Наследие Теней: Запретная кровь 2

— Будешь?

— Буду.

Ели молча. Ари взял кусок хлеба и держал его, не надкусывая, и Юля не спросила, зачем он его взял.

— Можно? — спросила Лара, кивнув на её живот.

— Можно.

Лара положила ладонь и подержала. Потом убрала.

— У меня был ребёнок, — сказала она.

Юля не пошевелилась.

— Мальчик?

— Девочка. — Лара откусила огурец. — Давно. Она умерла в четыре года. Лихорадка.

— Прости.

— Это было двенадцать лет назад, — сказала Лара. — Я уже научилась говорить об этом спокойно. Почти.

Она положила огурец обратно в пакет и вытерла руки о колени.

— Она собирала камешки, — сказала Лара. — Везде. Я вытряхивала у неё из карманов, а она опять.

— Зачем?

— Не знаю. — Лара пожала плечом. — Говорила, что они её.

Она сунула руку в рюкзак и достала что-то маленькое.

— Вот.

Юля взяла. Камешек был серый, гладкий, с дыркой сбоку, и от руки Лары он был тёплый.

— Семь штук было у неё в куртке, когда я её одевала в последний раз, — сказала Лара. — Остальные остались в доме. Этот я ношу.

Юля вернула камешек.

— Она боялась грозы, — сказала Лара. — Залезала ко мне под бок и держала за руку. За эту. — Она пошевелила правой. — Тогда она ещё была моя.

Она опустила руку.

— Грома не боюсь, — сказала Лара. — Просто не могу слушать.

Она убрала камешек в рюкзак и затянула шнурок. Помолчала и добавила:

— Я поэтому и поехала с тобой. Не из-за клана.

Юля посмотрела на её правую руку. Лара всегда держала её чуть отдельно от тела, будто это была не рука, а вещь, которую она носила.

— Что с рукой? — спросила Юля.

— Мёртвая, — сказала Лара.

— Совсем?

— Совсем. Я её не чувствую. Она двигается, потому что я её заставляю, а не потому что чувствую. — Лара сжала и разжала пальцы. — Врачи сказали, нерв. Ведьмы сказали, плата. Кто-то забрал, только не сказал кто.

— За что?

— Мне было двадцать. Я полезла в чужой сад. — Лара усмехнулась. — Не за яблоками.

— И стоило?

— Нет.

Она завернула остатки в пакет и положила в рюкзак.

— Слушай, — сказала она. — Я тебе вот что скажу, пока мы не приехали. Когда рожаешь, надо, чтобы рядом был кто-то, кто не будет бояться.

— Ты не боишься?

— Я боюсь, — сказала Лара. — Но я подожду бояться потом.

Она откинулась на спинку и закрыла глаза.

— Я посплю ещё. Разбудишь.

Она заснула сразу, а Юля смотрела в окно.

За стеклом было уже не совсем чёрно. Небо над полем светлело, и в этом свете была видна полоса, где кончается земля.

Ари положил руку ей на плечо.

— Ты чего? — спросил он.

— Ничего.

— Ты дрожишь.

— Холодно.

Он не стал спорить, но куртку поправил.

На столике остался хлеб, который он так и не съел.

Юля закрыла глаза.

Комната пришла не сразу.

Сначала был свет. Не лампа, а что-то другое, белое, ровное, и в этом свете был потолок. Побелка, в одном углу жёлтое пятно. Юля смотрела на него снизу, и потолок был очень далеко.

Потом в поле зрения попала рука. Чужая рука, взрослая, с обручальным кольцом, и она что-то делала над кроватью. Поправляла одеяло? Она двигалась медленно, и на запястье у неё была тонкая цепочка.

Юля попыталась повернуть голову и не смогла. Тело не слушалось. Тело было маленькое и чужое, и распоряжалась им не она.

— Юля.

Её тронули за плечо.

Она открыла глаза. Ари держал её за руку и смотрел на неё.

— Ты уходила, — сказал он.

— Я видела руку, — сказала Юля. — Женскую. С кольцом. Она поправляла одеяло.

— Чьё одеяло?

— Не знаю. Я смотрела снизу.

Ари отпустил её руку и откинулся на спинку.

— Ты видела потолок?

— Да. Жёлтое пятно в углу.

— Значит, они лежат, — сказал он. — И смотрят вверх.

