Сомнамбула

Анна Тихонова

Сомнамбула

Глава 1

Москва. Улица Бутырская. 3 часа 17 минут.

Таксист Рашид Абдуллаев потом рассказывал эту историю много раз. Жене, сменщику, следователю. Каждый раз одинаково, будто читал по бумажке. И каждый раз в одном месте замолкал и тёр ладонью затылок.

Он стоял на светофоре у Савёловского. Шёл мелкий октябрьский дождь, тот, что не льёт, а висит в воздухе. На улице никого. Он смотрел в телефон и ждал зелёного.

Потом поднял голову и увидел её.

Женщина шла по середине проезжей части. Не по тротуару — по разделительной полосе, ровно по белой линии, как по канату. Босиком. В мужской рубашке, голубой, в мелкую полоску, которая доходила ей до середины бёдер. Больше на ней ничего не было. Тёмные волосы прилипли к щекам. С подола рубашки капало.

Рашид подумал: пьяная. Потом подумал: беда какая-то, муж выгнал. Опустил стекло, крикнул:

— Девушка! Эй! Вам помочь?

Она не повернула головы. Шла так же ровно, ставя одну босую ступню перед другой. Мимо неё, сигналя, пронеслась машина — она даже не вздрогнула.

Рашид включил аварийку, вышел из машины и побежал за ней. Догнал на перекрёстке. Взял за локоть.

Локоть был ледяной. Совершенно ледяной, как у покойника. А глаза — открыты.

Вот в этом месте Рашид всегда замолкал.

Потому что глаза были открыты, но в них никого не было. Он двадцать лет за рулём, он видел пьяных, обколотых, сумасшедших, видел людей после аварий. У всех в глазах кто-то был. Злость, страх, туман — но кто-то. А тут смотришь — и видишь только отражение фонаря. Как в окне пустой квартиры.

Она остановилась, когда он её коснулся. Медленно повернула к нему лицо. Красивое лицо, сказал он следователю. Лет тридцать пять. Спокойное.

И сказала тихим, ровным голосом, будто читала молитву:

— Я пришла, чтобы ты уснул.

Рашид отпустил её локоть. Он сам не понял, почему. Рука просто разжалась.

Женщина повернулась и пошла дальше. По белой линии. В сторону Новослободской. Через минуту дождь и темнота съели её целиком.

Он стоял на перекрёстке под мигающим жёлтым и не мог заставить себя пойти следом. Потом вернулся в машину, закрыл двери на центральный замок и долго сидел так, не трогаясь с места.

Следователю он рассказал это через девять дней. Когда увидел в новостях фотографию мужчины, найденного мёртвым в своей квартире на Бутырской. В доме, мимо которого она шла.

На фотографии мужчина улыбался. Он был в голубой рубашке в мелкую полоску.

Глава 1. Ночь первая

Первое, что почувствовала Дарья Ветрова, — запах. Чужой стиральный порошок. Что-то с хвоей, дешёвое, резкое. Она пользовалась другим, без запаха, потому что от отдушек у неё чесались запястья под хирургическими перчатками.

Второе — чужое дыхание. Справа, совсем близко. Ровное, с тихим присвистом на выдохе.

Она открыла глаза.

Потолок был не её. Белый, с жёлтым пятном протечки в углу, похожим на материк. Шторы — не её, тяжёлые, бордовые. Сквозь щель между ними сочился серый утренний свет.

Дарья медленно, очень медленно повернула голову.

Рядом лежал мужчина. Лет сорока, тёмные волосы с проседью, щетина. Он спал на спине, приоткрыв рот, одна рука свешивалась с кровати. На запястье — дешёвые электронные часы. 6:41.

Она не знала его. Никогда не видела. Ни в больнице, ни в кафе, ни во сне.

Дарья лежала и не двигалась. Двенадцать лет в травматологии научили её одному: сначала оценить обстановку, потом действовать. Паника — это потом. Если будет время.

