Акушерка из Берлина

– Все в порядке. – Кирстен больше не боялась, и ей стало немного стыдно. Какой наивной она должна ему казаться! – Я лучше пойду.

Он поймал ее за руку.

– Побудь еще немного, прошу. Мне правда очень жаль. Я не хотел тебя пугать, и я больше не буду, обещаю.

– Конечно, я тебе верю… ты же не русский, – вырвалось у нее.

– Что? – Он отступил, недоуменно нахмурившись. – Что ты имеешь в виду?

– Ничего. Извини.

Теперь уже он выглядел обиженным, и ее чудесное свидание превращалось в полную катастрофу. Дитер молчал, и ей пришлось продолжить:

– После войны у моей мамы был один человек. Русский. Он помогал им, тогда это было важно. А потом он исчез. Просто исчез.

Кирстен сжала пальцы.

– Наверное, у него там в России была своя жизнь, семья. Я не знаю. Я не злюсь на него, но мама забеременела моим братом и осталась разбираться с этим всем одна.

– Ты про того мальчика? Который был с тобой в кафе?

Она кивнула:

– Да, про него. Но… ты же никому про это не скажешь, правда? Я имею в виду, она тут не виновата, и он тоже… – вздохнула Кирстен. – Наверное, из-за этого я просто боюсь, когда все идет слишком быстро. Мне не следовало…

Он наклонился и заглушил ее слова поцелуем: легким, и сладким, и таким нежным, что Кирстен растаяла.

– Конечно, я никому не скажу, Кирстен. Неудивительно, что ты… такая осторожная.

Она кивнула, и ей захотелось, чтобы Дитер еще раз ее поцеловал и забыл про все случившееся, но он поглядел на часы и спросил, какой у нее подъезд. Похоже, свидание было окончено.

– Спасибо тебе, – сказала она. – Я отлично провела время.

– Я тоже. Спокойной ночи, Кирстен.

– Спокойной ночи.

Она с надеждой потянулась к нему, но Дитер уже отвернулся, поэтому она, расстроенная, зашла в подъезд. Она все испортила? Это не назвать романтическим завершением вечера, каким он намечался, и Кирстен боялась, что их первое свидание с Дитером Вольфартом может стать последним. И что ее дернуло ляпнуть про эти дурацкие страхи – будто с ней обязательно должно случиться то же самое? Она поплелась вверх по ступенькам, проклиная себя, но, стоило ей вставить в скважину ключ, как дверь распахнулась и на пороге возникла Лотти.

– Кирстен! О, слава богу! Я так волновалась!

– Извини, мутти. Я ходила потанцевать. И потеряла счет времени.

Мать взяла ее за плечи и вгляделась в глаза.

– Потанцевать? Ты была на свидании, шнуки?

– Вроде того.

– С мальчиком? Надеюсь, он вел себя достойно?

– Он очень славный. Честно.

– Либер готт! Моя Кирсти встречается с парнем. Ты это слышала, Гретхен? У Кирсти есть жених.

– Ничего подобного. Это просто свидание. Что ты здесь делаешь, тетя?

– Жду тебя.

Кирстен скривила гримасу.

– Прости!

– И присматриваю за ним.

Гретхен кивнула в сторону дивана, на котором храпел отец Кирстен – с полуприкрытыми глазами и дымящейся сигаретой в толстых пальцах. Почувствовав на себе их взгляды, он вздрогнул и продрал глаза, после чего автоматически затянулся окурком. Кирстен передернулась от отвращения.

– Нам обязательно впускать его? – спросила она.

– До тех пор, пока твоя мать не поступит разумно и не разведется с ним, – да, – заявила Гретхен.

Ян рывком сел; в его красных глазах полыхала ярость.

– Разведется со мной? Ничего себе новости! Пятнадцать лет в разлуке с любимой женой, и вот, стоит мне вернуться, как она заговаривает про развод.

Гретхен уперла руки в бока.

– Ты не был «в разлуке», ты сидел в тюрьме за преступления против человечества.

– Статья, притянутая за уши, – отмахнулся Ян. – До сорок пятого ее даже не существовало.

– Потому что в ней не было нужды! Это правда, что ты руководил лагерем смерти, Ян?

– Ничего подобного.

– Ты отрицаешь, что это был лагерь смерти?

– Я отрицаю, что им руководил. Я был среди управляющих, да. Следил, чтобы… поток тек ровно.

– Под потоком ты имеешь в виду людей? Евреев?

– Они не все были евреями.

