Наследие Теней: Запретная кровь 2

Анна Юрьева

Наследие Теней: Запретная кровь 2

Наследие Теней 2

Двое

Они приехали в конце ноября, ночью.

Деревня стояла у самого леса: шесть домов, колодец посередине, ни одного огня в окнах. Машина осталась на дороге, и последний километр они шли пешком, не включая фонаря.

Дом, который дал им Ари, был последний на улице. Старый, бревенчатый, с крыльцом, которое повело влево. Внутри пахло пылью, мышами и мокрым деревом. На окнах висели выцветшие занавески, и на одной был вышит петух.

Бабушка обошла комнаты, потрогала печь и сказала:

— Топить надо.

И стала топить.

Оля увела Сергея в комнату на первом этаже. Костя принёс стул и поставил его у койки. Это было первое, что он сделал в новом доме.

Ари пошёл к хозяину, который отдал им дом, и вернулся через час.

— Кузьма говорит, тут раньше жила охотница, — сказал он. — Теперь нет.

— Умерла?

— Ушла, — сказал Ари. — Говорит, собралась и ушла.

Потом все легли.

Юля лежала на диване в гостиной, укрытая двумя одеялами, и не спала. В доме всё время что-то жило: оседала печь, потрескивало в стене, шуршало по стеклу. Под полом ходили мыши, и она считала их по звуку. Одна. Две. Три.

Живот мешал лежать на спине. Она повернулась на бок и подложила под колени свёрнутое одеяло.

Кулон лежал на груди, тёплый. Он был тёплый уже месяц, и она перестала этому удивляться.

Она лежала и вспоминала. Вспоминалось не по порядку.

Сначала она вспомнила живот. Заметила она его не сразу: думала, что поправилась, ела на бегу, спала плохо, и всё время хотелось сладкого. Потом юбка перестала застёгиваться, и она купила на размер больше. Она собиралась сесть на диету. Каждый вечер собиралась. К врачу не пошла: не любила врачей.

Потом приходил торт.

Он был белый, с цветами из крема, и на нём стояло «Юли», с ошибкой на одну букву. Она ела его ночью, на полу в кухне, спиной к шкафу, и отламывала руками, потому что ножа не нашла.

Ей было двадцать четыре в тот день, и она накрыла стол на двоих. Ждала до половины восьмого, потом позвонила, и абонент был недоступен. Тогда она взяла ключ, который Игорь дал ей летом, и пошла через дождь.

Дверь она открыла сама.

Галка сидела на диване в его футболке и ела виноград. Игорь стоял у окна. Он обернулся и сказал её имя, и в голосе у него не было ни страха, ни вины, только досада, будто она вошла не вовремя.

— У меня день рождения, — сказала Юля.

Он ответил, что забыл.

Она натянула сапоги, не развязывая шнурков, и закрыла за собой дверь.

Он не ушёл от неё. Она ушла.

В гостиной было темно. Юля повернулась на другой бок и положила ладонь на живот под одеялом.

Тогда она и заметила, что кулон на шее тёплый. Не холодный, как всегда, а тёплый, как ладонь. Она взяла его в руку, и тепло пошло от пальцев вверх, к ключице, и в груди что-то отозвалось, будто далеко под полом стукнули в стену.

Она сидела и ждала, что будет дальше.

Дальше ничего не было.

Звонить было некому. Точнее, было кому: бабушка за вечер написала три сообщения, и последнее было одно слово, её имя. Юля прочитала и положила телефон экраном вниз.

Утром она уехала.

Дом за лесом был низкий, с большой печью, и в нём пахло сушёными травами. Оля вышла на крыльцо, посмотрела на неё, потом на живот и сказала, что будет двойня. Между делом, как говорят о вещи, которая уже решена.

Потом был круг на поляне.

Юля встала в него и потянула из земли больше, чем могла отдать. Трава под камнями побледнела. На мху осталась мёртвая птица, и Оля сказала, что за взятое платит не всегда тот, кто взял.

Потом были охотники и был бой.

Лидер поднял руку, и всех отбросило. Сергей стоял ближе всех. Он сделал два шага назад, чтобы удержаться, и на третьем наткнулся спиной на арматуру, торчащую из обломков.

Он не закричал.

Оля держала его, Лара резала железо, и его унесли к машине на носилках. Всю дорогу Оля держала его руку, и от этого было понятно всё, что ещё не было сказано.

Потом был замок.

