Наследие Теней: Запретная кровь 2

— Садись.

Она села рядом. Ночью было тихо, и слышно было, как в хлеву дышит корова.

— Ари.

— Да.

— Ты давно с нами?

Он помолчал.

— Полгода.

— А до этого?

— До этого я водил людей.

— Куда?

— По разным дорогам, — сказал Ари. — К разным местам. Кто-то искал клад, кто-то могилу, кто-то родню. Я знаю много дорог.

— И что ты берёшь?

— День, — сказал он. — Один день жизни. Не больше.

Юля посмотрела на него.

— Зачем?

— Чтобы помнить.

Она не сразу поняла, что он говорит не о памяти вообще.

— Ты забываешь?

Ари долго молчал.

— Я мёртвый, — сказал он. — Двести лет. Мёртвые не помнят так, как живые. У нас всё стирается: сначала мелочи, потом лица, потом то, зачем мы вообще.

Он поднял руку и посмотрел на неё, будто видел впервые.

— Я держу себя двести лет, — сказал он. — Каждое утро я вспоминаю, кто я и что я. Это работа.

— И дни помогают?

— Чужой день держит крепче, — сказал он. — Это как взять у человека кусок памяти и поставить его на место своего.

Юля поёжилась.

— Это плохо?

— Это плохо, — сказал Ари. — Я это знаю.

Он сцепил руки на коленях.

— Я тебе это говорю не для того, чтобы ты меня жалела. Я говорю тебе, потому что ты должна знать, с кем идёшь.

— Я знаю, с кем иду.

— Нет, — сказал он. — Ты думаешь, что я человек, который помогает. Я не помогаю. Я выбираю, кому помогать, потому что это держит меня двести лет.

Он повернул к ней голову.

— Ты не первый человек, с которым я иду. И, наверное, не последний.

— А сколько было?

— Много, — сказал Ари.

— И что с ними?

— Кто-то вернулся, — сказал он. — Кто-то нет. Однажды, если ты доживёшь до старости, я тебе расскажу.

— Я не доживу до старости.

Ари посмотрел на неё.

— Вот поэтому я и иду с тобой, — сказал он.

Они посидели молча.

— Ари.

— Да.

— А в тебе тьма?

Он не удивился.

— В каждом мёртвом тьма, — сказал он. — Вопрос в том, кто в кого.

— И кто в кого у тебя?

Ари смотрел в темноту.

— Пока я, — сказал он. — Но она меняет.

— Как?

— Ты начинаешь находить причины, — сказал он. — Сначала хорошие. Потом любые.

Он встал.

— Иди спать, — сказал он. — Завтра будет день, и он будет твой.

— А завтра?

— Завтра я посмотрю.

Он ушёл в сарай.

Юля посидела ещё немного и пошла в дом.

Она лежала и думала, что впервые за полгода ей рассказали правду, и от этой правды было не легче, а холоднее.

Потом она подумала, что холоднее — это не то слово.

Правильное слово было: надёжнее.

Марфа

Гости пришли к вечеру, как бабушка и сказала.

Юля сидела на кухне и чистила картошку, когда в сенях стукнули. Не в дверь, а по половице, будто кто-то поставил тяжёлое. Потом дверь открылась, и в коридор вошла старуха.

Она была невысокая, в мокром платке и в мужском пиджаке поверх платья. За спиной у неё висел мешок, перевязанный верёвкой. С её одежды капало на пол, и в коридоре сразу запахло сыростью и землёй.

— Здравствуй, — сказала она.

Бабушка стояла в дверях кухни.

— Марфа.

— Я пешком шла, — сказала старуха. — От поворота. Автобус не ходит.

Она сняла мешок и поставила его у стены, потом сняла платок и повесила на гвоздь. Волосы у неё были седые, редкие, собраны в пучок на затылке.

Юля узнала её не сразу.

Потом узнала: подвал в Бич-городе, низкий потолок, тряпки на стенах, запах мокрой шерсти. Марфа сидела там на ящике и говорила про срок. Она уже тогда сказала про двоих.

