Сомнамбула

И.: Кто называет вас Дашей?

В.: (голос срывается) Мама. Только мама. Больше никто. Больше никто не… Он не имеет права. Он не имеет права так меня называть.

И.: Чей это голос, Дарья?

В.: Я не вижу. Темно. Темно, и я на балконе, и внизу двор, и надо… надо идти…

(Пульс 148. Дыхание поверхностное, частое. Тремор кистей.)

И.: Дарья. Слушайте мой голос. Только мой. Вы чувствуете мою руку?

В.: (плачет) Не отпускайте.

И.: Не отпущу. Один. Два. Три. Ступени вверх. Четыре. Вы поднимаетесь. Пять. Шесть. Светлее. Семь. Восемь. Девять. Десять. Откройте глаза.

Время окончания: 11:47.

* * *

Она открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Потолок с лепниной, лампа под зелёным абажуром, запах дерева и табака. И рука. Большая, тёплая, сжимающая её пальцы так крепко, что было почти больно.

Она плакала. Не помнила, когда начала, но лицо было мокрым, и в горле стоял ком.

— Всё, — сказал Марк. — Всё, вы здесь. Вы в клинике. Сейчас без тринадцати двенадцать.

Дарья села. Хотела вытереть лицо и обнаружила, что не может разжать пальцы. Это он держал её руку, или она держала его — непонятно.

— Я слышала мелодию, — сказала она. Голос был хриплый. — Я знаю её. Я её где-то слышала недавно. Совсем недавно. И я не могу вспомнить где.

— Вспомните. Не сразу. Память сама подтолкнёт.

— И он назвал меня Дашей. Так меня звала только мама. Даже отец — Дарья. Даже в детстве.

Марк молчал. Потом сказал осторожно:

— Значит, он знает о вас больше, чем вы думаете. Или знал вашу мать.

Она посмотрела на него. Глаза у неё были красные, тушь размазалась, волосы растрепались. Она вдруг остро почувствовала, как выглядит. И как близко он сидит. На краю кушетки, коленом к её колену. Его ладонь всё ещё лежала поверх её руки.

Он тоже это почувствовал. Она видела, как изменилось его лицо. Он смотрел на её губы.

Дарья не отодвинулась.

Его свободная рука поднялась и стёрла большим пальцем мокрую дорожку с её щеки. Медленно, от виска к подбородку. Палец был горячий. Дарья закрыла глаза. Перестала дышать.

И почувствовала, как его рука исчезла.

Когда она открыла глаза, Марк уже стоял. У окна, спиной к ней, засунув руки в карманы.

— Простите, — сказал он глухо. — Вы моя пациентка. Это… непрофессионально. Это не повторится.

Дарья сидела на кушетке и смотрела ему в спину. Щека горела там, где он касался.

— Хорошо, — сказала она. И сама не поняла, чего в этом слове было больше — облегчения или обиды.

* * *

Домой она вернулась к семи вечера, после смены. Сварила пельмени, которые не стала есть. Долго стояла под душем. Привязала щиколотку бинтом, хотя уже понимала, что это бесполезно. Сунула под подушку диктофон.

В дверь позвонили в половине девятого.

Дарья посмотрела в глазок. На площадке стояли двое. Мужчина в форме — молодой, хмурый. И женщина лет сорока пяти в длинном тёмном пальто, с короткими седыми волосами, острым лицом и такими тенями под глазами, будто она не спала с прошлого года.

Женщина подняла к глазку раскрытое удостоверение.

— Ветрова Дарья Андреевна? Следственный комитет. Майор юстиции Лисицына. Откройте, пожалуйста. Нам нужно поговорить об Илье Горине.

Глава 4

Вера Константиновна Лисицына не спала нормально одиннадцать лет. С того самого дела, о котором никогда не рассказывала. Она давно перестала с этим бороться. Таблетки не помогали, психотерапевты раздражали, алкоголь превращал утро в пытку. Она просто жила так: четыре часа сна, иногда пять, остальное — работа и чёрный кофе.