Юля поёжилась. Куртка, подложенная под поясницу, была тёплая, но её всё равно пробирало.

— Ари.

— Да.

— Если они там, то кто эта женщина?

Он не ответил.

Утром они вышли на станции, где поезд стоял две минуты.

Платформа была короткая, посыпанная щебнем, и на ней не было ни души. За платформой начинался лес, и над лесом висело серое небо.

В здании станции было две комнаты: зал с шестью стульями и буфет.

В буфете за прилавком стояла женщина в халате и смотрела телевизор. Телевизор трещал.

— Чаю? — спросила она.

— Три.

Женщина налила из большого чайника в три стакана, поставила на поднос и добавила к ним блюдце с печеньем.

— Печенье бесплатно, — сказала она. — Всё равно не берут.

Они сели к окну.

Автобус должен был быть через час, но через час его не было.

— Он всегда так? — спросила Лара.

— Он когда как, — сказала женщина. — Водитель с утра в райцентре. Если дорога, будет к обеду.

— А если не будет?

— Тогда завтра.

Ари сидел, положив руки на стол, и смотрел в окно. Он не пил чай. Юля заметила, что от него идёт слабый запах, как от холодной земли, и подумала, что это от куртки, которую он не снимал третьи сутки.

В зал вошёл мужик в ватнике, с мешком за спиной, и поздоровался со всеми сразу, ни к кому не обращаясь.

— На Северный? — спросил он.

— На Северный.

— Вместе поедем. Я в третьем доме живу, у мостков.

Он поставил мешок на пол и сел напротив них, хотя вокруг было пусто.

— Вы к кому? — спросил он.

— К женщине, — сказала Лара. — Она кузнец.

Мужик посмотрел на неё внимательно.

— К Марье Степановне, — сказал он. — Знаю.

— Марья Степановна?

— Ну. — Мужик поскрёб щёку. — Вы её так не зовите. Она не любит.

— А как звать?

— Никак, — сказал он. — Оружейница, и всё. Так и зовут.

Он отхлебнул из фляжки.

— Она у нас давно. Лет тридцать, а то больше. Куёт всё, что железное: гвозди, петли, топоры. Топоры у неё хорошие. — Он посмотрел на Ари. — Ножи тоже.

— Вы с ней разговариваете? — спросила Юля.

— Здороваюсь.

— И всё?

— И всё, — сказал мужик. — Она не то чтобы нелюдимая. Она как бы отвечает, а потом смотришь, а разговора не было.

Он помолчал.

— К ней приезжают, — сказал он. — Разные. Кто за ножом, кто просто так. Были такие, что приезжали и не уезжали.

— Как это? — спросила Лара.

— Так. — Мужик пожал плечами. — Приехал человек, она его в дом пустила, а обратно он не пошёл. Не то помер, не то ещё что. Я не спрашивал.

Он посмотрел на Юлю, на её живот и отвёл глаза.

— Вы бы к ней не с ребёнком шли, — сказал он. — Мало ли.

— Мне уже не к кому идти, — сказала Юля.

Мужик кивнул, будто она сказала что-то понятное.

— Ну, — сказал он и больше не заговаривал.

Автобус пришёл к двум, старый, с выцветшей надписью на боку. Водитель извинился, хотя никто не спросил.

Перед тем как сесть, Юля обернулась на станцию.

Женщина в буфете закрывала ставни, и в окне было видно, как она поворачивается и гасит свет.

Юля подумала, что это единственное место за всю дорогу, где она видела, как кто-то живёт, не думая о том, что за ним могут прийти.

Потом она подумала, что и эта женщина, наверное, просто не знает.

Водитель докуривал у открытой двери.

— Садитесь. Через час едем.

В автобусе было холодно. Печка работала, но грела плохо, и Юля сидела в куртке, застёгнутой до подбородка, положив руки на живот.

Дорога шла через лес. Деревья стояли близко к обочине, высокие, с голыми ветками, и за ними иногда блестела вода.

— Это река? — спросила Юля.

— Озеро, — сказал водитель. — Дальше будет ещё.

— Много озёр?

— Много.

Он помолчал и добавил:

— Тут вода везде. Под землёй тоже.

Юля посмотрела на него в зеркало. Водитель смотрел на дорогу и больше ничего не сказал.

Через двадцать минут он вдруг замедлил ход.