Оценила.

Она в постели незнакомого мужчины. На ней мужская рубашка, голубая, в мелкую полоску. Под рубашкой ничего. Тело не болит. Никаких следов насилия, она бы почувствовала. Голова ясная, не тяжёлая — значит, не пила. Во рту привкус металла.

Она ничего не помнит. Последнее воспоминание — вчерашний вечер. Её кухня, чай с мятой, сериал на ноутбуке. Она легла в одиннадцать. Одна. В своей квартире на Соколе.

Между одиннадцатью вечера и 6:41 утра — ничего. Белое пятно. Как вырезанный кусок плёнки.

Она осторожно откинула одеяло и села. Мужчина вздохнул во сне и повернулся на бок, к стене.

На стуле у кровати лежала её одежда. Джинсы, свитер, бельё. Аккуратно сложенные стопкой — свитер рукавами внутрь, джинсы пополам и ещё раз пополам.

Дарья смотрела на эту стопку, и её начало мутить.

Она никогда не складывала одежду. Никогда. Бросала на стул, на кресло, на пол. Мать всю жизнь ругала её за это. Так аккуратно, рукавами внутрь, складывала одежду только мать.

Дарья оделась за сорок секунд. Рубашку незнакомца бросила на стул — не сложив. Нашла в прихожей свои кроссовки, сумку, куртку. Всё было на месте: телефон, кошелёк, ключи. Ничего не пропало.

На тумбочке в прихожей стояла фотография в рамке. Тот же мужчина, моложе, на берегу моря. Обнимает девочку лет восьми с двумя косичками. Девочка смеётся, у неё нет переднего зуба.

Дарья вышла и тихо прикрыла за собой дверь.

* * *

Дом оказался пятиэтажкой на Бутырской. Она вызвала такси уже на улице, стоя у подъезда, и только тут заметила, что ей холодно ногам.

Она посмотрела вниз. Кроссовки были надеты на босу ногу. Носки она не нашла.

В такси она сняла один кроссовок и посмотрела на ступню.

Подошва была чёрная. Не грязная — чёрная, будто она долго шла босиком по асфальту. Между пальцами засохла грязь. На пятке — свежая царапина, неглубокая, длиной сантиметра три. Края ровные, будто от стекла.

Дарья надела кроссовок обратно и до самого дома смотрела в окно, сжав руки на коленях так, что ногти впились в ладони.

* * *

Дома она полчаса стояла под горячим душем и тёрла ступни щёткой. Обработала царапину хлоргексидином, заклеила пластырем. Потом села на край ванны в полотенце и заставила себя думать.

Варианта было три.

Первый: её чем-то опоили. Подсыпали в клубе, в баре, в кафе. Но она не была ни в клубе, ни в баре. Она была дома.

Второй: она сошла с ума. Диссоциативное расстройство, фуга, провалы. Она читала об этом в ординатуре. Такое случается от стресса, от недосыпа, от травмы.

Третий.

Третий вариант она старалась не произносить даже про себя.

Ей было двенадцать лет, когда она впервые проснулась ночью от холода и увидела, что балконная дверь открыта. Мать стояла на балконе девятого этажа. Не стояла — сидела на перилах, свесив ноги наружу, в ночной рубашке. Смотрела вниз, на двор. И что-то тихо напевала.

Дарья тогда не закричала. Каким-то детским чутьём поняла, что кричать нельзя. Подошла медленно, на цыпочках, обхватила мать сзади за пояс и потянула внутрь. Мать не сопротивлялась. Послушно слезла с перил, послушно дала отвести себя в спальню и лечь. А утром ничего не помнила.

Врачи сказали: сомнамбулизм. Снохождение. Наследственное. Выписали таблетки, которые мать то пила, то забывала.

Когда Дарье был двадцать один год, мать упала с того же балкона. Ночью. В половине четвёртого.

