоял на том же месте. Не шёл, не доставал телефон. Просто стоял и смотрел ей вслед.

Юля прибавила шаг.

Дом встретил её запахом остывшего чая. Значит, бабушка вернулась.

У порога Юля остановилась, прижала ладонь к груди и почувствовала, как сердце колотится, будто она только что пробежала километр.

— Ба, со мной что-то не то!

Бабушка вышла из кухни в переднике, вытирая руки полотенцем. Первым делом она посмотрела Юле на голову, прищурилась, отступила на шаг и обошла внучку по кругу, будто оценивала работу мастера.

— Вижу, ты сменила причёску?

— Да. Но я не об этом.

— Тебе идёт.

Юля почувствовала, что вот-вот заплачет. Губы уже дрожали, и она это чувствовала.

— Ба.

— Пойдём, — сказала бабушка. — Я тебе сейчас всё объясню.

Они пошли в гостиную, и на полпути Юля увидела в большом кресле женщину.

Женщина сидела в той же позе, в какой обычно сидела бабушка: спина прямая, ноги вместе, руки на подлокотниках. Лицо показалось знакомым, как отголосок из далёкого прошлого: изгиб губ, выражение глаз.

Юля не сразу поняла, что думает про мать. Ей говорили, что мать умерла, когда она была младенцем, но она всё равно надеялась, что это неправда: нельзя взять и бросить своего ребёнка. Женщина была слишком молода, чтобы быть её матерью.

Бабушка сделала шаг вперёд и заговорила тихо:

— Познакомься. Это твоя тётя Инга. Она живёт далеко на севере. Утром я ездила её встречать.

В голове у Юли забурлило. Вопросов было много, и они лезли один поверх другого, но она молчала.

Взгляд тёти Инги проходил сквозь неё, будто что-то там разбирал по частям.

— Рада знакомству, Юлия, — сказала Инга, поднимаясь из кресла. — Ты так похожа на свою мать.

Она шагнула к Юле и приоткрыла руки для объятия. В глазах у неё было тепло, под которым пряталось что-то ещё, как вода под тонким льдом.

— Правда? — сказала Юля. — Я бы, может, и согласилась, если бы видела нашу мать хоть раз.

— Да, ты права, — согласилась Инга. — Но на то были обстоятельства.

Она остановилась на полпути, будто колеблясь, развернулась и вернулась в кресло. Закинула ногу на ногу и устроилась удобно, как хозяйка, которая знает, где что лежит.

Юля вдруг поняла, что её не попросили разуться. В этом доме так было не принято: у порога стояли тапочки для гостей, и каждой соседке бабушка говорила: «Раздевайся, разувайся, у нас полы холодные».

Инга сидела в уличных сапогах на светлом ковре, и бабушка этого не замечала.

— Скоро придёт время, и ты всё узнаешь, — сказала бабушка.

— Я это слышу двадцать четыре года, — ответила Юля, и голос сорвался. — Может, хватит? Что вы хотели мне объяснить?

Терпение лопнуло, и злость, копившаяся годами, вышла наружу, как пар из кастрюли.

— Юля, — сказала Инга мягко, почти ласково. — Ты хочешь услышать ответы. Но ты не готова.

— Я готова.

— Нет.

— Мне двадцать четыре года, — сказала Юля. — Я три дня назад узнала, что мой парень спал с моей подругой. Я готова ко всему.

Бабушка переводила взгляд с внучки на Ингу и обратно, прищурившись, будто взвешивала на невидимых весах.

— Я думаю, время пришло, — проговорила бабушка.

Инга вскочила.

Движение было быстрым, нервным, будто её толкнули изнутри. Она подошла к Юле, побледнев, губы сжались в тонкую линию, и правой рукой обняла её за живот.

Юля не успела отшатнуться.

От чужих пальцев пошло тепло. Неприятное, чужое, и внутри, глубоко, что-то отозвалось, тихо и тяжело, как удар второго сердца.

Инга прикрыла глаза и забормотала на незнакомом языке. Плавно, с длинными гласными, как читают молитву, которую знают наизусть и не понимают.

Потом открыла глаза и повернулась к бабушке. Лицо у неё было бледным.

— Он слишком быстро растёт, — сказала она шёпотом. — Это значит, что способности от матери. Но почему они не проявились раньше?

Юля стояла и не понимала, о ком речь.

— Кто растёт? — спросила она. Голос сорвался на хрип.

Никто ей не ответил.

— Ей лучше поехать со мной, — объявила Инга, будто это было единственное решение.

— Я никуда не поеду. Тем более с вами.

— Инга, — сказала бабушка. — Девочка права. Она никуда не едет.