— Это ваша? — спросил он, не оборачиваясь.

Юля обернулась.

Сзади, метрах в тридцати, по обочине бежала собака.

Она бежала не быстро. Она держала ровную скорость, как бегут собаки, которые знают, что догонят: голова низко, хвост крючком, язык набок.

— Мороз, — сказала Юля.

— Кто? — спросила Лара.

— Наша собака. Из деревни.

Лара привстала и посмотрела назад.

— Она что, всю дорогу?

Ари не обернулся.

— Я говорил, — сказал он.

— Ты говорил — увозить, — сказала Юля.

— Вот и говорю.

Водитель смотрел то на дорогу, то в зеркало.

— С собаками нельзя, — сказал он. — Мне за это.

— Остановите, — сказала Юля.

— Ты куда её? — спросила Лара. — Обратно отправишь?

Юля не ответила.

Автобус встал. Дверь открылась со скрипом, и в салон втянуло холодом и мокрым запахом леса.

Мороз добежала, постояла, посмотрела на дверь и запрыгнула.

Она была мокрая, и от неё пахло шерстью и землёй.

Прошла по проходу, обнюхала пустые сиденья, легла у ног Юли и тяжело задышала.

— Собаку нельзя, — повторил водитель.

— Я заплачу, — сказала Юля.

— Дело не в деньгах.

— Я заплачу вдвое.

Водитель посмотрел на неё, на её живот, на собаку и сказал:

— Ладно. Только чтобы не гадила.

Он закрыл дверь, и автобус поехал.

Лара смотрела на собаку.

— Она сколько пробежала?

— Километров десять, — сказал Ари.

— Откуда ты знаешь?

— По дыханию.

Мороз дышала, и язык у неё лежал на полу.

Юля наклонилась и положила руку ей на голову.

— Ты дура, — сказала она. — Ты бы замёрзла.

Собака прижала уши.

— Она не замёрзла, — сказал Ари.

Юля выпрямилась.

— Что?

— Она не замёрзла, — повторил Ари. — У неё нет инея. Она бежала по снегу десять километров, и на ней нет инея.

Юля посмотрела на собаку. Шерсть у неё и правда была мокрая, но не от снега: тёмная, тяжёлая, как после дождя.

— И что это значит?

Ари помолчал.

— Это значит, что она знала, куда мы едем, — сказал он. — И знала, что догонит.

— Откуда она могла знать?

— Вот и я думаю.

Мороз подняла голову, посмотрела на него одним своим глазом и опустила её обратно.

Через час они вышли.

Северный оказался деревней в две улицы. Дома стояли вдоль дороги, за заборами из серых досок, и у каждого во дворе лежали лодки, перевёрнутые вверх дном. Пахло дымом и рыбой.

Лара достала из рюкзака бумажку, развернула её и посмотрела на каракули, которые нарисовала бабушка.

— Нам туда, — сказала она и кивнула на конец улицы.

Они пошли.

У колодца стояла женщина и набирала воду. Ведро было тяжёлое, и она вытягивала его двумя руками, перехватывая верёвку.

— Здравствуйте, — сказала Юля.

Женщина поставила ведро на сруб и выпрямилась.

— Здравствуйте.

Она была немолодая, в резиновых сапогах и в телогрейке поверх платья, и лицо у неё было красное от ветра.

— Мы ищем дом оружейницы, — сказала Лара.

— Вон он, — сказала женщина и показала подбородком. — В конце.

Она смотрела на них не враждебно, а устало, как на гостей, которых давно ждали и которым не слишком рады.

— Вы надолго? — спросила она.

— Не знаем.

— А. — Женщина взялась за дужку ведра. — У неё останавливаются. Только потом уезжают не все.

— Нам уже говорили, — сказала Юля.

— Ну и хорошо, что говорили.

Она подняла ведро и понесла его через дорогу, и вода плескалась через край и оставляла на обочине тёмные точки.

Юля пошла дальше и вдруг остановилась.

— Ари.

— Да.

— Смотри.

У одного дома на верёвке сушилось бельё. Детские штаны, маленькая куртка, ползунки. Ветра почти не было, и бельё висело неподвижно.

— И что? — спросил Ари.

— Тут есть дети, — сказала Юля. — Я думала, тут вообще никого.

— Тут сорок человек, — сказал Ари. — Я слышу.

— Ты слышишь?