– О, прости, ты с радостью отправлял в газовые камеры и других заключенных.

Ян ткнул в Гретхен пальцем:

– Что-то я не припомню, чтобы ты или другие моралисты требовали остановить нас, а? Боже, вас ведь вполне устраивали и желтые звезды, и гетто, и полные людей поезда, отправляющиеся на восток. С глаз долой – из сердца вон! А мы, по крайней мере, были наготове и следили, чтобы все происходило максимально гуманно.

– Вот это точно, – слабым голосом заметила Гретхен. – Я не про гуманность, это полная чушь, а про «из сердца вон».

– К тому же я не только убивал. Я спасал жизни.

Гретхен закатила глаза, но Кирстен, заинтригованная, сделала шаг вперед.

– Каким образом?

– Я вывозил оттуда людей. Маленьких. Младенцев.

– Ян… – сказала Лотти, и Кирстен услышала в ее голосе то же предостережение, что и в первую ночь после его возвращения. Она покосилась на мать, и та покрутила пальцем у виска. – Он из ума выжил, Кирстен. Оно и неудивительно после пятнадцати лет за решеткой, хоть и печально.

Ян взревел:

– Я не сумасшедший, женщина! Я спасал детей. Забирал их из того места и определял в хорошие дома, безопасные – и ты это знаешь.

– Ян, – повторила Лотти, уже умоляюще.

Он криво усмехнулся, но Кирстен не купилась на его слова.

– Я тебе не верю, – заявила она. – Откуда могли в ка-эл взяться дети?

Ян развернулся к ней, и Кирстен посмотрела в его глаза – черные точки зрачков и белки в красных прожилках.

– О, Кирстен, малютка Кирстен, ты понятия не имеешь да? Ты такая же дуреха, как твоя мамаша. И, похоже, такая же потаскуха.

– Я ходила на танцы!

– Значит, теперь это так называется? Учишься у лучших, молодец. У нашей святоши Карлотты и ее русского ублюдка. Знаешь что, разводись со мной, Лотти! Я согласен. В любом случае у тебя лучше получается заботиться о жидах и коммуняках, чем о настоящих арийских младенцах.

– Ян!

– Да заткнись ты! Я сыт по горло твоим нытьем и предпочитаю поспать.

С этими словами он снова рухнул на диван, обхватил мощными руками жилистое после тюрьмы тело и замолчал. Кирстен перевела взгляд с него на мать, рыдавшую в объятиях тети Гретхен. Часы на стене пробили полночь, и Кирстен почувствовала себя худшей Золушкой в мире. Всего час назад она, счастливая, танцевала в «Ванне»; как получилось, что вечер закончился настолько плачевно?

– Что он имел в виду, мутти, когда сказал, что ты лучше заботишься о евреях и коммунистах? Я тоже не его дочь?

Вопрос повис в воздухе между ними, но в следующий миг Лотти оторвалась от сестры и прижала к себе Кирстен.

– Конечно нет, шнуки! Ты такая же его, как и моя, хотя растила тебя я одна. А теперь иди, пора ложиться. Утро вечера мудренее.

Кирстен позволила увести себя в спальню, но в дверях, оглянувшись на мужчину, что храпел на диване, усомнилась, что утром – или когда-либо в обозримом будущем – сможет смириться с его присутствием.

Глава восьмая

Спортивный комплекс «Динамо», Восточный БерлинПонедельник, 29 маяОливия

– Разденься, пожалуйста, дорогая.

Медсестра сказала это ласково, но Оливия все равно смутилась.

– Раздеться?

– Просто стандартный осмотр. Ты теперь в спортивной программе, нам нужно за вами внимательно наблюдать.

Оливия медленно начала раздеваться, пытаясь понять, во что позволила себя втянуть. Все произошло слишком быстро. Рассказу Эриха Арендта о спортивной школе она тогда не особенно поверила, поэтому стало настоящим шоком, когда через несколько дней ее вызвали в кабинет директора. Там уже ждали взволнованный герр Ньюман и родители. Эстер с Филиппом выглядели маленькими и напуганными, но оба широко улыбнулись Оливии и усадили ее между собой, пока директор объяснял, что ее признали «надеждой страны» и хотят определить в спортивную школу «Динамо» в Берлине – особое место, где готовят спортсменов для сборной и где за ними внимательно присматривают.

– Берлин? – охнула Оливия. У нее остались смутные воспоминания о жизни там в детстве, когда Эстер училась на акушерку, но с тех пор в столицу она не возвращалась.