В заключении написали: несчастный случай.

Дарья сидела на краю ванны и смотрела на свою заклеенную пятку.

Наследственное.

* * *

В половине девятого она уже была в больнице. Первая градская, отделение травматологии, третий этаж. Её отделение, её люди, её операционная. Здесь всё было понятно.

В девять привезли мотоциклиста. Открытый перелом бедра, осколки кости торчат наружу, кровопотеря. Парню было двадцать два, он смотрел в потолок и всё время повторял, что мама его убьёт.

Дарья мыла руки и чувствовала, как отпускает. Мыло, щётка, вода. Тридцать секунд на каждую руку. Перчатки. Халат. Свет лампы. Здесь всё подчиняется ей. Каждое движение, каждая секунда.

— Доброе утро, Дарья Андреевна.

Роман Сазонов, анестезиолог, уже стоял у изголовья, проверяя аппаратуру. Высокий, с густыми седеющими волосами и мягким голосом, которым он мог уговорить уснуть кого угодно. Его любили все. Медсёстры, пациенты, заведующий. Он помнил дни рождения всех санитарок и приносил на отделение пирожки от своей матери.

— Доброе, Роман Петрович.

— Вы бледная. — Он посмотрел на неё поверх маски. Глаза у него были светлые, серо-голубые, очень внимательные. — Опять не выспались?

— Нормально.

— Конечно, нормально. У хирургов всегда всё нормально. — Он чуть улыбнулся. — Начинаем? Пациент готов.

Операция шла два часа сорок минут. Дарья собирала бедро из осколков, как пазл. Пластина, винты, ещё винты. Руки не дрожали ни разу. Сазонов всё это время тихо напевал за ширмой какую-то мелодию. Без слов, на одной ноте. Он всегда напевал во время наркоза, говорил, что пациентам спокойнее.

Дарья вдруг поймала себя на том, что знает эту мелодию. Знает, но не может вспомнить откуда. Как слово, которое вертится на языке.

Она тряхнула головой и вернулась к винтам.

После операции, в ординаторской, Сазонов поставил перед ней кружку.

— Как вы любите. Чёрный, без сахара, с щепоткой соли.

Она удивлённо подняла глаза.

— Откуда вы знаете про соль?

— Вы мне сами рассказали. На новогоднем корпоративе. Не помните? — Он рассмеялся. — Ну, вы там были не очень… Ладно, неважно. Пейте. Вам надо.

Она выпила. Кофе был хороший.

— Если не спится, — сказал Сазонов, уже стоя в дверях, — могу посоветовать специалиста. Хороший сомнолог, частная клиника. Или выпишу что-нибудь лёгкое. Без привыкания.

— Спасибо, Роман Петрович. Справлюсь.

— Я не сомневаюсь, — сказал он мягко и ушёл.

* * *

Вечером Дарья сделала то, чего не делала никогда.

Она взяла из шкафчика в ванной эластичный бинт, села на кровать и привязала правую щиколотку к ножке кровати. Узлом, которым в операционной завязывают швы: двойной, затянутый, его не развяжешь, не проснувшись. Проверила. Держит.

Потом поставила на тумбочку телефон, включила на нём видеозапись и направила камеру на кровать.

Потом долго лежала в темноте и смотрела в потолок. Слушала, как стучит сердце.

Заснула она под утро.

Проснулась в семь от будильника. В своей постели. В своей квартире. Бинт на щиколотке был на месте, узел нетронут.

Дарья села и выдохнула так, что закружилась голова. Засмеялась — коротко, нервно. Значит, вчера был единичный эпизод. Стресс. Недосып. Бывает.

Она взяла телефон, чтобы посмотреть запись.

Записи не было. Видео остановилось в 23:52, через восемь минут после того, как она его включила. Батарея была заряжена на восемьдесят процентов.

А в журнале вызовов висел исходящий звонок. Три часа двадцать минут ночи. Неизвестный номер. Длительность — четыре минуты.