Ночь она считала своим временем. Ночью люди врут хуже.

Она сидела на кухне у Дарьи Ветровой, не снимая пальто, и смотрела, как та наливает чай. Руки у хирурга не дрожали. Это Лисицына отметила первым делом. Плечи напряжены, глаза красные — недавно плакала, — а руки спокойные. Профессиональное.

— Вы знали Илью Горина? — спросила Лисицына.

— Нет.

— Никогда не видели?

Дарья поставила чайник. Помолчала.

— Видела. Один раз. Я проснулась у него в квартире. Шестнадцать дней назад.

Молодой оперативник у двери, Костя, перестал жевать жвачку.

Лисицына не изменилась в лице. Она двадцать лет слушала признания, и самые странные из них звучали именно так: ровно, буднично, за чаем.

— Рассказывайте, — сказала она.

Дарья рассказала. Всё. Чужой порошок, сложенная одежда, чёрные подошвы. Звонок в 3:20. Квартира светловолосого мужчины, аптечный чек. Клиника, запись, голос. Про мать — коротко, одной фразой.

Лисицына слушала и не перебивала. Когда Дарья закончила, она достала из сумки планшет и положила на стол.

— Камера над подъездом Горина. Первая ночь, о которой вы говорите. Вот вы входите. Час пятьдесят. Волосы мокрые, вы босиком. Обувь держите в руке. Вот выходите — три ноль пять. В его рубашке. Вот возвращаетесь — четыре двадцать девять. Где вы были почти полтора часа?

— Не знаю.

— Таксист видел вас на Бутырской в три семнадцать. Вы шли по разделительной полосе. Сказали ему фразу, после которой он девять ночей не мог уснуть.

Дарья взялась за край стола.

— Какую фразу?

— «Я пришла, чтобы ты уснул».

В кухне стало тихо. Чайник щёлкнул и выключился. Никто не пошевелился.

— А теперь вторая запись, — сказала Лисицына и пролистала дальше. — Ночь с двенадцатого на тринадцатое. Ночь, когда Горин умер. Вот вы снова входите в его подъезд. Два сорок одна. Выходите — три тридцать восемь. Больше не возвращаетесь.

Дарья смотрела на экран. На женщину в сером домашнем платье, босую, с мокрыми волосами. Женщина шла к двери подъезда ровно, не глядя по сторонам. Как по канату.

— Я этого не помню, — сказала Дарья. — Той ночи. У меня оборвалась запись в телефоне. Я проснулась дома. Я думала… я думала, что ничего не было.

— Горин умер в три двадцать, плюс-минус десять минут. Сначала так и записали: остановка сердца, сорок один год, бывает. Дело закрыли бы через неделю. — Лисицына говорила спокойно, без нажима. — А потом пришёл таксист со своей историей, и я попросила эксперта посмотреть ещё раз. Под лупой. Он нашёл след от укола. Крошечный, его легко было пропустить. А в тканях — следы сильнодействующего больничного препарата. Такого, которого не бывает в домашней аптечке и который при обычном вскрытии никто не ищет.

Она посмотрела Дарье в глаза.

— Вы хирург, Дарья Андреевна. Вы знаете, что это за препарат и где его взять.

— Я задержана?

— Нет. Пока вы свидетель. — Лисицына убрала планшет. — Лицо на этой камере видно плохо, она старая. Но таксист опознал вас по фотографии из больничного сайта. Это доказывает, что вы там были. Это не доказывает, что вы убили. Пока.

— Знаю, — сказала Дарья. — В любой операционной. Он у анестезиологов в каждом наборе.

— Вот именно.

* * *

В следственном комитете её продержали до половины второго ночи. Не задерживали, просто разговаривали — по второму, по третьему кругу. Лисицына задавала одни и те же вопросы разными словами и следила за ответами, как за кардиограммой. Дарья отвечала одинаково. Потом попросила позвонить.