– Это почти час на поезде! – запротестовала Эстер. – Она будет уставать.

– Вы не понимаете, фрау Пастернак. Она будет жить там.

– То есть… уедет из дома?

– Чтобы стать олимпийской спортсменкой, фрау Пастернак, и представлять ГДР на международном уровне.

– Но… кто будет следить, чтобы она правильно питалась?

Он снисходительно улыбнулся.

– Она будет питаться лучше нас всех, уверяю вас. В государственных интересах всем ее обеспечить.

Это все решило.

– Ты уверена? – спрашивала Эстер Оливию раз за разом, пока они спешно собирали ее вещи. – Уверена, что хочешь поехать? Уверена, что готова расстаться с нами?

– Да, – отвечала Оливия, боясь, что если слишком погрузится в эти мысли, то кинется к матери и станет молить оставить ее дома, в безопасности, где ее любят и где она до сих пор ребенок. Но за прошлую неделю она резко повзрослела, а теперь еще Господь дал ей возможность выдвинуться, и Оливия не собиралась ее упускать.

Пока медсестра осматривала ее, Оливия, зажмурившись, с горечью вспоминала прощальный ужин, который Эстер с Филиппом устроили в «Активисте», лучшем ресторане Сталинштадта. Она, Морди и Бен часто заглядывали в его большие стеклянные витрины, мечтая попасть внутрь, но обычно ресторан был полон советских офицеров, а Эстер и Филипп до сих пор ежились, оказавшись рядом с людьми в военной форме. Однако для последнего вечера Оливии в Сталинштадте они сделали исключение.

Ужин стал катастрофой с того самого момента, когда они вошли в зал. Они сидели, скованные и неловкие, на стульях с высокими спинками и красной обивкой, пока солдаты за соседним столом опрокидывали стопку за стопкой.

– Почему Оливия должна уезжать? – спросил Бен Филиппа.

– Я пока здесь, – сказала Оливия.

Он перевел на нее горящие глаза.

– Ладно – почему ты должна уезжать? Ты больше нас не любишь?

– Конечно люблю, Бенни. Дело не в этом. Это шанс получить лучшее образование.

– Метать копье – не образование, – выпалил Мордехай. – Этим занимались пещерные люди.

– Мальчики! – воскликнул Филипп возмущенно. – Оливию выбрали выступать за нашу страну. Это почетно.

Они хмуро переглянулись.

– А почему тогда мы все не можем поехать в Берлин? – требовательно спросил Бен.

– В Берлине не так уж хорошо, – ответила Эстер натянутым, глухим голосом.

– Но Оливия туда все-таки едет? Значит, она не хочет больше быть членом нашей семьи? – жалобно произнес Мордехай.

Но тут пришла официантка – она поставила перед ними тарелки с какими-то жирными клецками, и они с несчастным видом начали есть, а обвинение так и осталось висеть в воздухе.

«Конечно, я хочу!» – хотелось Оливии закричать, но ей казалось, что у нее нет выбора. Она почти обрадовалась, когда за соседним столом что-то с грохотом упало и напряжение в их углу на мгновение рассеялось.

Даже когда они вернулись в квартиру и остались впятером, неловкость никуда не делась, и Оливия испытывала чуть ли не облегчение, садясь в поезд на следующее утро. Теперь их останется четверо. Возможно, так они будут счастливей.

Оливия тряхнула головой, отгоняя печальные мысли; медсестра, к счастью, уже закончила осмотр и теперь протягивала ей стопку одежды: два красных спортивных костюма с золотистыми эмблемами «Динамо», пять футболок, две пары шортов и форму для соревнований.

– Это все мне?

– Ну да.

– А сколько это стоит?

– Это бесплатно, дорогая. Помни, ты…

– …надежда страны, – закончила за нее Оливия.

Исключительность собственного положения начинала наконец доходить до нее; с нарастающим восторгом она надела новую форму и поглядела в зеркало. Вот оно – ее новое «я». В этой форме рост и габариты Оливии казались достоинством, а не недостатком. Она имела право жить как живет, имела право приехать в Берлин. Кукушонок нашел свое гнездо. Она расправила плечи и кивнула своему отражению.

– Правильно, – подбодрила ее медсестра. – Не всем так везет, девочка. Наслаждайся этим. Держи.

Она протянула ей флакон маленьких голубых таблеток.