— Слышу. — Он повёл головой. — Вон там двое. Там собака. Там кто-то пилит.

Юля прислушалась. Сначала ничего. Потом, далеко, за домами, действительно заныла пила, ровно, с перерывами.

— Я не умею так, — сказала она.

— Научишься, — сказал Ари. — Это не магия. Это привычка.

Лара шла впереди и считала дома.

— Третий, четвёртый, пятый, — говорила она себе под нос. — Шестой.

В конце улицы стоял дом больше остальных, с двумя трубами и с пристройкой, где, судя по всему, была кузница. Во дворе лежали железные полосы, стояла наковальня, и на верстаке висели клещи.

Юля остановилась у калитки.

— Ари.

— Да.

— У меня было чувство, будто мы ехали очень долго.

— Мы ехали два дня.

— Нет, — сказала она. — Не так.

Она смотрела на дом и не могла понять, что её тревожит. Дом как дом, серые доски, тёмные окна.

Потом она поняла.

Окна были занавешены. Все три. И занавески были в мелкий синий цветок.

Оружейница

Оружейница вышла во двор, когда они стояли у калитки.

Она была в фартуке из толстой кожи и в валенках, а руки у неё были по локоть в саже. Седые волосы она забрала назад и заколола железной шпилькой.

— Долго, — сказала она.

— Вы нас ждали? — спросила Юля.

— Я ждала воду. — Оружейница вытерла руки о фартук. — За водой приходят. Раньше или позже.

Она посмотрела на живот Юли, потом на собаку, которая стояла у калитки.

— А это откуда?

— Приблудилась, — сказала Юля.

— Давно?

— С января.

Оружейница вытирала руки дольше, чем нужно.

— И она с тобой ехала?

— Бежала за автобусом.

— А. — Оружейница посмотрела на Мороз ещё раз и отвернулась. — Ну, заходи, собака.

Собака вошла первой.

Оружейница перевела взгляд на Юлино лицо.

— Четвёртый месяц.

— Четвёртый.

— А выглядит на пятый. — Она открыла калитку. — Заходите. Не стойте на холоде.

В доме пахло железом и остывшей золой. В первой комнате стоял верстак, на нём лежали напильники, клещи и куски металла. На стене висели ножи в ряд, от маленьких до длинных, и каждый был в своей петле.

Оружейница прошла вперёд и открыла дверь в соседнюю комнату.

— Здесь посидите.

Юля вошла и остановилась.

Комната была маленькая. Стол у окна, кровать под стеной, сундук в углу. На окнах висели занавески в мелкий синий цветок. На подоконнике стояли три стеклянные банки, и в одной была вода.

Юля услышала, как у неё за спиной Ари остановился.

— Это она, — сказала Юля.

— Вижу, — сказал Ари.

Оружейница села на табурет у стола и положила руки на колени.

— Садись, — сказала она. — И ты садись. И ты.

Лара осталась стоять у двери.

— Вы знаете, что мы видели? — спросила Юля.

— Ты видела мою комнату, — сказала оружейница. — Снизу. Как смотрят маленькие.

— Почему?

Оружейница молчала. Потом встала, подошла к кровати и положила ладонь на одеяло.

— Вода под домом, — сказала она. — Колодец старый, ему больше лет, чем деревне. Я его не копала, мне его оставили. И всё, что над водой, вода запоминает. — Она посмотрела на Юлю. — Твои дети лежат и смотрят. А смотрят они туда, где вода. Здесь её много.

— Значит, они видят вашу комнату, потому что под ней вода?

— Значит, так.

Юля села на край кровати. Одеяло было шерстяное, жёсткое.

— А женщина с кольцом? — спросила она. — Кто это?

Оружейница посмотрела на неё и не ответила.

— Я видела руку, — сказала Юля. — С обручальным кольцом. Она поправляла одеяло.

— Мало ли кто поправляет одеяло, — сказала оружейница и отвернулась к окну.

Юля посмотрела на Ари. Он смотрел на оружейницу.

— Дайте нам воды, — сказала Юля. — Мы пришли за ней.

— Вода не в доме, — сказала оружейница. — Вода внизу.

— В колодце?

— В колодце вода мёртвая. Такая не держит. — Она подошла к сундуку, открыла его и достала моток верёвки. — Та вода внизу, под колодцем. До неё идти по ходу. Ход узкий, но ты пройдёшь.