Марк приехал через сорок минут. С ноутбуком, папкой распечаток и лицом человека, которого подняли с постели и который не собирается извиняться за свой вид. Свитер наизнанку, волосы торчат.

Он положил ноутбук перед Лисицыной и включил запись из палаты сна.

Лисицына досмотрела до «Она не ваша». Потом перемотала и посмотрела ещё раз. Потом откинулась на стуле и уставилась в стену.

— Вы понимаете, доктор, — сказала она наконец, — что для суда это ничего не значит? Хорошая актриса сыграет то же самое за полчаса репетиций.

— Понимаю. А вы видели полисомнограмму? Кривые? — Марк развернул к ней распечатку. — Вот третья стадия сна. Дельта-волны. Вот здесь она садится и говорит. А мозг продолжает спать. Это нельзя сыграть. Никакая актриса не управляет дельта-ритмом.

Лисицына провела пальцем по кривым на распечатке. Дарья видела, как у неё дёргается уголок рта. То ли усмешка, то ли что-то другое.

— Я не сплю одиннадцать лет, — вдруг сказала Лисицына. — Знаете, что я поняла за это время, доктор? Что ночью люди делают такое, о чём днём не имеют ни малейшего понятия. Ладно. — Она отодвинула распечатку. — Дарья Андреевна, подписка о невыезде. Из Москвы никуда. Телефон не выключать. И мне нужен адрес второго мужчины. Того, светловолосого.

Дарья назвала улицу, которую запомнила по чеку из аптеки. Номер дома не помнила, но описала: девятиэтажка, синий подъезд, рядом шиномонтаж.

Через час Костя доложил: Кольцов Вадим Сергеевич, тридцать шесть лет, проживает один. Жив. Спит. Злой, что разбудили. Ничего не помнит, кроме «бабы мокрой, которая что-то сказала». Работает… Костя заглянул в бумажку. Работал. Медбрат-анестезист. Уволился четыре месяца назад из Первой градской.

Дарья подняла голову.

Лисицына заметила.

— Знаете его?

— Нет. Не помню. У нас много медбратьев. — Дарья помолчала. — Четыре месяца назад.

— Что — четыре месяца назад?

— Не знаю. Мне просто кажется, что это важно.

Лисицына поставила у подъезда Кольцова машину с двумя операми. На всю ночь.

* * *

Домой Дарью отвёз Марк. Она сидела в машине, смотрела на пустую ночную Москву и не могла заставить себя выйти, когда он остановился у её подъезда.

— Я не могу там спать одна, — сказала она. — Я не знаю, куда пойду. Кого найду. Я боюсь закрыть глаза.

Он молчал.

— Останьтесь, — сказала Дарья. — Как врач. Посидите в кресле. Если я встану — разбудите. Пожалуйста.

Он побарабанил пальцами по рулю. Потом заглушил мотор.

Квартира у неё была маленькая, однокомнатная, заставленная книгами. Марк сел в кресло у окна, в темноте. Дарья легла, не раздеваясь, под одеяло. Привязала щиколотку — он видел и ничего не сказал.

Она думала, что не уснёт. Уснула через десять минут.

Проснулась сама. Без звонка, без голоса. Просто открыла глаза в темноте и поняла, что не знает, сколько времени.

Марк сидел в кресле. Не спал. Свет уличного фонаря падал ему на лицо, на седую прядь, на тёмные глаза, которые смотрели на неё.

— Сколько? — шёпотом спросила Дарья.

— Без двадцати четыре. Вы спали. Не вставали, не говорили. Только один раз улыбнулись.

— Чему?

— Не знаю. Мне бы очень хотелось знать.

Они молчали. За окном проехала поливалка, шумно, с мигалкой. Дарья развязала бинт на щиколотке и села на край кровати.

— Вы так и не легли.

— Я обещал.