Юля думала, что это было как гроза: всё копилось, копилось и вдруг разом обрушилось. Когда оно кончилось, она стояла на камнях, а вокруг лежали люди, и никто не кричал, и только ветер шевелил что-то в кустах.

Помнила не бой, а куски.

Помнила, как пахло: гарью, мокрым камнем и чем-то сладким, как от горелой проводки. Под ногами хрустело стекло, и она успела подумать, что стекло здесь везде, а обувь у неё тонкая.

Помнила, как в конце зала стоял человек. Он не кричал и не бежал, говорил тихо, как говорят с тем, кто уже согласился.

А потом она назвала его по имени, и его не стало.

Куда ехать, они не знали.

Ари знал. Он сказал, что у него в горах есть знакомые, там их никто не будет искать, и что это шесть часов на машине и потом ещё час пешком.

— А там есть дом? — спросила она.

— Там есть деревня, — сказал Ари. — Шесть домов.

— Все шесть заняты?

— Три, — сказал он. — Три пустые.

Юля открыла глаза.

За окном было всё так же темно. Мыши под полом притихли, и в соседней комнате кто-то ровно дышал.

Она лежала и слушала это дыхание, пока не стало светать.

Через неделю лёг снег, в первых числах декабря, и с тех пор не сходил.

Деревня стала тихой. Не такой, как в первую ночь, когда они шли от машины и боялись включить фонарь, а другой: снег глушил звук, и по утрам было слышно, как в конце улицы кто-то колет дрова.

В январе, через два месяца после приезда, во дворе появилась собака.

Юля увидела её из окна: худая, ободранное ухо, хвост крючком. Она не лаяла и не виляла. Стояла у крыльца и смотрела на дверь, будто ждала, когда откроют.

— Откуда это чудо? — спросила Оля.

Бабушка тоже посмотрела.

— Ничья, — сказала она.

Собаку не звали. Её накормили, потому что она была худая, и хлеб был не жалко. Она съела всё, легла у крыльца и осталась.

К вечеру Юля поняла, что она не уходит, и бабушка посмотрела на неё долго, а потом сказала:

— Пусть живёт.

Один глаз у неё был мутный, как у старых собак. Другим, зрячим, она смотрела на Юлю так, будто проверяла её.

Юля назвала её Мороз, потому что она пришла в самые морозы.

Бабушка фыркнула:

— Это сука.

— И что?

— Ничего, — сказала бабушка. — Пусть будет Мороз.

Собака научилась лежать у двери в комнату Юли и не подпускала к ней никого, кроме своих.

Через неделю бабушка и Оля стали смотреть живот.

Они делали это по вечерам, когда дом затихал. Бабушка клала обе ладони Юле на живот и закрывала глаза, и Юля чувствовала, как тепло идёт от её рук, как от печки.

— Сидят, — говорила бабушка.

— Девочки?

— Девочки. — Бабушка не открывала глаз. — Обе.

Оля сказала ей это ещё в первые дни, когда они только приехали: села рядом на крыльцо, взяла за руку и сказала, что будут две девочки. Так, как говорят про погоду.

— Откуда ты знаешь?

— Я вижу, — сказала Оля. — Я всегда видела.

— И что ещё видишь?

— Пока ничего. — Оля отпустила её руку. — Маленькие ещё.

С тех пор она это знала, но представить себе не могла: не двух младенцев, а двух людей, которые будут ходить, разговаривать и ссориться из-за игрушек.

— Вот эта у тебя под ребром, — сказала бабушка. — Видишь, она крупнее. А вторая ниже и глубже. Вторая у тебя прячется.

— Почему прячется?

Бабушка не ответила.

Оля делала по-другому: она не закрывала глаз, а просто держала руки, глядя мимо Юли в стену, и рассказывала потом, что видела. Один раз она сказала, что видит воду. Другой раз — что видит дерево, и ветка у него светится.

— Это нормально? — спрашивала Юля.

— Я не знаю, — говорила Оля. — Я такого не видела.

Повитуху привёл Ари.

Её звали Пелагея, ей было под восемьдесят, и она жила на другом конце деревни, где домов было уже три, а не шесть.

Она пришла, посмотрела на Юлю, сняла платок и сказала:

— Сядь.

Юля села.

Пелагея положила руки ей на живот и прикрыла глаза.

Она сидела так долго, что Юля начала считать. На счёте до двухсот Пелагея убрала руки и достала из-за пазухи папиросы.

— Две, — сказала она.

— Я знаю.

— Знаешь, — согласилась Пелагея. — А знаешь, какие?