— Ари пойдёт со мной.

— Нет.

Юля подняла голову.

— Почему?

— Потому что ход под водой, — сказала оружейница. — И вода пускает одного. Двое пройдут, а обратно выйдет один. Или никто.

— Тогда я пойду с ней, — сказала Лара.

— Ты не слышала, — сказала оружейница. — Один.

— Почему она считает? — спросила Юля.

— Потому что вода под ходом, — сказала оружейница. — Сколько вошло сверху, столько она и отпустит. Двое вошли, одного оставит себе.

— А если выведет кто-то снизу?

— Тогда считай иначе. Кто внизу живёт, того она не считает: он ей не гость.

В комнате стало тихо.

— Это ваша цена? — спросила Юля.

— Это не цена, — сказала оружейница. — Это ход.

Она положила верёвку на стол и села напротив.

— Цена другая.

— Какая?

Оружейница посмотрела на её шею.

— Сними.

Юля машинально взялась за кулон.

— Это не продаётся.

— Я и не покупаю, — сказала оружейница. — Оставь его здесь. На время.

— Зачем?

— Ход под землёй идёт через воду, — сказала оружейница. — А вода показывает то, что ты хочешь. Кому что. Кто-то видит мать, кто-то дом, кто-то деньги. И все идут за этим в сторону и не возвращаются. Ты пойдёшь с пустыми руками, и вода тебе покажет пустоту. Тогда дойдёшь.

Юля сжала кулон в кулаке.

— А если я не вернусь?

— Тогда он останется у меня, — сказала оружейница. — И я его никому не отдам. Слово.

Ари шагнул вперёд.

— Не отдавай.

— Ари.

— Это единственное, что у тебя есть от них, — сказал он. — Ты отдала кулон за карту. Ты помнишь, чем это кончилось.

— Помню.

— Тогда не отдавай.

Юля посмотрела на кулон. Металл был тёплый. Внутри, под крышкой, лежали два лица, и она знала их наизусть, хотя видела только раз.

Она подумала о детях, которые лежат и смотрят в потолок с жёлтым пятном. О женщине с кольцом. О том, что через неделю, может быть, она не встанет.

— Если я не дойду, — сказала она, — они не родятся.

— Родятся, — сказала оружейница. — Только не такими.

— Вы знаете, какими?

Оружейница посмотрела на неё.

— Я видела, — сказала она. — Один раз. Давно.

Она не сказала, что видела. И Юля не спросила.

Она расстегнула цепочку. Замок был маленький, тугой, и пальцы не сразу его нашли. Потом цепочка потекла по шее, и стало холодно.

Юля положила кулон на стол.

Оружейница не взяла его. Она накрыла его ладонью и придвинула к себе, к самому краю стола.

— На ночь не пойдёшь, — сказала она. — Утром. Вода утром тише.

Она встала и вышла в кузницу. Дверь за ней закрылась не сразу, и в комнату потянуло холодом.

Юля сидела и смотрела на свою ладонь. На ней остался след от цепочки, тонкая полоса.

— Ты сделала правильно, — сказала Лара от двери.

— Я знаю, — сказала Юля.

Она сказала это и сама себе не поверила.

Ночью она не спала.

Дом был чужой, и в чужом доме всегда слышно больше, чем хочется. Скрипела крыша. В печи оседали угли. Где-то за стеной, в кузнице, ровно и тихо шипело.

Юля встала, накинула куртку и вышла.

В кузнице горела лампа. Оружейница сидела на табурете у верстака и точила нож. Камень ходил по лезвию медленно, с водой, и от этого шёл пар.

Она не подняла головы.

— Не спится.

— Не спится.

— Садись.

Юля села на ящик у стены. В кузнице было теплее, чем в доме, и пахло мокрым камнем и железом.

Оружейница точила, пока не кончила, потом вытерла лезвие о фартук и отложила.

— Собака твоя где? — спросила она.

— Во дворе.

— Не во дворе. — Оружейница кивнула на дверь. — Она под дверью стоит. Я слышу, как она дышит.

Юля прислушалась. Ничего не было слышно.

— Она с января, — сказала она.

— Ты мне уже говорила.

— Вы думаете, с ней что-то не так?

Оружейница положила нож и посмотрела на неё.

— Я думаю, что это не собака, — сказала она. — Это глаз.