— Почему вы ушли из судебной психиатрии? — вдруг спросила она. — Я посмотрела про вас. Вы работали в Сербского. Десять лет. А потом открыли маленькую клинику для тех, кто плохо спит.

Он потёр седую прядь над виском — она уже знала этот жест.

— Потому что однажды я ввёл в транс свидетеля. Женщину. Хотел помочь ей вспомнить лицо преступника. Задавал вопросы. Слишком настойчиво. Она вспомнила лицо. Подробно, уверенно. По её описанию арестовали человека. А через полгода нашли настоящего убийцу. Она вспомнила не то, что видела, а то, что я ей подсказал. Сам того не желая. Интонацией, порядком вопросов. — Он помолчал. — Тот человек полгода просидел в СИЗО. Его жена ушла. Он вышел другим. Я больше не работаю со свидетелями.

Дарья встала. Подошла к креслу. Он смотрел на неё снизу вверх.

— Вы боитесь, что внушите мне что-нибудь, — сказала она.

— Я боюсь, что вы не сможете отличить, где ваше желание, а где моё влияние. Вы в уязвимом состоянии. Я ваш врач. Всё, что вы сейчас чувствуете, может быть переносом. Это нормально. Это проходит.

— А если не пройдёт?

Он не ответил.

Дарья наклонилась и поцеловала его. Сама. Полностью проснувшись, при включённом сознании, в собственной квартире, в без двадцати четыре утра.

Он ответил не сразу. Секунду, две был неподвижен. А потом его ладонь легла ей на затылок, в волосы, и он поцеловал её так, что у неё подкосились колени. Медленно, глубоко, жадно, как человек, который очень долго запрещал себе пить. Она оказалась у него на коленях, не понимая как. Его руки скользнули по её спине, под свитер, по голой коже. Горячие. Она выгнулась навстречу.

Он остановился. Оторвался от её губ, прижался лбом к её лбу. Дышал тяжело.

— Нет, — сказал он хрипло. — Не так. Не пока вы моя пациентка. Не пока вы под подозрением. Не пока вы не знаете, кто копается у вас в голове. Если я сейчас… я буду не лучше него.

— Тогда перестань быть моим врачом, — прошептала Дарья.

Он закрыл глаза.

— Найду тебе другого. Завтра.

Она засмеялась ему в шею, сквозь слёзы, сама не понимая, от чего.

Они так и просидели в кресле до рассвета. Она — у него на коленях, укрытая пледом, он — обнимая её и глядя в окно. Больше ничего не было. Это было почему-то важнее, чем если бы было.

В семь утра позвонила Лисицына.

— Кольцов умер, — сказала она без предисловий. — В три двадцать. Мои ребята сидели у подъезда всю ночь. Никто не входил. Никто не выходил. Утром он не открыл, взломали дверь. Лежит на полу, на ковре. За левым ухом — след от иглы. — Она помолчала. — У этого дома общий чердак на три подъезда. Я поняла это в восемь утра. На пять часов позже, чем надо было.

Дарья держала телефон и смотрела на Марка. Он слышал каждое слово.

— Где вы были в три двадцать, Дарья Андреевна?

— Дома. С доктором Ильиным. Мы не спали. Оба.

В трубке щёлкнула зажигалка.

— Значит, у вас алиби, — сказала наконец Лисицына. — Знаете, что самое плохое? Это пугает меня гораздо больше, чем если бы его не было.

Глава 5

Четыре месяца назад.

Дарья повторяла эти слова всю дорогу до больницы, как заклинание. Четыре месяца назад уволился Кольцов. Четыре месяца назад начала появляться чистая посуда. Что ещё было четыре месяца назад?

Она знала ответ. Знала с той секунды, как Костя прочитал по бумажке «медбрат-анестезист». Просто не хотела в это заглядывать. Как в рану, которую боишься открыть, потому что знаешь, что под повязкой.

В архиве отделения пахло пылью и старым картоном. Архивариус, тётя Галя, которая работала здесь, кажется, со времён постройки корпуса, выдала ей журнал операций за июнь без единого вопроса.