— Какие?

Пелагея закурила. Запах был крепкий, махорочный, и Юля за три месяца отвыкла от табака.

— Верхняя в воду смотрит, — сказала Пелагея. — Нижняя в тебя.

— Что это значит?

— Это значит, что одна у тебя будет с водой разговаривать, а вторая с тобой.

Юля не поняла, но переспрашивать не стала.

Пелагея приходила раз в неделю. Она приносила с собой траву, завёрнутую в тряпку, и заваривала её так крепко, что в доме пахло чем-то средним между полынью и дымом. Юля пила, и боль в спине уходила, и становилось легче дышать.

Кроме травы, Пелагея умела ещё одно.

Один раз, в конце зимы, Юлю так скрутило, что она не смогла встать с кровати. Бабушка уже достала таз, Оля грела воду, а Пелагея пришла, села рядом, взяла Юлю за руку — и боль ушла.

Не ослабла. Ушла. Как будто её выключили.

Юля лежала и дышала, и не могла поверить, что в теле опять пусто и тихо.

— Как вы это делаете?

— Руки, — сказала Пелагея.

— Это не руки.

— Руки, — повторила Пелагея. — Ты зачем? Ты рожать будешь, а не разговаривать.

Собака уходила каждый день.

После завтрака она поднималась с крыльца, потягивалась так, что хрустели кости, и трусила по улице к лесу. К вечеру возвращалась, иногда с ободранной мордой, иногда чистая, и всегда голодная.

— Охотится, — сказала Оля.

— На кого она там охотится? — сказала бабушка. — Там снег по колено.

— Значит, зайцы.

— Зайцев она не ест, — сказала бабушка. — Она ест то, что я даю.

Юля не думала об этом. У неё было о чём думать.

Ари думал.

Он сказал об этом только один раз, вечером в сенях, когда они остались вдвоём:

— Она не охотится.

— Почему?

— Она уходит одной дорогой, — сказал он. — И приходит одной дорогой. Охотники так не ходят.

— Ты же сам охотник.

Ари посмотрел на неё.

— Вот поэтому я и говорю, — сказал он.

Утром он пошёл за собакой.

Он вышел через полчаса после неё, в куртке, без ружья, и пошёл по её следам: сначала по улице, потом через поле, потом в лес.

След был один и тот же, утоптанный, как дорожка, и это было первое, что ему не понравилось: собака ходила так каждый день и за зиму утоптала себе половину поля.

Он шёл долго.

Лес был редкий, зимний, и в нём было тихо, и от этого Ари несколько раз останавливался и слушал.

Он услышал это с расстояния: не лай, не вой. Негромкий голос, без нажима, как читают вслух заученное.

Ари присел за сосну и посмотрел.

На поляне, в широком круге вытоптанного снега, сидели четыре собаки. Не на снегу, а в углублении, будто там была земля. Две из них были такие же тощие и бездомные, как Мороз. Третья была большая, лохматая, с широкой спиной.

А между ними стоял человек.

Он был в шубе и в валенках, и лицо у него было закрыто меховой шапкой так, что Ари видел только подбородок и рот.

Мороз сидела перед ним.

Человек говорил, и голос шёл ровно, без пауз.

Ари просидел за сосной до тех пор, пока собаки не поднялись.

Потом он встал, и его увидели.

Человек в шубе замолчал.

Он не шагнул и не двинулся, и все четыре собаки повернули головы в одну сторону, к сосне.

Ари не стал ждать.

Он шёл назад в деревню и не оборачивался, и слышал, как сзади по снегу идёт собака. Одна. Мороз.

Дома он взял ружьё, вышел во двор, поставил его на крыльцо и сказал Юле:

— Собаку надо увозить.

— Почему?

— Потому что она не сама себе хозяин, — сказал Ари. — Ей хозяин там.

— Кто?

Ари посмотрел на Мороз.

Собака стояла у крыльца и смотрела на него одним своим зрячим глазом.

— Не знаю, — сказал он. — Но он знает про нас всё.

Три месяца

Юля проснулась от того, что в комнате кто-то ходил.

Она лежала на диване в гостиной, укрытая двумя одеялами, и слушала. Шаги были мягкие, будто босиком по половику. Потом скрипнула дверь на первом этаже, и стало тихо.

Она села. Живот мешал сесть сразу: пришлось повернуться на бок, опереться рукой о спинку дивана и подтянуться. Внутри толкнулось два раза, коротко и сильно, как будто кто-то стукнул кулаком по ребру.