— Какой глаз?

— Так говорят старые. — Оружейница поставила локти на верстак. — К тем, кто должен что-то сделать, приставляют глаз. Он ходит рядом и смотрит. Не мешает. Не помогает. Смотрит.

Юля почувствовала, как у неё холодеют пальцы.

— И кто смотрит?

— Не знаю, — сказала оружейница. — Может, те, кто считает. Может, кто похуже.

— Что я должна сделать?

Оружейница посмотрела на её живот.

— Ты знаешь что.

В кузнице стало тихо, только вода капала с камня на верстак.

— И что мне с ней делать? — спросила Юля.

— Ничего.

— Прогнать?

— Не уйдёт, — сказала оружейница. — Они не уходят. Если ты её прогонишь, она будет ходить вокруг и смотреть оттуда. А так она у тебя на виду.

Она снова взяла нож.

— Только одно запомни, — сказала она. — Не разговаривай с ней. И не думай при ней. Они не понимают слов, они понимают, что ты чувствуешь.

Юля посмотрела на дверь.

— Она была у нас два месяца, — сказала она. — Я её кормила.

— Ну и корми, — сказала оружейница. — Корми и молчи.

Она принялась точить.

— Спрашивай, — сказала она.

— Про руку с кольцом.

— Я думала.

Она подняла руку и показала. На безымянном пальце было обручальное кольцо, стёртое до блеска, и на запястье тонкая цепочка.

— Это я, — сказала оружейница. — Двадцать шесть лет назад.

Юля смотрела на кольцо.

— Вы поправляли одеяло.

— Я поправляла одеяло сыну, — сказала оружейница.

Она помолчала.

— Его звали Гриша. Он родился не таким.

— Как «не таким»?

— С двумя, — сказала оружейница. — Как ты. Только у него не было силы. У него было наоборот.

— Как это?

— Он забирал. — Оружейница смотрела на свои руки. — Ему было месяца три, и вокруг него начали болеть. Сначала кот. Потом я. Потом соседская девочка, которая взяла его на руки.

Юля не двигалась.

— Муж не знал, — сказала оружейница. — Он думал, что ребёнок больной. Я тоже так говорила. Я говорила это полтора года.

— А потом?

— Потом он увидел.

Она встала, взяла с полки жестяную банку и открыла её. Внутри была заварка.

— Я держала Гришу в подвале, — сказала она. — Не потому что не любила. Потому что иначе его бы забрали. А забрали бы, и он бы умер у чужих.

— И что случилось?

— Он умер у меня, — сказала оружейница. — В четыре года. Ночью. Я пришла, а он холодный.

Она насыпала заварку в кружку.

— Муж ушёл через полгода. Не выдержал. Я его не виню.

— Вы его похоронили?

— Здесь, — сказала оружейница. — За домом, под берёзой. Там теперь качели соседские стоят, дети катаются. Пусть.

Она залила заварку кипятком.

— Поэтому вода запомнила мою комнату, — сказала она. — Я двадцать шесть лет поправляю ему одеяло во сне. Вода это видит и держит.

Юля смотрела на неё и не знала, что сказать.

— Вы поэтому мне сразу сказали про «не такими»?

— Поэтому.

— Что с ними будет?

Оружейница поставила кружку перед ней.

— Сначала ничего, — сказала она. — Они будут расти, и ты будешь думать, что всё хорошо. Потом начнут болеть те, кто рядом. Не сильно. По-мелкому: у кого зуб, у кого голова. Потом сильнее.

— А если их держать?

— Держать можно, — сказала оружейница. — Только держать надо водой и собой. Всю жизнь. И не отходить.

Она подсела к столу.

— Ты пей.

Юля взяла кружку. Чай был крепкий и горький, и от него сразу защипало в горле.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Не надо.

— Мне надо.

Оружейница помолчала.

— Марья, — сказала она. — Только не Степановна. Степановна — это свекровь.

Юля усмехнулась. Это вышло неожиданно для неё самой.

— Марья.

— Угу. — Оружейница встала и взяла со стола нож. — Иди спать. Утром вода.

Юля встала.

У двери она обернулась.

— А ваш муж знал, что вы… — она не нашла слова.

— Знал, что я не такая, как он, — сказала Марья. — Про меня знал всё и ни разу не спросил. А про Гришу не знал. И это было лучшее, что он для меня сделал.