— Здравствуй, девочка, — сказала Марфа и посмотрела на её живот. — Большой.

— Три месяца.

— Четыре, — сказала Марфа.

— По счёту три.

— По счёту, — сказала Марфа. — А они по-своему. Такие носят девять месяцев в четыре. И родятся, когда им будет пора, а не когда ты насчитаешь.

Юля посчитала. По счёту выходило три с половиной. Марфа считала иначе, и спорить с ней не хотелось.

— Пойдём в комнату, — сказала бабушка. — Там тепло.

— Здесь посижу, — сказала Марфа и села на табурет у печи. — Мне тепло не нужно.

Она сидела и смотрела на огонь в топке. Оля пришла из своей комнаты, встала в дверях, посмотрела на гостью и ничего не сказала.

Ари стоял у окна. Костя вышел из сеней и остался в коридоре, у порога.

— Чай будешь? — спросила бабушка.

— Не буду.

— Молоко?

— Я за делом, — сказала Марфа. — Дай тряпку и нож.

Юля не сразу поняла, о чём она. Потом вспомнила подвал: старуха тогда попросила то же самое, и Юля оставила на тряпке две капли крови.

— Зачем? — спросила она.

— Плата, — сказала Марфа. — Я за так не хожу.

Бабушка принесла чистую тряпку и нож. Марфа положила тряпку на колени, взяла нож, нашла на своей руке место потоньше и уколола палец. Две капли упали на ткань. Она зажала палец и подняла на Юлю глаза.

— Теперь ты.

Юля не взяла нож.

— Нет, — сказала она.

Марфа посмотрела на неё. В глазах не было ни удивления, ни обиды.

— Как это нет?

— Так. — Юля положила руки на колени. — Вы пришли и сразу за нож. Даже не поздоровались толком.

— Здороваться я умею, — сказала Марфа. — Ты не за тем меня ждала.

— Я вас не ждала.

— Ждала, — сказала Марфа. — Иначе бы не сидела тут с картошкой и не прислушивалась.

Бабушка у печи шевельнулась.

— Юля, — сказала она. — Она за плату ходит. Не перечь.

— Я не перечу. — Юля смотрела на старуху. — Я спрашиваю.

Марфа поставила нож на стол.

— Спрашивай.

— Вы пешком шли, — сказала Юля. — От поворота. Автобус не ходит, а вы шли. В темноте. Значит, вам это нужно не меньше, чем мне.

В комнате стало тихо.

Костя у порога переступил с ноги на ногу, и половица скрипнула.

Марфа медленно опустила руки.

— Умная, — сказала она. — Девочка умная.

— Я просто смотрю, что вижу.

— И что ты видишь?

— Что вы пришли не мне помочь, — сказала Юля. — Вы пришли что-то взять.

— Не что-то, — сказала Марфа. — Кровь. Я за кровью хожу, этим и живу. Ты мне не первая и не последняя.

— Тогда скажите, зачем вам моя кровь.

— Чтобы знать, — сказала Марфа. — Кровь говорит, когда слова врут.

— И всё?

— И всё.

Юля смотрела на неё.

— А зачем вы тогда мне правду говорите? Про месяц, про воду?

— Потому что мне не нужна твоя смерть, — сказала Марфа. — Мне нужна твоя кровь, а не ты. Мёртвая ты мне ничего не скажешь.

Она подождала.

— Теперь дашь нож или мне идти?

Бабушка стояла у печи и молчала.

Юля взяла нож.

— Я дам, — сказала она. — Но я тоже спрошу.

— Спрашивай.

— Что вы видели, когда шли сюда?

Марфа прищурилась.

— Что я видела?

— Вы видели собаку? — спросила Юля. — Она лежит под дверью второй месяц. Вы её видели раньше?

Старуха молчала.

— Видели, — сказала Юля. — Иначе вы бы не сказали «а, ты оттуда».