Дарья нашла запись за четыре минуты.

14 июня. Операционная № 3. Горина Анна Сергеевна, 38 лет. Закрытый перелом латеральной лодыжки со смещением. Открытая репозиция, остеосинтез пластиной. Хирург — Ветрова Д. А. Ассистент — Мельников Г. Р. Анестезиолог — Сазонов Р. П. Медбрат-анестезист — Кольцов В. С. Операционная сестра — Тихонова Л. В.

Осложнение: анафилактический шок на этапе вводного наркоза. Реанимационные мероприятия — 47 минут. Без эффекта. Летальный исход в 10:52.

Дарья закрыла журнал. Посидела. Открыла снова.

Она помнила этот день. Конечно, помнила. Анна Горина, учительница начальных классов, сломала ногу, поскользнувшись в ванной. Улыбчивая, болтливая, всё переживала, что дети без неё распустятся. Шутила перед операцией, что ей не страшно, потому что доктор такая молодая и красивая.

Дарья даже не успела взять скальпель. Сазонов ввёл препараты, и через две минуты у Анны упало давление, отекло горло, пошла сыпь по груди. Анафилаксия. Бывает. Один случай на десятки тысяч. Они делали всё, что положено. Адреналин, трубка, массаж сердца. Сорок семь минут. Дарья качала грудную клетку сама, пока не заболели руки, пока Сазонов не взял её за плечи и не сказал тихо: «Всё. Даша, всё».

Даша.

Она сидела в архиве с журналом на коленях и не могла вдохнуть.

«Даша. Всё». Она тогда не обратила внимания. Шок, усталость, мёртвая женщина на столе. Потом комиссия, разбор, заключение: непредсказуемая индивидуальная реакция, вины медперсонала нет. Она подписала. Все подписали.

Горина. Илья Горин. Брат? Муж?

Она нашла в интернете за две минуты. Старая страничка в соцсети. Анна Горина, учитель. На аватарке — она и мужчина в голубой рубашке, оба смеются. Подпись: «С любимым братом на его днюхе».

Илья Горин писал жалобы. Это Дарья тоже вспомнила теперь — смутно, как через стекло. В июле главврач вызывал её, показывал письмо. Брат погибшей требовал повторной экспертизы, записи с камер операционной, допроса всех участников. Главврач сказал: не переживайте, обычная реакция родственников, через месяц успокоится.

Не успокоился. Его убили.

Кольцов, медбрат-анестезист, уволился через неделю после операции. Его тоже убили.

Остались трое. Мельников, молодой ординатор, который в тот день стоял на крючках и, кажется, даже не понял, что произошло. Тихонова. Сазонов.

И она сама.

* * *

В коридоре она столкнулась с Сазоновым. Буквально — вылетела из-за угла, и он поймал её за плечи, как тогда, в операционной.

— Даша? — Он смотрел на неё встревоженно. — Что случилось? На тебе лица нет.

Дарья смотрела на него и чувствовала, как всё внутри кричит, требует рассказать хоть кому-то. Кому-то своему. Тому, кто был там в тот день.

— Роман Петрович. Вы помните Горину? В июне?

Он перестал улыбаться. Медленно отпустил её плечи.

— Помню. Конечно. Такое не забывается.

— Её брата убили. Илью Горина. И Кольцова. Вадима, который у вас был анестезистом. Обоих. Одним способом.

Она видела, как он бледнеет. Как дёргается кадык. Как он оглядывается на пустой коридор и тянет её в ординаторскую, закрывает дверь.

— Рассказывай.

Она рассказала. Не всё. Про ночи, про себя — нет. Только про операцию, про брата, про Кольцова. Про то, что из той операционной остались четверо.

Сазонов слушал, сцепив руки на колене. Лицо у него было серое.