— Тихо, — сказала она. — Тихо вы.

За окном было серо. Ночью прошёл дождь, на стекле остались капли, и в них отражался сад: яблоня, забор, мокрая трава. На кухне гремела посуда.

Бабушка стояла у плиты в халате, завязанном поверх платья, и перекладывала ложкой что-то в кастрюле.

— Сядь, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты вчера не ела.

— Я ела.

— Ты ела то, что тебе положили, и половину оставила. Садись.

Юля села за стол. Стол был длинный, на восемь человек, и на нём лежала клеёнка с выцветшими грибами. За три месяца Юля выучила этот дом наизусть: где скрипит половица, какая дверца у буфета не закрывается, сколько шагов от дивана до комнаты с койкой. Дом был чужой и уже свой.

Сейчас на столе стояла одна чашка и лежали таблетки в блистере.

— Костя уже встал? — спросила Юля.

— Встал. Пошёл за водой.

— А Оля?

Бабушка не ответила сразу. Она сняла кастрюлю с огня, поставила на деревянную доску и вытерла руки о полотенце.

— Оля там же, где и была.

Юля кивнула и стала есть. Каша была горячая, с маслом, и от неё шёл пар. Она ела медленно, потому что желудок последние недели принимал еду неохотно, и потом её подкатывало к горлу.

Кулон лежал на ней поверх платья, на цепочке. Юля тронула его пальцем. Металл был тёплый.

— Опять? — спросила бабушка.

— Нет. Просто тёплый.

— Он всегда тёплый, — сказала бабушка. — Он греется от тебя.

Она не сказала, что это значит, и Юля не спросила. Юля давно привыкла к тому, что бабушка отвечает не на всё.

Костя вернулся с двумя вёдрами. Он поставил их на пол в сенях, снял куртку, повесил на гвоздь и вытер руки о штаны. На рукаве у него темнела мокрая полоса.

— Вода в колодце поднялась, — сказал он. — Ещё два ведра, и на утро хватит.

— Спасибо, — сказала Юля.

Он кивнул. Потом взял со скамьи стул, лёгкий, с плетёным сиденьем, и понёс его в комнату на первом этаже. Юля слышала, как он ставит стул у койки и как скрипят ножки по полу.

Каждый день одно и то же. Вода, стул, ложка, чистое полотенце. Он не спрашивал, нужно ли помочь, и не ждал, что его поблагодарят.

Мороз лежала под дверью.

Она всегда лежала под дверью, поперёк, так, что нельзя было выйти, не перешагнув. Когда Юля вышла, собака подняла голову, посмотрела на неё одним зрячим глазом и снова уронила голову на лапы.

— Пусти, — сказала Юля.

Мороз не двинулась.

— Пусти, я тебя перешагну.

Она перешагнула.

На крыльце было холодно и мокро. Яблоки под деревом совсем почернели, и трава под ними лежала прибитая дождём.

Пелагея пришла в то же утро, как всегда по вторникам, вместе с Игнатом, который привозил дрова.

Она шла через двор мелким шагом, в платке и в трёх кофтах, и несла узелок с травой.

Мороз встала.

Она встала не так, как встают собаки: не потянулась, не вильнула. Она просто поднялась и стала между Пелагеей и крыльцом.

Пелагея остановилась.

Они смотрели друг на друга, и это продолжалось дольше, чем нужно, чтобы собака обнюхала человека.

— Это что за зверь? — спросила Пелагея.

— Приблудилась, — сказала Юля. — Мороз.

— Мороз, — повторила Пелагея. — Сучка?

— Сучка.

Пелагея подошла ближе, и Мороз отступила на полшага.

— А ну-ка, — сказала Пелагея и протянула руку.

Собака не зарычала. Она подставила голову, и Пелагея погладила её, и Юле показалось, что у Пелагеи при этом очень внимательные глаза, как у человека, который считает деньги в чужом кармане.

— Хорошая собака, — сказала Пелагея.

— Вы её раньше видели?

— Нет.

Пелагея выпрямилась и пошла в дом, и Мороз её пропустила.

В доме Пелагея разделась до кофты, села у печи, достала папиросы и закурила.

— Сядь, — сказала она Юле. — Что болит?

— Спина.

Пелагея положила руки, и спину отпустило.

— Как вы это делаете? — спросила Юля.

— Руки.

— Это не руки.

— Руки, — сказала Пелагея и выпустила дым. — Ты мне лучше скажи вот что. Откуда эта собака?