Марфа долго молчала.

Потом сказала:

— Ты не глупая. Это плохо.

— Почему?

— Потому что умные лезут туда, где их очень ждут, — сказала Марфа. — А их там очень ждут.

Она протянула руку.

— Кровь.

Юля уколола палец.

Две капли упали на ткань, и Марфа сложила её вчетверо.

— Хороший вопрос ты задала, — сказала она, убирая тряпку. — Про собаку. Я потом подумаю, что тебе на него ответить.

— Потом — это когда?

— Потом — это если будет потом.

Юля села напротив. Палец у неё саднил, и она держала его зажатым в кулаке.

— Ты знаешь, зачем я пришла, — сказала Марфа.

— Нет.

— Знаешь. Ты видишь комнату.

В печи щёлкнуло полено. Юля смотрела на старуху и молчала.

— Обои в цветок, — сказала Марфа. — Лампу. Банки на окне.

— Откуда вы…

— Я не вижу, — сказала Марфа. — Я считаю. Они тебе показывают то, куда смотрят. Значит, проснулись.

Она помолчала.

— Им четыре месяца, а смотрят они, как годовалые. Дальше будет хуже.

— Что значит хуже?

— Значит, они будут смотреть не только глазами, — сказала Марфа. — Они уже не спят. Они едят тебя.

Юля положила ладонь на живот. Толчков не было.

— Я их кормлю, — сказала она. — Я ем.

— Ты ешь кашу, — сказала Марфа. — А они едят силу. Твою. И берут больше, чем ты можешь отдать. Через месяц ты не встанешь.

Бабушка села на табурет рядом и сложила руки на коленях.

— Чем их держать? — спросила она.

— Водой, — сказала Марфа. — Из северного источника. Той, что за Мёртвым городом, у оружейницы. Шестое имя, девочка. Ты до него не дошла.

— Север, за водой, — сказала Юля.

— Север, за водой, — повторила Марфа.

Она встала, взяла свой мешок, поставила его на колени и стала развязывать верёвку.

— У тебя есть неделя, — сказала она. — Может, две. Дальше вода не поможет.

— А если не успею?

Марфа развязала мешок. Внутри лежали тряпки, свёрнутые в тугие узлы.

— Родятся, — сказала она. — Но не такими.

— Какими?

— Голодными.

Она достала один узел, положила его на стол и развернула. В тряпке лежал камень, серый, гладкий, размером с кулак.

— Положи на живот на ночь, — сказала Марфа. — Он их придержит. Ненадолго.

Юля взяла камень. Он был тёплый и лёгкий, легче, чем казался.

— Сколько я вам должна? — спросила она.

— Уже отдала, — сказала Марфа.

Она завязала мешок, встала и пошла в коридор. У порога обернулась.

— Оружейница цену спросит свою, — сказала она. — Не вода у неё дорогая. Дорогая дорога к воде.

— Что за дорога?

Марфа посмотрела на неё и не ответила.

— Найдёшь, — сказала она. — Не ты первая.

Она надела платок и взяла мешок.

Мороз лежала под дверью, поперёк, как всегда, и, когда старуха пошла к выходу, встала.

Она не бросилась и не залаяла. Она зарычала низко, в груди, так, что шерсть на загривке поднялась.

— Мороз! — сказала Юля.

Собака не послушалась.

Марфа остановилась.

Она посмотрела на неё сверху вниз: была маленькая, а собака стояла на прямых лапах и доставала ей до груди.

— А, — сказала Марфа. — Ты оттуда.

Она сказала это спокойно, как говорят «а, это ты».

Мороз не двинулась.

— Марфа, — сказала бабушка. — Ты знаешь эту собаку?

Марфа перевела глаза на бабушку.

— Я знаю, откуда она, — сказала она. — И что она тут делает.

— И что?

Старуха обошла собаку, не глядя на неё, и взялась за дверную ручку.

— Плату возьмёт не с тебя, — сказала она. — С неё.