* * *

Он записал в тетради ровным почерком, без наклона:

«Объект Д. Ночь первая. Реакция на ключ — устойчивая. Самостоятельный возврат на место пробуждения — выполнен. Память — чисто. Ночь вторая: проверить отклик на голос по телефону. Результат положительный.

Она прекрасна, когда спит».

Глава 2

Неизвестный номер не отвечал. Механический голос сообщал, что абонент не существует. Дарья набирала его шесть раз за день — между операциями, в лифте, в машине. Потом перестала.

Неделю ничего не происходило.

Она привязывала щиколотку бинтом, ставила телефон на запись, клала под подушку старый диктофон, который нашла в ящике с маминых времён. Просыпалась в своей постели. Запись обрывалась каждую ночь — то через пять минут, то через двадцать. Диктофон молчал. Бинт оставался завязанным.

На восьмую ночь она проснулась от того, что ей холодно.

Не в своей постели. На диване, под клетчатым пледом. В комнате пахло табаком и жареным луком. В углу работал телевизор без звука, показывал рекламу йогурта. За окном было черно. Часы на стене — 4:52.

На полу у дивана, вытянувшись на ковре, спал мужчина. Молодой, лет тридцати пяти, светловолосый, в спортивных штанах и майке. Спал странно: на спине, руки вдоль тела, совершенно неподвижно. Дарья наклонилась и машинально положила два пальца ему на шею.

Пульс был. Медленный, пятьдесят ударов. Слишком медленный для молодого здорового мужика.

Она посмотрела на свои ноги. Босые. Чёрные подошвы. На ней было её собственное платье — серое, домашнее, в котором она ложилась спать. Платье промокло по подолу.

На правой щиколотке — красный след от бинта. Самого бинта не было.

Мужчина на полу шевельнулся, приоткрыл глаза. Мутные, тяжёлые.

— Ты… — Он с трудом выговаривал слова, как после наркоза. — Ты вернулась? Ты сказала, тебе надо… на час…

— Кто вы? — Дарья отступила к двери. — Как я сюда попала?

— Ты постучала. — Он попытался сесть и не смог. — Ночью. Я открыл. Ты стояла… мокрая… сказала… — Он нахмурился, пытаясь вспомнить. — Сказала, что пришла, чтобы я уснул. И я… я сразу…

Глаза у него снова закрылись. Голова мягко откинулась на ковёр.

Дарья проверила пульс ещё раз. Те же пятьдесят. Дыхание ровное. Зрачки — она приподняла веко — сужены, реакция на свет вялая. Похоже на действие седативного. Не смертельная доза. Просто очень крепкий сон.

Она нашла свою куртку на вешалке у двери. Свою. Хотя не помнила, чтобы надевала её. В кармане лежали её ключи и смятый листок — квитанция из круглосуточной аптеки на Шереметьевской. Время — 3:41. Покупка: бутылка воды, 0,5. Оплата наличными.

Она никогда не носила с собой наличные.

* * *

В такси, по дороге домой, Дарья листала новости, просто чтобы не думать. И на третьей странице городской ленты увидела его.

Мужчина в голубой рубашке в мелкую полоску. Улыбается в камеру. Тот самый, с Бутырской.

«Жителя Савёловского района нашли мёртвым в собственной квартире. Илья Горин, 41 год, инженер-проектировщик. Тело обнаружила бывшая жена, приехавшая привезти дочь на выходные. Признаков насильственной смерти не выявлено. По предварительной версии — остановка сердца. Назначена экспертиза».

Дарья смотрела на фотографию. В голове звучал тихий присвист на выдохе. Чужой стиральный порошок с хвоей. Девочка без переднего зуба на берегу моря.

Дочь. Его нашла бывшая жена, когда привезла дочь.

Дарья попросила таксиста остановиться, вышла на обочину, и её вырвало.