– Витамины, только что разработанные нашими лучшими учеными в Лейпциге. Помогут тебе лучше тренироваться. Мы начали использовать их в прошлом месяце и уже видим отличные результаты, поэтому принимай по одной в день, сразу как проснешься. И одну вот такую.

Она добавила к флакону блистер из фольги.

– А это что?

– Гормональный контрацептив.

– Зачем?

– Таблетки помогают держать месячные под контролем, – объяснила она. – Чтобы они не приходились на дни соревнований. Заодно они исключают возможность беременности.

– Это обязательно?

– Их принимают все наши спортсменки. Это медицинская необходимость. Правда, месячные у тебя, скорее всего, совсем прекратятся.

Оливия с удивлением подняла на нее глаза:

– Почему?

– О, все эти тренировки – веса, нагрузка – оказывают такой вот эффект. С другой стороны – оно и удобнее, согласна?

– Пожалуй, – согласилась Оливия. Кому хочется, чтобы приходили месячные, когда их можно избежать?

Слово «беременность» все же зацепилось у нее в голове. Раньше оно всегда означало опасность – то, чего следует избегать. А здесь его произнесли спокойно, как еще один фактор, который можно заранее учесть. Родители были уверены, что всему свое время и что близость возможна только после брака. Благослови их Господь – они были старомодными и к тому же действительно любили друг друга, так что для них это никогда не было проблемой. Иногда Оливия смотрела на них и думала, повезет ли ей так же.

Сама она относилась к сексу с любопытством. И теперь, с этими таблетками, страх совсем отступил. Когда она окажется готова – если кто-то ей действительно понравится, – по крайней мере, это не будет означать беды. Единственная проблема заключалась в том, что ей по-настоящему никто не нравился.

Сложив одежду и таблетки в модную спортивную сумку с эмблемой клуба, Оливия вышла из медицинского кабинета и направилась в приемную директора школы. Она была рада тому, что новая форма делает ее более похожей на остальных учеников, и не могла скрыть восхищения школьным зданием. Оно было совсем новым, в том самом монументальном стиле, к которому Оливия привыкла дома: большие строгие блоки сурового серого цвета, неоклассические колонны, внушительная входная группа.

За школой начинались стадионы, спортивные залы и бассейны, каких она прежде никогда не видела. В глубине комплекса располагалось футбольное поле – домашняя арена местной команды.

– Футбол – любимое детище Эриха Мильке, – сказала медсестра. – Но нам давно пора было расширяться. Сначала добавили пловцов, потом гимнастов, а теперь и вас, легкоатлетов. Хорошо, что появляются девушки.

– Эриха Мильке? – переспросила Оливия, слегка испугавшись знакомого имени.

– Да. Где-то поблизости его ведомство – хотя точно никто не знает где, – и он частенько заглядывает сюда.

– Звучит не слишком уютно.

– Поначалу – возможно. Но ты быстро привыкнешь к тому, что за тобой наблюдают.

– Кто?

– Да все вокруг, моя милая, – усмехнулась медсестра. – Такая уж цена славы.

Славы? Это же смешно! Оливия чувствовала себя не на своем месте; оставалось разве что молиться, чтобы она удовлетворила ожидания динамовцев, или через пару недель окажется в обратном поезде до Сталинштадта. «И в кругу родной семьи», – напомнила она себе и сразу почувствовала себя лучше. Они никуда не денутся – а ей пока надо показать себя с лучшей стороны.

– Сюда, пожалуйста.

Медсестра остановилась перед дверью из темного дерева и уверенно постучала в нее. На медной табличке была выгравирована надпись: «герр Браун, директор школы», и Оливия, входя, опять занервничала.

– Оливия, добро пожаловать! – Герр Браун, подтянутый мужчина с аккуратными усиками и широкой улыбкой, поднялся навстречу ей, распахивая объятия. – Наверное, ты слегка ошеломлена?

– Все произошло очень быстро, – призналась она.

– Ты уж извини! Сейчас мы как раз ищем новых талантливых легкоатлетов. Пора готовиться к Олимпиаде, вот и приходится торопиться. Пойдем, покажу.

Он подвел ее к большому окну и указал на цепочку футбольных полей. За ними, на открытом участке земли, копошились рабочие – там что-то активно строили.

– Здесь будет новый легкоатлетический стадион: гаревые и резиновые дорожки, все по последнему слову техники. Если успеем к Рождеству – а я на это очень рассчитываю, – он станет лучшим в стране. Впечатляет, правда?

– Правда, – согласилась Оливия, вдохновленная его энтузиазмом. – Ну а сейчас?