Она вышла. Дверь за ней закрылась не сразу: её придержал ветер, и в коридор натекло холодом.

Костя подошёл к двери и задвинул засов.

Бабушка сидела и смотрела на огонь.

— Ба?

— Я её знаю сорок лет, — сказала бабушка. — Она не врёт. И не жалеет.

Юля посмотрела на камень в руке. В печи опять щёлкнуло, и тень от огня качнулась на стене.

— Значит, север, — сказала она.

Ночью она положила камень на живот.

Она легла на спину, как велела Марфа, и пристроила его пониже рёбер, там, где толкалась младшая.

Камень лежал тяжело.

Через минуту дети затихли.

Не сразу: сначала младшая толкнулась ещё два раза, будто пробуя, потом замерла. Следом старшая перестала ворочаться.

И стало тихо.

Юля лежала и слушала эту тишину.

За три месяца она привыкла, что внутри кто-то живёт и шевелится, что ночью её будят, что под утро начинается возня. Она уже не помнила, каково это: быть одной в своём теле.

И вот она была одна.

Она лежала и думала, что так, наверное, и должно быть. Что все беременные спят. Что дети спят тоже.

Потом она поняла, что не чувствует их совсем. Не то чтобы тихо, а никак: как будто живот набили ватой.

Она села.

— Эй, — сказала она. — Вы тут?

Ничего.

Она убрала камень на тумбочку, и через минуту толкнуло, коротко и зло, и она выдохнула и откинулась на подушку.

— Ладно, — сказала она. — Ладно. Я поняла.

Она положила камень обратно.

Толчки прекратились.

Она лежала и смотрела вверх, и в темноте ничего не было видно.

Утром она сказала бабушке.

— Я его не хочу.

— Кого?

— Камень. — Юля держала его в руке, и он был тёплый, как живой. — Я его кладу — и не чувствую их. Совсем.

Бабушка взяла камень, повертела и положила на стол.

— Марфа плохого не даст, — сказала она.

— Я не говорю, что плохого. Я говорю, что не чувствую.

— И что?

— А если они умрут там? — спросила Юля. — Как я узнаю?

Бабушка посмотрела на неё.

— Никак, — сказала она. — Так и будешь ходить и не знать.

— И ты мне это говоришь?

— А что мне тебе говорить? — сказала бабушка. — Что всё будет хорошо?

Она села напротив.

— Тебе сейчас выбирать не из хорошего и плохого, — сказала она. — Тебе выбирать из плохого и худого. Камень — плохое. Без камня — худое. Вот и всё.

Юля смотрела на камень.

— Я буду его класть на ночь, — сказала она.

— Клади.

— Но я буду их будить.

— Буди, — сказала бабушка. — Ты их мать. Тебе решать.

Юля взяла камень и убрала в карман халата.

Она стала класть его на ночь и будить их утром: убирала, ждала минуту, пока толкнёт, и только тогда шла умываться.

Так и повелось.

Кто остаётся

Утром бабушка достала с антресолей чемодан.

Он был старый, обтянутый коричневым дерматином, с двумя замками и ручкой, перемотанной изолентой. Бабушка поставила его на пол в коридоре и открыла. Внутри лежали газеты, которыми когда-то застилали дно, и больше ничего.

— Собирайся, — сказала она. — Поезд завтра в два.

Юля стояла в дверях кухни с чашкой в руках.

— Какой поезд?

— До Северного, — сказала бабушка. — Дальше автобус. Дальше пешком, я скажу, где.

Она говорила так, будто всё уже решено, и, судя по всему, так оно и было: решали ночью, пока Юля спала.

— Ба, я ещё ничего не…

— А чего ты ждёшь? — бабушка выпрямилась и посмотрела на неё. — Пока они тебя доедят?

Юля поставила чашку на стол.

— Кто едет?

— Ты. Ари. Лара.

— А ты?

— А я остаюсь, — сказала бабушка. — Кто-то должен держать дом.