* * *

Клинику она нашла сама. Не ту, что советовал Сазонов. Она даже не спросила у него названия. Просто вбила в поиск «сомнолог круглосуточно» и выбрала ту, где на сайте не было улыбающихся людей в белых халатах и слов «индивидуальный подход».

Клиника называлась «Гипнос» и располагалась в старом особняке в Хамовниках. Два этажа, жёлтая штукатурка, тяжёлая дубовая дверь. Внутри было тихо и полутемно, пахло деревом и чем-то травяным. Администратор, пожилая женщина в очках на цепочке, посмотрела на Дарью и, ничего не спрашивая, сказала:

— Марк Аркадьевич примет вас через десять минут. Он как раз свободен.

— Я не записывалась.

— Я вижу, — сказала администратор. — Садитесь.

Марк Ильин оказался не таким, каким она ожидала увидеть врача. Ни очков, ни бороды, ни благообразной седины. Высокий, широкоплечий, в тёмном свитере с закатанными до локтей рукавами. Волосы тёмные, с одной седой прядью над левым виском, словно кто-то провёл по ним кистью. Крупные руки с длинными пальцами. Глаза почти чёрные, тяжёлые, очень внимательные. От него пахло табаком и старой бумагой.

Он не сел за стол. Сел в кресло напротив неё, в полуметре, и положил руки на колени. Ни блокнота, ни ручки.

— Рассказывайте, — сказал он. — С начала. Не торопитесь.

* * *

Запись сеанса № 1. Пациент: Ветрова Д. А., 34 года. Номер карты: 47.

И.: Когда это началось?

В.: Двенадцать дней назад. Нет. Я не знаю, когда началось. Двенадцать дней назад я впервые проснулась не дома.

И.: Раньше бывало, что вы находили вещи не на своих местах? Не помнили, как оказались где-то?

В.: Нет.

И.: Подумайте.

(Пауза, 14 секунд.)

В.: Иногда я находила дома чистую посуду. Хотя не помнила, чтобы мыла. Думала — устала, забыла. Я много работаю.

И.: Как давно?

В.: Месяца три. Может, четыре.

И.: Ваша мать страдала снохождением.

В.: Откуда вы знаете?

И.: Вы трижды за десять минут коснулись запястья, когда говорили «наследственное». Люди трогают то место, где болит. Кроме того, вы хирург, вы знаете диагноз и боитесь его не за себя. Вы боитесь его как дочь.

(Пауза, 31 секунда.)

В.: Она упала с балкона. Во сне.

И.: Мне очень жаль.

В.: Не надо. Скажите мне честно. Это оно? То же самое?

И.: Нет.

В.: Вы не можете знать.

И.: Могу. Сомнамбулы не ездят через полгорода. Не стучатся к незнакомым людям. Не покупают воду за наличные в аптеке и не возвращаются в ту же квартиру, чтобы проснуться в постели. Сомнамбулизм — это автоматизм. Простые, заученные действия: дойти до кухни, открыть холодильник, сесть на подоконник. Ваше поведение — это не автоматизм. Это сценарий.

В.: Чей сценарий?

И.: Это мы и выясним.

* * *

Он предложил ей полисомнографию. Ночь в клинике, под наблюдением, с датчиками. Дарья согласилась сразу. Ей было всё равно где спать, лишь бы не дома, не одной.

Палата для сна была на втором этаже. Маленькая, тёмная, с узкой кроватью, креслом и большим зеркалом на стене. Зеркало, как она поняла, было прозрачным с другой стороны. Там, в соседней комнате, будет сидеть он.

Марк сам крепил ей датчики. На виски, на лоб, за ухо, на подбородок. Потом на грудь, поверх тонкой больничной рубашки. Он делал это медленно, сосредоточенно, и каждый раз, когда его пальцы касались её кожи, Дарья чувствовала, какие они тёплые. Неожиданно тёплые, почти горячие, хотя в палате было прохладно.