Голос у бабушки был тихий, и в нём была такая твёрдость, что спорить не хотелось.

— Её мать тоже уехала, — сказала бабушка. — И с тех пор никто не видел Люсю. Я ждала её все эти годы.

Инга закатила глаза. Пальцы у неё перебирали край кофты: туда-сюда, туда-сюда, будто она пыталась сбросить с себя то, что знала.

— Я хотела как лучше! — сказала она, и голос её стал резким. — Они не достойны быть в нашем клане. Их кровь заражена.

— Чем заражена? — Бабушка прижала ладонь к груди. — Ты слышишь, что говоришь?

— Ты прекрасно знаешь. — Инга говорила сухо, без эмоций, и слова звучали как приговор. — Её мать была наполовину демоном. Как и она. Это твоя вина. Из-за тебя их постигла такая участь.

В её глазах была не только решимость, но и печаль, и от этого стало страшнее, чем от злости.

— Мне жаль тебя, Юля, — добавила она тише. — Но я ничего не могу с этим сделать. Ты должна умереть.

Она сказала это спокойно, будто сообщала о чём-то обыденном.

В комнате стало тихо. В саду за окном капало с ветки на жестяной подоконник: кап, кап, кап.

Юля не сразу поняла, что это сказано про неё.

— Умереть? — переспросила она. — Подождите. Я правильно расслышала? Ба?

Голос сел. Лицо похолодело. Она смотрела то на Ингу, то на бабушку и ждала, что кто-нибудь скажет: шутка. Неудачная, злая, но шутка.

Инга не ответила. Она подошла к окну и подняла руку.

За стеклом, у калитки, стояли двое. Юля не видела их раньше: старик в длинном пальто, с палкой, и женщина в сером платке, повязанном низко, по-старушечьи, хотя лицо под ним было гладкое.

Инга пошла к двери и открыла её сама, без стука, как открывают у себя.

Они вошли, не разуваясь. В комнате сразу стало тесно, будто принесли ещё одну мебель. Старик поставил палку к стене и посмотрел на Юлю так, как смотрят на вещь, которую пора вынести.

— Эта? — спросил он.

— Эта, — сказала Инга.

— Мать?

— Ушла двадцать четыре года назад.

Женщина в платке подошла ближе и наклонила голову набок. От неё пахло дорогой и чужим домом.

— Похожа, — кивнула женщина в платке. — Глаза её.

Бабушка вышла вперёд и встала между ними и Юлей.

— Здравствуй, Мирон.

— Здравствуй, Юлия. — Старик кивнул, не глядя. — Тебя я тоже не звал. Но раз уж дом твой, слушай вместе с ней.

Юля вздрогнула: бабушку звали так же, как её, и она впервые слышала, чтобы кто-то называл её полным именем.

— Она ребёнок.

— Она дверь. — Он сказал это без нажима, будто поправлял чужую ошибку в счёте. — Ты знала?

— Я надеялась, что не узнаю.

— Надеялась, — повторил Мирон и усмехнулся одними губами. — В законе надежды нет. Кровь от крови, смешение не живёт. Так было до нас и будет после.

Юля слушала и не понимала половины. Про дверь она поняла: это про неё. Про закон она поняла хуже.

— Какой закон? — сказала она. — У нас страна вообще-то.

— У вас, — согласился Мирон. — У нас свой.

Женщина в платке отошла к окну и посмотрела на улицу, как смотрят люди, которым неловко при разговоре.

— Отдай её охотникам, — проговорила она негромко. — Пусть сами решают. У нас руки будут чище.

— Своих не отдают, — сказала бабушка.

— Она не своя, — сказала Инга. — Она наша ошибка. Твоя и моя.

Бабушка не ответила, и Юля впервые увидела, как у неё дёрнулась щека: один раз, будто под кожей прошёл камень.

— У меня есть полчаса, — сказала бабушка. — Я собираю внучку и вывожу её из города. Дальше это уже не ваше дело.

— У тебя нет полчаса. — Мирон взялся за палку. — У тебя есть до вечера. Вечером мы соберёмся и решим, как положено.

Он повернулся к Юле. У него были светлые глаза, почти прозрачные, и в них не было злости. Было что-то хуже: понимание.

— Никто сегодня не умрёт, — сказала бабушка.

Она сказала это негромко, и в голосе было столько силы, что все замолчали. Юля слышала такой голос один раз в жизни, в детстве, когда во дворе дрались собаки и бабушка вышла из подъезда с лопатой.

— Тогда решим сейчас, — сказал Мирон. — Чтобы не тянуть.

Голос он не повысил, но в комнате стало тише.

— Кровь не спрашивает, — сказал он. — Дверь надо закрыть, пока она не открылась. Я за смерть.