– Ты прямо к делу, да? Мне это нравится. Ну а сейчас наши спортсмены тренируются на городском стадионе в четырех километрах отсюда. В самом Берлине. И живут в общежитии рядом. Я отвезу тебя туда, если ты готова.

Оливия глуповато кивнула и последовала за ним к изящному «Трабанту». Всю дорогу из тихого пригорода Хоэншенхаузен она любовалась в окно на оживленные улицы Берлина. У нее остались туманные воспоминания о столице с дошкольных лет, но тогда Оливия была слишком маленькая и мало что запомнила, кроме маминой медицинской школы и квартиры, где они жили, поэтому сейчас с изумлением смотрела на красочные улицы города. Много зданий в Берлине были новыми: их встраивали в промежутки между старыми, вместо разбомбленных, и выглядели они разношерстно, а порой и чужеродно.

– Погоди, пока будем проезжать мимо Бранденбургских ворот, – сказал герр Браун, будто прочитав ее мысли. – А потом аллею Сталина. Ее любят показывать приезжим.

– Красиво?

– Впечатляет, – ответил он. – Очень широко и очень основательно. На это и был расчет. Жители западной зоны считают, что у них куда лучше – со всеми этими магазинами и рекламными щитами. Но это все мишура. У нас строят так, чтобы стояло веками.

– Западной зоны? – нервозно переспросила Оливия.

– Совершенно верно. Она всего в паре улиц отсюда.

– И я могу просто пойти туда?

– Можешь, если захочешь, но я бы не рекомендовал: там нет ничего интересного, одна показуха. Ну а вот и твое общежитие. Пойдем-ка внутрь.

Проследовав за ним в старое с виду здание, Оливия вдруг оказалась в ярко раскрашенном холле. Его белые стены были разрисованы красными, черными и золотыми узорами, а между ними черными буквами бежали слова: Citius, Altius, Fortius.

– Знаешь, что это такое? – спросил герр Браун. Она покачала головой. – Олимпийский девиз: «Быстрее, выше, сильнее». Вот чем мы занимаемся здесь, перед Олимпиадой в Токио, где покажем, чего стоим, всему миру. Ты, Оливия, можешь стать частью нашего движения. Разве не чудесно?

– Чудесно, – кивнула она, оглядываясь по сторонам и мысленно благодаря Эриха Арендта за невероятную возможность.

– Здорово. Великолепно! О, а вот и они – герр и фрау Шольц, коменданты общежития. Они все тебе здесь покажут.

Появилась супружеская пара: оба с напряженными лицами, в темных строгих костюмах, без тени улыбки.

– Оливия Пастернак? – спросила фрау Шольц суровым тоном.

– Да, – с трудом выдавила Оливия.

– Добро пожаловать. Ты будешь жить в женском общежитии, под моим надзором. Я ожидаю от тебя соблюдения в комнате идеальной чистоты, а в поведении – идеальной дисциплины. Завтрак в шесть утра, обед в полдень, ужин в семь вечера. Если опаздываешь, еду не получаешь. Тренер Ланг передаст тебе расписание тренировок; если остается время, тебе позволяется на два часа выходить в город. Никакого алкоголя или наркотиков, ни при каких обстоятельствах. Комендантский час – двадцать два ноль-ноль; все девушки в постелях, все парни за дверью. Ты поняла?

Оливия покосилась на герра Брауна; ее энтузиазм поутих, но он широко ей улыбнулся и заметил:

– Правила строгие, но справедливые. Герр и фрау Шольц – твои здешние родители и будут следить, чтобы с тобой все было в порядке.

Оливия снова посмотрела на мрачную парочку: трудно было представить кого-то менее похожего на ее мягких, добросердечных папу и маму. С другой стороны, когда отвечаешь за целую толпу подростков, приходится проявлять строгость. В любом случае она не хотела бы ссориться с ними.

– Я поняла, фрау Шольц, спасибо.

– Хорошо. Теперь: мы слишком заняты, чтобы показывать тебе общежитие, поэтому я пригласила одного из наших учеников. Он здесь уже второй год. Ганс?

Фрау Шольц взмахнула рукой, и к ним подбежал юноша. Он был в таком же красном спортивном костюме, что и Оливия, но расстегнул олимпийку на мускулистой груди, туго обтянутой белой футболкой. У него были темные волосы, коротко подстриженные с боков, но рассыпающиеся кудрями на макушке, и глаза цвета западного шоколада – и такие же манящие. А главное, он улыбался во весь рот.