Она смотрела на его лицо совсем близко. На седую прядь. На тень от ресниц. На губы, сжатые от сосредоточенности.

Ей вдруг стало неловко. И жарко.

Она двенадцать лет не замечала мужчин. Не потому что не хотела — потому что некогда. Операции, дежурства, отчёты. Последний роман закончился, когда она была ординатором, и закончился плохо. С тех пор ей хватало работы.

А сейчас она лежала с проводами на голове в клинике для людей с проблемами сна, рядом с мужчиной, которого знала полтора часа. И не могла отвести взгляд от его рук.

Он закрепил последний датчик у неё на запястье. Задержал пальцы на пульсе на секунду дольше, чем нужно.

— Сто двенадцать, — сказал он, не поднимая глаз. — Вы нервничаете.

— Немного.

— Из-за проводов?

Она промолчала. Он поднял глаза. Они смотрели друг на друга, может быть, две секунды. Потом он отпустил её запястье и выпрямился.

— Я буду за стеклом всю ночь, — сказал он. — Если что-то случится — я рядом. Спите.

— Вы уверены, что я усну? После всего?

— Уснёте. Тело всегда берёт своё. — Он выключил свет у двери. — Спокойной ночи, Дарья Андреевна.

* * *

Она уснула в начале второго. Марк сидел в комнате наблюдения перед мониторами и смотрел на кривые. Альфа-ритм, затухание, первая стадия, вторая. Сонные веретёна. Глубокий сон. Всё как в учебнике.

В 3:12 начались странности. Энцефалограмма показывала глубокий медленный сон, третью стадию, ту, в которой человека не разбудишь даже окриком. А потом поверх медленных волн вдруг пошёл альфа-ритм — как у человека, который лежит с закрытыми глазами, но не спит. Медленные волны при этом никуда не делись. Мозг просыпался не целиком, а кусками: то, что управляет телом, уже включилось, а то, что отвечает за сознание и память, продолжало спать. Марк видел такие записи у лунатиков сотни раз. Но обычно они длятся секунды. Эта не заканчивалась.

Марк придвинулся к стеклу.

В 3:17 Дарья села на кровати. Плавно, без усилия, будто её потянули за невидимую нитку. Открыла глаза. Свесила ноги на пол.

И тихо, ровно, как молитву, сказала в пустую палату:

— Я пришла, чтобы ты уснул.

Марк не двигался. Он видел сотни сомнамбул. Детей, которые ходили во сне к холодильнику. Мужчин, которые во сне пытались выйти в окно. Женщину, которая каждую ночь в одно и то же время садилась за пианино и играла одну и ту же пьесу, ни разу не сбившись. Он думал, что его уже ничем не удивишь.

Дарья медленно повернула голову. И посмотрела прямо в зеркало. Прямо на него, сквозь стекло, которое с её стороны было непрозрачным.

Её губы шевельнулись. Голос был тот же, её, но интонация — чужая. Мужская. Спокойная, вежливая, чуть насмешливая.

— Доктор, — сказала Дарья. — Не мешайте. Она не ваша.

Потом она легла, закрыла глаза и через несколько секунд её дыхание снова стало ровным, глубоким, спокойным. Кривые на мониторе вернулись к медленному сну.

Марк Ильин просидел перед стеклом до утра.

В семь, когда Дарья проснулась и, растрёпанная, сонная, спросила, было ли что-нибудь ночью, он сказал: «Кое-что было. Нам нужно поговорить». И пошёл варить ей кофе.

Но перед этим, пока она умывалась, он трижды перемотал запись на 3:17. И трижды остановил её на одном и том же кадре. На лице спящей женщины, которая смотрела в камеру чужими глазами.

Глава 3

Она смотрела запись трижды. Как и он.