— Какой дом, ба? — Юля сказала это резче, чем хотела. — Тут дом Ари.

Бабушка поджала губы и ничего не ответила.

Она вышла во двор.

Юля постояла и пошла за ней.

Бабушка стояла у поленницы, спиной к дому, и смотрела на лес.

— Ба.

— Чего тебе?

— Ты чего вышла?

— Воздуху мало, — сказала бабушка.

Юля встала рядом.

Было холодно и тихо. Над лесом висело серое небо, и в нём не было ни одного просвета.

— Скажи прямо, — сказала Юля. — Ты не хочешь, чтобы я ехала.

— Не хочу.

— Почему?

Бабушка обернулась.

— Потому что я уже отпускала, — сказала она. — Один раз. Двадцать четыре года назад я стояла вот так же и смотрела, как уходит моя дочь.

— Это другое.

— Это то же самое, — сказала бабушка. — Только тогда я была моложе и думала, что она вернётся.

Она помолчала.

— Она мне сказала: «Я его приведу». Вот так и сказала, спокойно: «Я его приведу, мама». И ушла. И не привела ни его, ни себя.

— Ба.

— Я не о том, — сказала бабушка. — Я не о том, что ты не вернёшься. Я о том, что я останусь.

Она посмотрела на Юлю.

— Ты уедешь, и я останусь здесь, в чужом доме, и буду ждать. Не знаю, сколько ещё выдержу.

— Ты не останешься одна, — сказала Юля. — Тут Оля, Костя, Сергей.

— Оля с Сергеем, — сказала бабушка. — Костя с Олей. А я одна.

Она сказала это без жалости к себе.

— Останься, — сказала она. — Я тебя прошу.

Юля не сразу поняла, что это первая её просьба за всю жизнь.

Бабушка не просила никогда. Она велела, запрещала, молчала, но не просила.

— Я не могу, — сказала Юля.

— Можешь. — Бабушка взяла её за руку. — Мы найдём другую воду. Я знаю людей. Я знаю старых. Мы найдём.

— Марфа сказала, что нет.

— Марфа сказала, что не знает, — поправила бабушка. — Это разные вещи.

— Она сказала, что родятся голодными.

— Она много чего говорит.

Юля вынула руку.

— Ба, — сказала она. — Ты сама меня этому учила. Когда я была маленькая, ты говорила: «Если что-то случилось, то оно уже случилось, и надо делать, а не бояться».

— Я такого не говорила.

— Говорила. Ты много чего говорила.

Бабушка вдруг усмехнулась.

— Значит, я дура была, — сказала она. — Надо было учить тебя сидеть дома.

Она пошла к дому и на крыльце остановилась.

— Воду пей, — сказала она. — Каждый час.

— Ба.

— Я серьёзно. Каждый час.

Она вошла.

Юля постояла ещё немного.

Они собрались к полудню. Вещей было немного: тёплая одежда, две пары носков, ложка, кружка, нож. Бабушка положила в чемодан деньги, завёрнутые в платок, и сверху ещё один платок, тонкий, с вышитыми васильками.

— На холод, — сказала она. — Под шапку.

Оля вышла из своей комнаты, когда Юля уже застёгивала чемодан. Она была в том же платье, что и вчера, и волосы у неё были не собраны.

— Значит, всё-таки едешь, — сказала она.

— Еду.

Оля кивнула. Она стояла и держалась за спинку стула, будто у неё кружилась голова.

— Я с тобой не поеду, — сказала она.

— Я знаю.

— Я не могу его оставить.

— Я знаю, Оля.

Оля посмотрела на неё и вдруг заплакала. Не громко, без всхлипов, просто из глаз потекли слёзы, и она не стала их вытирать.

— Прости меня, — сказала она.

— За что?

— За то, что не поеду.

Юля подошла и обняла её. Оля была худая, и под платьем чувствовались лопатки, острые, как у птицы.

— Ты остаёшься с ним, — сказала Юля. — Это тоже дело.