– Оливия, верно? Наша новая метательница копья. Я Ганс Келлер – дискобол. Добро пожаловать в команду – лучшую во всем этом адском местечке.

– Следи за языком, Ганс, – одернула его фрау Шольц, но сразу же слегка улыбнулась: похоже, и ей была по сердцу жизнерадостность юного атлета.

– Простите! Я только с тренировки – до сих пор на взводе.

– Так и надо, Ганс, так и надо. Молодец.

Она бросила на него одобрительный взгляд и неохотно кивнула в сторону Оливии.

– Это твой багаж? – спросил Ганс, подхватывая ее увесистый чемодан с такой легкостью, будто внутри были перья. – Здорово. Идем заселяться. Сюда.

Он вывел ее из центрального холла, и когда герр Браун и грозные Шольцы остались позади, Оливия вздохнула с облегчением. Через окно на лестничной клетке она увидела легкоатлетическую арену, а за ней – крыши центрального Берлина.

– Вид здесь неплохой, – заметил Ганс. – Тебе повезло, Оливия: может, у нас, легкоатлетов, и нет такой роскошной базы, как у футболистов, зато свободы гораздо больше.

– Мы же можем выходить в город, правда?

– Правда. Расписание насыщенное, поэтому надолго там задерживаться не всегда получается, но это возможно. Что тебе интересно? Магазины? Бары? Западная зона?

Она отшатнулась:

– Только не Запад!

Ганс рассмеялся.

– Я точно так же себя вел, когда впервые попал сюда – я из Лейпцига, – но Западный Берлин вовсе не такое ужасное место, как нам говорят. На самом деле весси – они как мы, только помоднее.

Оливия недоверчиво нахмурилась, и Ганс сжал ее руку. У нее по коже пробежала дрожь, а когда она осмелилась поднять голову, его ласковые шоколадные глаза смотрели с искренним интересом.

– Берлин – необычное место, но очень классное, когда к нему привыкнешь. Я с удовольствием свожу тебя в город, если хочешь.

– Спасибо. – Он все еще держал ее ладонь, и это было приятно. – Но надо соблюдать комендантский час.

Ганс опять рассмеялся.

– Насчет Шольцев не беспокойся. Фрау Шольц считает, что все держит под контролем, но она не знает и половины того, что здесь творится.

Он подмигнул, открыл перед Оливией дверь – и она внезапно оказалась в общей комнате, полной молодежи. Кто-то болтал в небольшом кухонном уголке, кто-то валялся на креслах-мешках, кто-то толпился вокруг стола для пинг-понга в дальнем конце.

– Вот как мы здесь живем, – сказал Ганс. – Тренируемся до упаду, но и отдыхать умеем. Жить в свое удовольствие, понимаешь?

– Понимаю! – обрадованно согласилась Оливия.

– А то, чего родители не знают, – добавил он небрежно, будто в сторону, – обычно никому не вредит.

Комментарий был брошен будто между прочим, чтобы она почувствовала себя свободнее, но эффект оказался обратным. Перед мысленным взором Оливии всплыло искаженное лицо Эстер, когда та рассказывала о пропавшей дочери. Они не знали, где Пиппа, а теперь и Оливия исчезла из их дома – пусть и по веским причинам. Впервые ей пришло в голову, что Эстер и Филипп могли решить, будто она просто убегает от секрета, которым с ней наконец поделились.

«Ну, они тоже от него убегали», – упрямо подумала она, но это не принесло облегчения. Мысли о последнем, мучительном ужине снова закружились в голове.

«Она больше не хочет быть членом нашей семьи?» – всплыл в памяти голос Мордехая.

Все было наоборот. Оливии хотелось остаться – и заслужить свое место. Она пожала плечами, стараясь отогнать тревогу. Быстрее, выше, сильнее – неплохие слова, но силы она всегда черпала в семье. И теперь ей оставалось только надеяться, что переезд в Берлин не оборвет эту связь окончательно.

Глава девятая

Среда, 31 маяКирстен

– Ты сшила их сама? Это же так сложно!

Кирстен посмотрела вниз, на свои брючки три четверти, над которыми трудилась много часов, а потом опять на Дитера.

– Не особенно. Просто нужно терпение.

Дитер покачал головой.

– Тут нет никакого «просто», Кирстен. Мама однажды заставила меня пришить пуговицу к рубашке, когда я ее оторвал, лазая по деревьям, так я даже нитку не сумел вдеть в иголку. Я думаю, ты очень талантливая.