Сомнамбула

Дарья понимала, что это значит. Такие вещества в больнице хранят под замком. Они снимают критичность, делают человека послушным и стирают память о часах, проведённых под их действием.

— Кофе, — сказала она. — С щепоткой соли.

— Каждую смену. Пять месяцев. — Марк кивнул. — Препарат снимал защиту. Седация в мае закрепила внушение. Мелодия запускала. По отдельности ничего из этого не работает. Вместе — вот так. — Он помолчал. — А вчера ты вылила его кофе в раковину. Значит, сейчас он держит тебя слабее, чем держал. Это наш шанс.

* * *

— Ты хотел провести сеанс, — сказала Дарья. Голос был хриплый. — Давай. Сейчас.

— Ты уверена? Ты в шоке.

— Я хирург. Я всегда в шоке. Давай.

Он сел рядом с ней на кушетку и взял её за руку.

* * *

Запись сеанса № 3. Неофициальный. Ветрова Д. А.

И.: Ступени вниз. Ты знаешь дорогу. Десять. Девять. Восемь… Один. Ты внизу. Где ты?

В.: (пауза, 19 секунд) В больнице. В нашей. Пятый этаж, малая операционная.

И.: Когда?

В.: Май. Конец мая. Я лежу на столе. Мне удаляют… родинку. На спине. Ерунда, пять минут. Можно под местной. Но он сказал — зачем мучиться, сделаю тебе лёгкую седацию, по дружбе. Будешь спать, как котёнок.

И.: Кто сказал?

В.: Роман. Роман Петрович. (Пауза.) Он стоит у изголовья. Капельница. Холодно в руке. Он говорит: считай до десяти, Даша. Раз. Два. Я засыпаю… и не засыпаю.

И.: Что ты слышишь?

В.: Он напевает. Тихо. Близко, у самого уха. (Пауза. Начинает напевать — мелодия без слов, на одной ноте, восемь тактов, повторяется.)

И.: Ты знаешь эту мелодию?

В.: (продолжает напевать, потом обрывает. Голос меняется, становится детским) Мама. Мама на балконе. Сидит на перилах, ноги наружу. И поёт. Вот это. Это. Мама, слезай, мама, пожалуйста, я боюсь…

(Пульс 152. Плачет.)

И.: Даша. Ты в безопасности. Ты в клинике. Ты чувствуешь мою руку?

В.: (сквозь слёзы) Он пел ей. Он пел то же самое. Он пел ей, а потом она упала. А потом он пел мне.

И.: Один. Два. Три. Вверх. Четыре. Пять…

* * *

Она выбралась из транса, задыхаясь, как из воды. Вскочила, оттолкнула его руку, отошла к стене и стояла там, прижав ладони ко рту.

Марк не подходил. Ждал.

Когда она смогла говорить, первое, что сказала:

— Мне нужно позвонить тёте.

Тётя Лида, мамина младшая сестра, жила в Калуге и звонков от племянницы не ждала: они созванивались два раза в год, на Новый год и на мамину годовщину. Она взяла трубку после второго гудка и сразу испугалась.

— Дашенька? Что случилось?

— Тётя Лида. Маму когда-нибудь лечили в институте? Года за два до… до всего. Какое-нибудь исследование, со сном.

Тётя Лида вздохнула так, что зашуршала трубка.

— Лечили, — сказала тётя Лида наконец. — А ты откуда знаешь? Она тебе не говорила, ты ж в институте тогда училась, в общежитии жила. Она стеснялась. Её позвали в какую-то программу, бесплатно. Она полгода туда ездила, два раза в неделю. Говорила, ей там очень хорошо. Говорила, приступы прекратились совсем.

— Кто её лечил?

— Молодой доктор. Ой, как его… Рома. Она его всё «Ромочка» называла. Такой внимательный, говорила, такой ласковый. Колыбельные ей ставил, говорил, это новый метод. Она даже мне напевала одну. — Тётя Лида помолчала. — Даш. А почему ты спрашиваешь? Через год после этой программы она… ну, ты знаешь. Я тогда ещё подумала: вот, говорили, прекратились приступы, а оно вон как.

Дарья опустила телефон. Тётя Лида ещё что-то говорила в трубке, тонко, встревоженно. Марк осторожно забрал у неё телефон, сказал в трубку: «Простите, Лидия… Дарья перезвонит», — и отключился.