— Я же говорю: пришла.

— Когда?

— В январе. Как раз морозы ударили.

Пелагея помолчала.

— А до неё тут собак не было?

— Не знаю. Мы приехали в конце ноября.

Пелагея выглянула в окно. Собака сидела под дверью и смотрела на крыльцо.

— У нас в деревне была одна такая, — сказала Пелагея. — Давно. Пришла к одной женщине, жила у неё год, а как та умерла, ушла в лес. Её потом встречали. Только её уже не одну встречали.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего, — сказала Пелагея. — Я старая, я путаю.

Она докурила, потушила папиросу в блюдце и начала собираться.

Юля проводила её до двери.

— Пелагея Ильинична.

— Ну.

— С собакой что-то не так?

Пелагея намотала платок, посмотрела на Мороз, потом на Юлю.

— С собакой всё так, — сказала она. — Это с нами что-то не так.

Она пошла через двор, и Мороз не двинулась с места, хотя обычно провожала всех до калитки.

Когда Пелагея вышла за ворота, собака встала и проводила её взглядом.

Потом подошла к Юле и ткнулась носом ей в руку.

Нос был холодный и сухой.

— Ты чего? — спросила Юля.

Мороз смотрела на неё.

— Ты чего, а?

Собака отошла, легла под дверь и закрыла глаз.

Юля постояла ещё немного и пошла в коридор.

Комната на первом этаже была когда-то кладовой. Теперь там стояла больничная койка с поднятыми бортами, и на ней лежал Сергей. Из-под одеяла виднелись только голова и одна рука. Лицо у него было серое, спокойное, и грудь поднималась ровно и медленно, как метроном.

Оля сидела на стуле у койки так, чтобы видеть его лицо, и держала его руку в своей. Волосы у неё были собраны в узел, но часть выбилась и висела вдоль щеки.

— Доброе утро, — сказала Юля.

— Доброе, — сказала Оля, не поворачиваясь.

Юля постояла в дверях. В комнате пахло мокрой тканью и лекарством.

Потом она увидела.

Это началось не как сон. Сон у неё всегда был с закрытыми глазами и с обрывками. А это пришло с открытыми, посреди коридора, когда она смотрела на руку Сергея.

Комната. Не эта.

Обои в мелкий синий цветок. Лампа на столе, под зелёным абажуром, и под ней круглая тень. Окно с двумя створками, на подоконнике три стеклянные банки, одна с водой. Половицы крашеные, и в одном месте краска стёрлась до дерева.

Кто-то ходил по комнате. Юля видела ноги и край юбки, но не могла поднять взгляд выше. Она была низко. Она смотрела на этот пол снизу, и он уходил вверх, к окну, и был очень большим.

И кто-то пел. Тихо, без слов, всё на одной и той же ноте, и от этой ноты хотелось закрыть глаза.

В горле стало тесно. Она хотела вдохнуть и не смогла.

Пол качнулся.

— Юля.

Её держали за плечо. Она стояла в коридоре, у стены, и Ари придерживал её одной рукой, а второй держал затылок, будто она могла упасть.

Она слышала, как дышит. Своё дыхание было частым и мелким, как у собаки.

— Опять, — сказала она.

— Опять, — согласился Ари.

Оля уже стояла рядом и взяла её за другую руку, и смотрела так, как смотрят на человека, который вот-вот свалится.

— Сколько ты видела? — спросила Оля.

— Комнату.

— Какую?

— Не знаю. Обои в цветок. Банки на окне. — Юля сглотнула. — Там кто-то ходил. И пел.

— Пел? — спросила Оля.

— Без слов. На одну ноту.

Оля и Ари переглянулись. Юля заметила это и не стала спрашивать. Она и так знала.

Она вернулась в комнату, села на край койки, туда, где было свободно, и положила ладонь на живот. Толчков не было. Дети притихли и прислушивались.

— Три месяца, — сказала она. — Вы там что, уже квартиру снимаете?

В ответ толкнуло один раз, сбоку, у самой поясницы, и Юля охнула.

— Что? — Оля подалась вперёд.

— Ничего. Ногой.

Толкнуло ещё раз, и она положила обе ладони на живот. Сквозь платье чувствовалось, как внутри кто-то ворочается, устраивается поудобнее.

— Они так с самого утра, — сказала Юля. — Будто им там тесно.

— Им и тесно, — сказала Оля. — Двое в одном животе.