— Господи, — сказал он тихо. — Господи. Даша, ты понимаешь, что это значит? Кто-то… кто-то мстит за неё. За Анну. Кто-то считает, что мы виноваты.

— Или кто-то убирает свидетелей.

— Свидетелей чего? — Он посмотрел на неё с искренним недоумением. — Там нечего было скрывать. Анафилаксия. Ты сама видела. Мы делали всё, что могли.

— Не знаю, — сказала Дарья. — Я ничего не знаю.

Он сцепил пальцы на колене, расцепил. Потом поднял на неё глаза — светлые, серо-голубые, полные тревоги.

— Тихонова, — сказал он. — Люба. Её надо предупредить. Немедленно. Она одна живёт, в Медведкове. Давай я отвезу тебя.

— Я позвоню следователю.

— Конечно. — Он кивнул. — Конечно, звони. Правильно. — Помолчал. — Даша. Я с тобой, слышишь? Что бы ни было. Ты не одна.

Он встал, сварил ей кофе в ординаторской. Чёрный, без сахара, с щепоткой соли. Поставил перед ней и вышел, тихо прикрыв дверь.

Дарья смотрела на кружку. Потом на дверь. Потом снова на кружку.

Она не знала, почему не стала пить. Просто не стала. Вылила в раковину и долго мыла кружку под горячей водой.

* * *

Любовь Тихонова открыла дверь только после того, как Лисицына трижды показала в глазок удостоверение. Маленькая, полная женщина пятидесяти пяти лет в застиранном халате, с бигуди под косынкой. В квартире пахло корвалолом и котом.

Она увидела за спиной Лисицыной Дарью и отступила на шаг.

— Дарья Андреевна… Вы зачем… Вы с ними?

— Любовь Васильевна, — сказала Дарья мягко. — Илья Горин умер. И Вадим Кольцов. Мы пришли, потому что боимся за вас.

Тихонова схватилась за сердце и села на табуретку в прихожей. Кот, огромный и рыжий, подошёл и потёрся о её ногу.

— Я знала, — сказала она. — Знала, что так будет. Вадик мне звонил месяц назад. Сказал: Люба, ты только молчи, никому, слышишь, а то и нас…

— Молчать о чём? — спросила Лисицына.

Тихонова посмотрела на Дарью. Долго, как будто решала, можно ли.

— Об ампуле, — сказала она. — В тот день. Когда Анну эту… когда всё началось, все к ней бросились. А я убирала столик, у меня руки сами делают, тридцать лет в операционной. И увидела в лотке пустую ампулу. Не ту. Не из нашего набора. Маркировка другая. Я её взяла посмотреть, а потом… потом испугалась и бросила обратно. А когда после всего вернулась — лоток был пустой. Кто-то убрал.

— Какая была маркировка? — спросила Дарья.

— Не помню я. Латиница, иностранная. Не наша. — Тихонова вытерла глаза краем косынки. — Я Вадику сказала. Вадик побледнел и сказал: молчи. И уволился через неделю. А мне куда увольняться? Мне пятьдесят пять, кому я нужна.

— Кто вводил препараты? — спросила Лисицына.

— Анестезиолог. Кто же ещё. А Вадик готовил. Набирал по списку.

Дарья машинально нашла пальцами пульс у себя на запястье. Сто двадцать.

Лисицына записала всё. Вызвала машину. Сказала Тихоновой собирать вещи: на неделю, к сестре в Подольск, под охрану. Кота тоже можно. Тихонова плакала и складывала в сумку халаты, лекарства, кошачий корм.

Уже в машине, на обратном пути, Лисицына сказала, глядя на дорогу:

— Сазонов, значит.

— Я не знаю, — сказала Дарья.

— Знаете. Вы просто не хотите. Он вам нравится. Он всем нравится. — Лисицына помолчала. — Мне тоже такие нравятся. Я однажды такому очень долго верила. Одиннадцать лет назад.

Она не стала продолжать. Дарья не стала спрашивать.