— Он убил мою мать, — сказала Дарья. Очень спокойно. — Он ставил на ней опыты. Она была пациентка номер семь. А потом она упала. А потом через тринадцать лет он нашёл меня. Дочь пациентки номер семь. И начал всё заново.

— Мы этого пока не знаем.

— Я знаю.

Марк подошёл. Обнял её. Сначала она стояла как деревянная, потом что-то сломалось, и она заплакала — так, как не плакала ни на похоронах матери, ни после смерти Анны Гориной на её столе, ни в ту ночь, когда проснулась у чужого мужчины. Громко, некрасиво, навзрыд, цепляясь за его свитер.

Он держал её. Не говорил ничего. Просто держал, пока она не затихла.

* * *

Она позвонила Лисицыной. Лисицына выслушала, помолчала и сказала, что приедет утром, что Сазонова пока трогать нельзя, что с одной диссертацией и словами тёти из Калуги в прокуратуру не пойдёшь. Но что она начинает копать. Всерьёз. И что Дарье сегодня ночью лучше быть не одной.

— Я у доктора Ильина, — сказала Дарья.

— Хорошо, — сказала Лисицына. — Пусть не спит.

Квартира у Марка была над клиникой, на втором этаже особняка. Две комнаты, книги до потолка, старый паркет, кресло у окна с вытертыми подлокотниками. На стене висела чёрно-белая фотография: женщина у моря, светлое платье, ветер в волосах.

— Мама, — сказал Марк, заметив её взгляд. — Она умерла, когда мне было пятнадцать. Ей не спалось. Последние два года вообще. Я тогда и решил, что буду этим заниматься.

Дарья смотрела на фотографию. Потом на него.

— Ты больше не мой врач.

— Не твой.

— Ирина Леонидовна. Пироговка. С понедельника.

— С понедельника.

— А сегодня пятница.

Он не ответил. Только смотрел на неё. И она увидела в его тёмных глазах то же самое, что было в ту ночь в кресле, когда он остановился. Только сейчас он не собирался останавливаться.

Она подошла первой. Как тогда. Взяла его лицо в ладони, провела большим пальцем по седой пряди над виском — она давно хотела это сделать. Он закрыл глаза.

— Я не сплю, — сказала она тихо. — Я здесь. Я знаю, кто я и чего хочу. Это я. Не он.

— Я знаю, — сказал Марк. — Я вижу.

Он поцеловал её — медленно, осторожно, как будто давал ей время передумать. Она не передумала. Свитер, рубашка, пуговицы, которые не хотели расстёгиваться. Его горячие ладони на её спине, на рёбрах, на бёдрах. Старый паркет скрипел под ногами. Они так и не дошли до спальни. Кресло у окна оказалось ближе.

Она запомнила всё. Каждую секунду. Его дыхание у своего уха. Тяжесть его тела. Свой голос, который она не узнавала. Свет фонаря на потолке. Его руку, сжимающую её запястье — там, где бьётся пульс. Она смеялась и плакала, и он целовал её мокрые глаза.

Впервые за много недель она ничего не забыла.

Потом они лежали на его кровати, в темноте, под тяжёлым одеялом. Она — на его плече. Он — гладя её волосы.

— Не засыпай, — сказала она сонно. — Лисицына сказала, тебе нельзя спать.

— Не буду.

— И телефон мой… выключи. Я забыла.

— Выключу.

Он встал, нашёл её сумку на полу в гостиной, достал телефон. Нажал кнопку. Экран погас.

Он не знал, что у Дарьи два телефона. Рабочий, больничный, она всегда носила в кармане куртки. Для экстренных вызовов. Он никогда не выключался.

Куртка висела в прихожей.

Марк вернулся в спальню, лёг рядом с ней поверх одеяла и стал смотреть в потолок. Он собирался не спать до утра.

В половине третьего его глаза закрылись сами.

Глава 7

В прихожей коротко завибрировал телефон. Глухо, сквозь ткань куртки. Один раз, второй.

Дарья открыла глаза.

Она не проснулась — она это потом объясняла Лисицыной и не могла объяснить. Глаза открылись, тело село на кровати, ноги нашли пол. А её самой внутри не было. Будто кто-то другой взял её тело взаймы и повёл, как ведут лошадь под уздцы.

Она прошла по тёмному коридору. Паркет под босыми ногами не скрипнул: она шла по краю, у самой стены, где доски лежали плотнее. Откуда она это знала — она, которая впервые была в этой квартире?