В первый раз — не отрываясь, с застывшим лицом, вцепившись в край стола. Во второй — закрыв рот ладонью. В третий раз, на словах «Она не ваша», Дарья встала, отошла к окну и встала спиной к монитору.

За окном кабинета была мокрая липа, голые ветки, кусок серого неба над Хамовниками. Дождь опять собирался и никак не мог собраться.

— Это не мой голос, — сказала она наконец.

— Это ваш голос, — сказал Марк. — Связки ваши. А интонация чужая. Так говорит человек, который привык, что его слушаются.

— Вы хотите сказать, во мне кто-то… живёт?

— Нет. — Он покачал головой. — Я не верю в одержимость, Дарья Андреевна. Есть такая вещь — постгипнотическое внушение. Слово, жест, мелодия, и человек выполняет инструкцию, не помня, откуда она взялась. Но в учебниках оно держится часы, редко дни. И заставить человека сделать то, чего он по-настоящему не хочет, им нельзя. Это я вам как врач говорю. А у вас месяцы, сложные маршруты, чужие квартиры. — Он помолчал. — Значит, кто-то нашёл способ, которого в учебниках нет. И мне это очень не нравится.

— Это из кино.

— В кино это преувеличивают. А в жизни недооценивают. — Он помолчал. — Вы сказали, что находили чистую посуду три-четыре месяца. Значит, кто-то работает с вами как минимум столько. Не одну ночь. Долго, терпеливо, слой за слоем. Посуда — это проверка. Вымой — и забудь. Потом — выйди из дома и вернись. Потом — найди нужную квартиру.

Дарья повернулась к нему.

— Но я ни у кого не была в трансе. Я не хожу к гипнотизёрам, к экстрасенсам, к психотерапевтам. Я хожу на работу и домой.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Он смотрел на неё своими тяжёлыми чёрными глазами и ничего не говорил. Дарья вдруг почувствовала, как под этим взглядом её уверенность начинает шататься, как плохо закреплённая конструкция.

— Я хочу попробовать гипноз, — сказал Марк. — Не внушение. Наоборот. Вернуться туда, где пустота. В ту ночь на Бутырской. Посмотреть, что там осталось. Память не стирается полностью, Дарья. Она прячется. Иногда достаточно правильно спросить.

«Дарья». Без отчества. Она заметила. Он, кажется, нет.

— А если я не вернусь? Оттуда?

— Вернётесь. Я буду держать вас за руку. В прямом смысле. — Он чуть улыбнулся. — Это важно. Тело должно знать, где оно.

* * *

Запись сеанса № 2. Пациент: Ветрова Д. А. Гипнотическое погружение, техника Эриксона, модифицированная. Время начала: 11:20.

И.: Вы на лестнице. Ступени вниз, мягкие, тёплые. Каждая ступень — глубже. Десять. Девять. Вы чувствуете мою руку?

В.: Да.

И.: Восемь. Семь. Всё тяжелее, всё спокойнее. Шесть. Пять. Вы в безопасности. Четыре. Три. Два. Один. Вы внизу. Где вы?

В.: (пауза, 8 секунд) Кухня. Моя кухня. Чай с мятой.

И.: Вечер?

В.: Вечер. Сериал. Мне скучно. Я хочу спать.

И.: Вы ложитесь.

В.: Ложусь. Холодная подушка. Телефон на тумбочке.

И.: Что дальше?

В.: (пауза, 22 секунды) Звонит. Телефон.

И.: Вы отвечаете?

В.: Я сплю. Но он звонит. И я… слышу.

И.: Что вы слышите?

В.: (дыхание учащается) Музыку. Тихо. Без слов. Кто-то… напевает.

И.: Вы знаете эту мелодию?

В.: (пауза, 41 секунда) Знаю. Знаю. Не могу… она на языке… Это…

И.: Не торопитесь. Я здесь.

В.: Потом голос. Мужской. Говорит: «Раз. Два. Три. Ты на балконе, Даша».