Костя вошёл в коридор, когда они ещё стояли обнявшись. У него в руках была сумка, и он держал её так, будто уже собрался.

— Я поеду, — сказал он.

Оля отстранилась от Юли и посмотрела на него.

— Нет, — сказала она.

— Я поеду, — повторил он. — Я не могу отпустить её одну.

— Ты не отпустишь её одну, — сказала Оля. — С ней Ари и Лара.

— Оля.

— Я не могу остаться здесь одна, — сказала Оля, и голос у неё сорвался. — Понимаешь? Не могу.

В коридоре стало тихо. Костя стоял с сумкой и смотрел на Олю. Потом медленно поставил сумку на пол.

— Хорошо, — сказал он.

Спокойно, и от этого у Юли заныло под ложечкой.

— Я останусь, — сказал он. — Но если она не вернётся, я пойду.

Оля кивнула.

— Если она не вернётся, — сказала она, — мы пойдём вдвоём.

Ночью Юля не спала.

Дверь тихо открылась, и вошла Оля.

— Не спишь?

— Нет.

Оля села на край кровати и положила на одеяло маленький мешочек.

— Нитки, иголка, две пуговицы, — сказала она. — И вот. — Она достала сложенную бумажку. — Адрес. Почта тут раз в неделю, но работает.

— Оля, ты правда остаёшься?

— А куда я денусь?

— Ты не обязана.

— Обязана, — сказала Оля спокойно. — Он мой муж.

Юля отвернулась к стене.

— Я его знаю-то всего ничего, — сказала она. — А ты сидишь.

— Тридцать лет, — сказала Оля. — И всё равно вижу не каждый день.

Она помолчала.

— Я боюсь не того, что он умрёт, — сказала она. — Я боюсь, что он очнётся и спросит: а где Юля? А я скажу: уехала. А он спросит: куда?

— И что?

— И я скажу: на север, за водой. — Оля пожала плечами. — Он решит, что я сошла с ума. Он лежит три месяца и ничего не знает.

Оля разгладила мешочек на одеяле.

— Я тебе вот что скажу, — сказала она. — Ты уедешь, и я останусь тут одна. С ним, с Костей и с твоей бабушкой.

— Оля.

— Я не жалуюсь, — сказала она. — Я говорю, что ты едешь одна. У тебя вон живот.

Она посмотрела на одеяло, потом на Юлю.

— Ты его там не потеряй, — сказала она. — Я про живот.

— Постараюсь.

Оля дошла до двери.

— Я буду ходить к нему каждый день, — сказала она. — И говорить, что ты поехала за доктором.

— За доктором?

— Не за водой же.

Она вышла.

Юля лежала и слушала, как она ходит по дому: тихо, но всё-таки не бесшумно, как ходят люди, которые не привыкли, что их слышно.

Перед рассветом она вышла в коридор.

Костя сидел на полу у своей двери.

— Ты чего? — спросил он.

— Не спится.

— Мне тоже.

Она села рядом.

— Костя.

— Не начинай.

— Я не начинаю.

— Ты сейчас скажешь «останься», — сказал Костя. — Или скажешь, что тебе так легче. И я сломаюсь.

— Я хотела сказать, что ты мне как брат, — сказала Юля.

Костя помолчал.

— Вот этого не надо было, — сказал он.

— Почему?

— Потому что неправда, — сказал он. — Мы с тобой выросли вместе. Я тебе портфель носил. Я знал, как ты дышишь, когда врёшь, раньше, чем ты сама узнала. И теперь ты говоришь «как брат».

— Костя.

— Я не в обиде, — сказал он. — Я просто говорю.

Он поднял голову.

— Ты иди, — сказал он. — Я останусь. Не потому, что ты уговорила, а потому, что она тут.

— Оля.

— Оля.

Он смотрел прямо перед собой.

— Ты всё-таки вернись, — сказал он. — Только не с пустыми руками. Принеси мне что-нибудь. Камень. Ногу. Что-нибудь.

— Ногу?