— Против него ничего нет, — сказала Лисицына через минуту. — Пустая ампула, которую никто не видел, кроме напуганной операционной сестры. Комиссия, которая всё подписала. Два мертвеца, которые умерли, когда у него, держу пари, будет железное алиби. И вы. Женщина, которая ходит по ночам к этим мертвецам. Если я завтра приду к нему, у меня будет на руках только ваш сон.

* * *

Вечером Марк позвонил ей и сказал, что нашёл ей нового врача. Хорошего сомнолога, Ирину Леонидовну, в клинике на Пироговке. Она возьмёт её с понедельника.

— А ты? — спросила Дарья.

— А я теперь не твой врач, — сказал он. В трубке помолчали. — Я теперь просто человек, который хочет понять, кто это с тобой делает. И я кое-что нашёл.

— Что?

— Не по телефону. Приезжай завтра в клинику. В десять. Мне нужно провести ещё один сеанс. Последний. Как другу, не как врачу.

— Это разве не то же самое?

— Нет, — сказал Марк. — Совсем не то же самое.

* * *

Тетрадь. Ровный почерк, без наклона.

«Тихонова — увезли. Неважно. Она ничего не знает, кроме ампулы. Ампулы нет.

Объект Д. не выпила кофе. Впервые за пять месяцев. Значит, начала догадываться. Значит, пора ускорять.

Доктор Ильин мешает. Он слишком хорош. Он опасен.

Объект Д. сама уберёт помеху. Так будет правильно. Так будет красиво.

Ночь двенадцатая. Колыбельная».

Глава 6

На столе в кабинете Марка лежала тонкая книжка в синей обложке. Автореферат диссертации. Бумага пожелтела, уголки загнулись.

«Суггестивные техники в состоянии медикаментозной седации при лечении парасомний». Москва, 2012 год. Научно-исследовательский институт, название которого Дарья знала: там был отдел сомнологии, который закрыли лет десять назад после какого-то скандала.

— Я искал всё, что есть про внушение на грани наркоза, — сказал Марк. Он стоял у окна, с кружкой, и не садился. — Потому что гипноз сам по себе так не работает. Он не держится месяцами и не гонит человека через полгорода. Значит, было что-то ещё. Внушение закладывали в особом состоянии — в первые минуты седации, когда человек уже не в сознании, но ещё слышит. В сумерках.

Дарья смотрела на обложку.

— Кто автор?

— Здесь только научный руководитель и соискатель. — Марк перевернул книжку. — Соискателя зовут Р. П. Сазонов.

Она не удивилась. Это было самое странное. Она ждала, что внутри что-то оборвётся, но внутри было пусто и холодно, как в операционной перед началом смены. Будто она давно уже знала. Будто какая-то её часть знала с первого утра на Бутырской.

— Здесь описано исследование, — продолжал Марк. — Двенадцать пациентов с хроническим сомнамбулизмом. Им под лёгкой седацией давали внушение: «Ты проснёшься, если встанешь с постели». Плюс звуковой якорь — мелодия, которую им включали во время сеансов. Идея была в том, чтобы мелодия по ночам останавливала приступ. Результаты, по реферату, отличные. А потом — тишина. Диссертация защищена, исследование закрыто, отдел через два года расформировали.

— Двенадцать пациентов, — повторила Дарья.

— Списка здесь нет. Только инициалы и возраст. — Он открыл нужную страницу и положил перед ней палец. — Пациентка номер семь. Женщина, сорок шесть лет. Инициалы — Н. В.

Надежда Ветрова. Сорок шесть. Через год, в сорок семь, мама упала с балкона.

Марк положил рядом ещё один листок. Результат анализа волос: ещё в ночь первого допроса Лисицына по его просьбе отправила прядь Дарьи в лабораторию судебной химии. Волос растёт примерно на сантиметр в месяц и хранит всё, что было в крови.

«Обнаружены следы психоактивного вещества. Равномерно по длине пряди, начиная с участка, соответствующего маю».