Рука нашла в кармане куртки телефон. Палец нажал на зелёный круг. Телефон поднялся к уху.

Сначала было тихо. Потом — мелодия. Восемь тактов, на одной ноте, без слов. Тихо, близко, будто поют в самое ухо.

Потом голос. Мягкий, ласковый, такой знакомый.

— Раз. Два. Три. Ты на балконе, Даша. Слушай меня. Доктор мешает. Доктор плохой. Он хочет забрать тебя у меня. Помоги ему уснуть. В левом кармане. Как я тебя учил. За ухом, Даша. Тихо и быстро. А потом приходи ко мне. Я жду.

Телефон опустился на полку у зеркала. Экраном вниз. Звонок не прервался.

Левая рука скользнула в другой карман куртки. Там, где Дарья никогда ничего не носила. Пальцы нащупали гладкий пластик. Шприц. Тонкая игла под колпачком. Внутри — прозрачная жидкость.

Когда он туда попал? Утром, в ординаторской, когда Сазонов ставил перед ней кофе и обнимал за плечи? Неделю назад? Месяц? Дарья внутри своего тела не знала. Дарья внутри своего тела вообще ничего не знала. Она шла обратно по коридору, у самой стены, и большим пальцем снимала колпачок с иглы.

* * *

Марк потом не мог сказать, что его разбудило. Не звук. Скорее, изменение воздуха. Будто в комнате стало на один градус холоднее.

Он открыл глаза.

Дарья стояла над ним. Совсем близко, у изголовья, наклонившись. Свет уличного фонаря падал на её лицо, на голые плечи, на распущенные волосы. Глаза открыты. Пустые. Как в ту ночь в палате, за стеклом.

В правой руке — шприц. Игла в трёх сантиметрах от его левого уха.

Он не дёрнулся. Пятнадцать лет работы с сомнамбулами научили его: никаких резких движений. Резко разбуженный человек в таком состоянии может сделать что угодно. Испугаться, ударить, упасть. А у неё в руке была игла.

Он лежал неподвижно и чувствовал, как стучит кровь в висках.

— Даша, — сказал он тихо.

Ничего. Игла придвинулась на сантиметр. Он почувствовал на коже холодное прикосновение металла.

«Даша» больше не работало. Это слово у неё украли.

Марк закрыл глаза. Одну секунду. Вспомнил кабинет, кушетку, её мокрое лицо. Себя, говорящего: «Я буду держать вас за руку. Это важно. Тело должно знать, где оно».

Её ответ, сквозь слёзы, в глубине транса: «Не отпускайте».

Он очень медленно поднял руку. Нашёл в темноте её левое запястье — свободное, безвольно опущенное вдоль тела. Обхватил пальцами. Нажал большим пальцем туда, где бьётся пульс. Точно так, как держал её на сеансах. Точно так, как держал несколько часов назад в кресле у окна.

— Ты чувствуешь мою руку? — сказал он. Тем голосом, которым говорил на сеансах. Ровным, медленным, тёплым. — Это моя рука. Ты знаешь её. Ты в безопасности. Я здесь.

Игла остановилась.

— Ты на ступенях. Ты внизу, но ты знаешь дорогу вверх. Мы ходили по ней три раза. Ты помнишь. Один.

Она не двигалась. Рука со шприцем застыла в воздухе.

— Два. Три. Ты поднимаешься. Ты чувствуешь мою руку. Четыре. Пять. Светлее. Шесть.

Её губы дрогнули.

— Не отпускайте, — прошептала она. Своим голосом. Детским, испуганным.

— Не отпущу. Семь. Восемь. Девять. Десять. Открой глаза, Дарья. Ты здесь.

Она моргнула.

Он увидел, как в пустые глаза возвращается человек. Медленно, как свет в комнату на рассвете. Сначала растерянность. Потом узнавание — его лицо, его комната, его рука на её запястье. Потом она увидела свою правую руку. Шприц. Иглу у его уха.

Она закричала. Разжала пальцы. Марк успел перехватить шприц в воздухе, прежде чем он упал на подушку, и отбросил его на пол, к стене.

Дарья отшатнулась, упала на колени на пол и закрыла лицо руками. Её трясло так, что стучали зубы.

— Я… я хотела… Господи, я хотела тебя…

— Не ты. — Марк уже был рядом, на полу, обнимал её, прижимал к себе. — Не ты. Он. Ты остановилась. Слышишь? Ты остановилась.