— Ну а что я скажу Оле? — сказал Костя. — Что ты ходила за водой?

Юля фыркнула, и это было первое за неделю чувство, кроме тяжести.

Она взяла чемодан.

Перед тем как выйти, она зашла в комнату на первом этаже. Сергей лежал так же, как утром, и грудь у него поднималась ровно и медленно. На стуле у койки лежало сложенное полотенце.

Юля постояла, потом наклонилась и поправила ему край одеяла. Рука у него была тёплая.

— Ну, — сказала она. — Ты тут не сдавайся.

Она вышла в коридор, где её ждали Ари и Лара. Лара была в куртке, с рюкзаком на одном плече, и за поясом у неё торчала рукоять ножа.

— Ты чего? — спросила она.

— Ничего.

— У тебя лицо мокрое.

Юля вытерла лицо ладонью.

— Дождь, — сказала она.

На дворе было сухо.

Бабушка вышла их проводить. На ней было пальто, надетое поверх халата, и в руках она держала узел.

— Это в дорогу, — сказала она и сунула узел Юле. — Хлеб, сало, лук. Не спорь.

— Не спорю.

Бабушка взяла её за плечи и посмотрела в лицо.

— Ты слушай Ари, — сказала она. — Он не всё говорит, но он видит больше, чем говорит.

— Ба.

— И не тяни из себя без нужды. Ты уже знаешь, чем это кончается.

— Знаю.

— Ничего ты не знаешь, — сказала бабушка. — Но ладно. Иди.

Она обняла её, крепко, до хруста, и отпустила.

Они вышли за ворота и пошли по дороге к повороту. Юля шла с чемоданом, Лара рядом, Ари чуть впереди, как всегда.

У поворота Юля обернулась.

Бабушка стояла у калитки. Оля стояла на крыльце, обхватив себя руками. Костя стоял у окна в доме, за стеклом, и не махал.

Юля подняла руку. Он не поднял.

— Пойдём, — сказала Лара. — Автобус.

Они пошли дальше.

Север

В поезде пахло углём и мокрыми пальто.

Юля сидела у окна, положив ноги на чемодан, чтобы не мешать проходу. Напротив спала Лара, привалившись виском к раме, и во сне у неё подёргивалась рука. Ари сидел рядом с Юлей, ближе к проходу, и смотрел в темноту за стеклом.

За окном ничего не было. Иногда проплывали огни, редкие, далёкие, и снова чёрное поле.

— Ты не спишь, — сказал Ари.

— Нет.

— Болит?

— Ноют. — Юля повернулась на бок, чтобы устроиться удобнее. — Как будто внутри кто-то надувает шарик и не даёт сдуться.

Ари ничего не ответил. Он снял с себя куртку и подложил ей под поясницу, свернув валиком.

— Так?

— Так.

В вагоне было тепло, но от окна тянуло холодом. На столике стояли три стакана в подстаканниках, чай в них давно остыл, и на поверхности плавала чаинка.

— Ари.

— Да.

— Ты знал Игоря?

Он помолчал.

— Видел один раз. На мосту, — сказал он. — Он шёл за тобой.

— И?

— И всё.

Юля смотрела на чаинку в стакане.

— Я его не простила, — сказала она. — Игната простила, а его нет.

— Я знаю.

— Это плохо?

Ари повернул голову.

— Это честно, — сказал он.

— Мне от этого не легче.

— И не должно.

Он сказал это ровно, без утешения, и она была благодарна ему больше, чем за любые слова.

Потом снова стало тихо. Колёса стучали, кто-то в конце вагона кашлял, и проводница прошла по проходу, собирая стаканы.

Лара проснулась, когда за окном прошла станция без названия.

Она села, потёрла лицо и посмотрела на Юлю мутными глазами.

— Долго ещё?

— Не знаю. Часа три.

— А.

Она достала из рюкзака свёрток и развернула его на коленях. Внутри были варёные яйца, хлеб и солёные огурцы, завёрнутые в пакет.