Ари отошёл от стены и сел на подоконник. В комнате было три окна, и на всех висели шторы, которые Оля не открывала с тех пор, как привезли Сергея.

— Ты видела комнату целиком? — спросил он.

— Нет. Пол и банки на окне.

— Значит, смотрят снизу, — сказал Ари. — Лежат и смотрят вверх.

Юля не сразу поняла, что он имеет в виду. Потом дошло: дети не сидят и не ходят. Они лежат, и глаза у них на уровне чужого пола. Поэтому пол был таким большим, а ноги женщины уходили вверх, к окну.

От этого стало холодно. Она встала.

— Пойду на воздух.

В сенях она поняла, что напевает: тихо, себе под нос, на одну ноту, без слов. Она закрыла рот и постояла, прислушиваясь к себе.

На дворе пахло мокрой землёй и яблоками. Они лежали под деревом, часть уже коричневая, и от них тянуло кислым. Юля прошла по траве к забору, где лежали дрова, и остановилась.

Игнат колол дрова у сарая.

Он приезжал раз в неделю, по вторникам, и всегда в одно и то же время. Привозил на телеге сухие поленья, складывал под навесом и колол столько, сколько, по его расчёту, должно было хватить до следующего раза. Оля не просила его об этом, и бабушка не просила. Он просто приезжал.

На нём был старый ватник и резиновые сапоги, а на голове шапка, которую он не снимал даже в тепле.

— Ты рано сегодня, — сказала Юля.

— Дров мало, — сказал он и поставил полено на колоду.

Топор поднялся и опустился. Полено развалилось на две части, ровно, как по линейке.

— Игнат.

— Что.

— Ты можешь не приезжать каждую неделю.

Он взял следующее полено.

— Могу.

Топор стукнул. Он сгрёб щепу в кучу, сложил поленья в поленницу и вытер руки о ватник.

— Тебе что-то снилось, — сказал он. Это был не вопрос.

Юля посмотрела на него. Лицо у него было обветренное, спокойное, и глаза смотрели не на неё, а на дрова.

— Комната, — сказала она. — С открытыми глазами. Обои в цветок, лампа под абажуром, три банки на окне. И женщина. Я не видела лица, только юбку.

Игнат молчал долго. Достаточно долго, чтобы Юля успела замёрзнуть.

— Синие цветы? — спросил он наконец.

— Синие.

Он положил топор на колоду.

— Это не сон, — сказал он. — Сон у тебя был бы про тебя. А это они смотрят.

— Они?

— Дети. Они лежат и смотрят. Значит, они там.

— Где там?

— В комнате, — сказал Игнат. — В какой-то комнате.

Юля хотела сказать, что это глупость, что дети не могут смотреть из живота в чужую комнату. Но она вспомнила, как пол уходил вверх, и как в горле стало тесно, и промолчала.

— Ты знаешь такую комнату? — спросила она.

— Нет.

— Но цветы тебе о чём-то сказали.

Игнат наклонился, поднял топор и поставил его в пень, лезвием вниз.

— Такие обои делали на севере, — сказал он. — Синие цветы по серому. У нас в горах такими оклеивали комнаты для гостей. Двадцать лет назад.

— На севере, — повторила Юля.

— На севере, — сказал он и пошёл к телеге.

Она смотрела, как он закидывает в телегу остатки дров, как поправляет верёвку, как садится на край и берётся за вожжи. Он не попрощался. Он никогда не прощался.

Когда телега выехала за ворота, Юля вернулась в дом.

Бабушка стояла в коридоре у окна и смотрела на дорогу.

— Ба?

— Иди в дом, — сказала бабушка, не поворачиваясь. — Холодно.

— Ты чего?

Бабушка помолчала.

— Гости будут, — сказала она. — К вечеру.

Юля посмотрела на дорогу. Дорога была пустая.

Вечером она чистила картошку и снова поймала себя на этом: пела, тихо, без слов, и нож шёл в такт.

Бабушка стояла у печи и не обернулась, но перестала мешать в кастрюле.

— Ты чего это? — спросила она.

— Что?

— Поёшь.

— Я не пою, — сказала Юля.

Бабушка не ответила сразу.

— Ну, — сказала она. — Ладно.

Она сняла кастрюлю с огня и вышла. В дверях она ещё раз посмотрела на Юлю, хотела что-то сказать.

Ночью она не спала и вышла на крыльцо.

Ари сидел на ступеньке.

Он был без куртки, в одной рубашке, и не мёрз.

— Не спится? — спросил он.

— Не спится.