* * *

В прихожей на полке у зеркала лежал телефон экраном вниз. Марк поднял его.

Звонок был активен. Двадцать три минуты.

Он поднёс телефон к уху и молчал. В трубке тоже молчали. Потом кто-то тихо, очень тихо, напел восемь тактов. На одной ноте. И мягкий, вежливый голос сказал:

— Доброй ночи, доктор. Вы очень хороший специалист. Жаль.

Щелчок. Короткие гудки.

* * *

Лисицына приехала в десять минут пятого. В том же пальто, с теми же тенями под глазами, с Костей и экспертом. Шприц уехал в лабораторию в пакете для улик. Телефон — тоже.

Номер, с которого звонили, оказался виртуальным. Купленным месяц назад через подставное лицо, оплаченным с одноразовой карты.

В половине шестого Лисицына сама поехала к Сазонову. Он открыл ей дверь в пижаме, заспанный, с отпечатком подушки на щеке. Испугался. Спрашивал, что случилось, не с Дашей ли что. Показал свой телефон — никаких звонков ночью. Позвал жену, которая подтвердила: лёг в одиннадцать, спал как убитый, храпел.

Жена, как потом выяснила Лисицына, третий год принимала на ночь снотворное. Сильное. По рецепту, который выписывал муж. Машина Сазонова всю ночь простояла под окном, телефон — дома, на тумбочке. А в двух кварталах, на парковке каршеринга, одну машину той ночью взяли по чужим правам на три часа. Вернули в пять утра. Камеры парковки не работали с весны.

— У меня ничего на него нет, — сказала Лисицына, вернувшись. Она сидела на кухне у Марка с кружкой чёрного кофе и смотрела в окно, где начинало сереть. — Шприц с её отпечатками. Звонок с левого номера. Голос, который слышали двое — по телефону, в три часа ночи, после секса. Адвокат скажет, что вы сговорились. Что она убийца, а вы любовник, который её прикрывает.

— А диссертация? — спросил Марк. — Тётя? Пациентка номер семь?

— Исследование тринадцатилетней давности, где всё по закону и с подписями. Тётя, которая помнит, что маме ставили колыбельные. — Лисицына покачала головой. — Нет. Мне нужно, чтобы он сам. Своими руками. Чтобы я его взяла рядом с ней, со шприцем, с телефоном. Иначе он выйдет через сутки и будет напевать дальше.

Дарья сидела в углу, завернувшись в плед Марка. Она молчала с тех пор, как перестала плакать. Смотрела на свои руки. На правую. Которая держала шприц.

— Я пойду к нему, — сказала она.

Марк резко повернулся.

— Нет.

— Он сказал: «А потом приходи ко мне. Я жду». Он ждёт. Он не знает, что я проснулась. Он слышал, что ты жив, но не знает почему. Может, решил, что я промахнулась. Что внушение сбоит. Он захочет проверить. Поправить. Он придёт за мной сам, если я не приду.

— Дарья, нет. Ты не понимаешь. Если ты пойдёшь к нему в сознании, он увидит. Он полжизни этим занимается. Он поймёт за секунду.

— Значит, я пойду не в сознании, — сказала Дарья. И посмотрела на него. — Ты меня введёшь. Ты знаешь как. Ты три раза водил меня по ступенькам. А потом ты меня выведешь. Ты держал меня за руку сегодня ночью, со шприцем у собственной шеи — и вывел.

Марк смотрел на неё. Лицо у него стало белым.

— Ты хочешь, чтобы я сам отдал тебя ему. В трансе.

— Я хочу, чтобы ты меня вернул. Как сегодня.

Лисицына покрутила кружку с остывшим кофе. Потом поставила её на стол.

— Это безумие, — сказала она. — Это абсолютное, клиническое безумие. Мне за такое снимут погоны.

Она помолчала ещё.

— И это может сработать.

* * *

Тетрадь. Почерк — впервые неровный, с нажимом, строчки ползут вниз.

«Ильин жив. Ошибка. Моя ошибка. Он нашёл якорь. Он умный. Я его недооценил.

Неважно.

Она придёт. Она всегда приходит. Как её мать. Надежда тоже пришла. Сама. На балкон. Я только напел.

Ночь последняя. Её ночь.

Она прекрасна, когда спит. Она будет прекрасна всегда».