Равк

Котопахи отпустил, помешавшего его четким планам человека, и тот рухнул вдоль стены. Он уткнулся грудью в торчащие колени, а длинные руки от резкого удара оземь выскочили из карманов, и вопросительно раскрыв ладони, смотрели на Равка. Его глаза налились кровью, каждый сосуд прорисовывался четкими извилистыми красными нитями, а мизерные зрачки, которые игнорировали темноту переулка, практически полностью закрытого от солнечного света, полностью раскрывали зеленую радужку глаз. Равк наклонился, поднял раскрытую ладонь из застойной воды, скопившейся под домом, и сделал на ней тонкий разрез металлической планкетой, на которой в отраженном свете ясно проблеснула вся надпись «Zilli». Редко тот, кто покупал дорогие фирменные вещи терялся в промышленном районе города Рарктума-Север, однако, не чистые на руку богачи, находили в нем особый шарм и терпкие нотки послевкусия, поэтому их появление здесь давно никого не удивляло. Котопахи являлся одним из таких толстосумов и знал здесь каждый закоулок, но никогда не запоминал ежедневно мелькающую перед ним кучу разношерстных лиц.

Дрожь не отпускала его руки, только что наполненные невероятной силой. Разрезанная латеральная подкожная вена выплевывала небольшими порциями жидкую темно-бурую кровь. Опьяняющий запах залез в широко раздутые ноздри и Котопахи забыл про свое обещание не убивать. Он прижал кровоточащую руку к широко разинутому рту. Сотрясающиеся губы размазывали убегающие от него героиновые капли.

Оставлять в таком виде убитого мужчину, посмевшего, как ему казалось, пойти против него, было крайне глупо, к тому же Котопахи был весь испачкан его кровью. Он попытался стереть тыльной стороной ладони успевшую подсохнуть кровь с подбородка, которая начинала неприятно стягивать кожу. После того как он протер лицо, он не мог видеть, где еще оставались кровяные потеки, а мог только ощущать кончиками пальцев ее липкую консистенцию.

Внезапно Котопахи ясно увидел очевидный выход из ситуации, заложником которой он невольно оказался, но времени было слишком мало, и в любой момент кто-нибудь мог проходить мимо. Он перетащил скрюченное тело, которое второпях бросил под мусорным баком с мраморно-потресканой зеленой краской. Сверху краска выцвела, а снизу была очень темной. Котопахи нашел осколок разбитой бутылки и вложил его в резиновую руку нападающего – мужчины с аллеи. В такую ситуацию легко было поверить, вот только травмы, которые имелись у него, никак не мог нанести этот дохленький тип. Вряд ли он вообще мог причинить кому-нибудь хоть какой-нибудь вред. Котопахи был противен сам себе и хотел кричать во все горло от злости, переполняющей его. Как мог он поднять руку на это беззащитное существо, которое до сих пор смотрело на него глазами полными ужаса. Застывшее лицо более ничего не выражало, только огромные болезненные глазища по-прежнему следили за ним. Котопахи отвернулся, но лицо не исчезло, оно преследовало его даже через закрытые веки.

Одно интересное обстоятельство никак не выходило у него из головы. Котопахи обратил на это внимание, когда скрупулезно воссоздавал последствия драки между мужчинами. Шеи обоих мужчин покрывали обширные кровоподтеки, но они не были причиной их смерти, а частью мучительной расправы перед ней, и он знал, кто их убил и как.

Когда все было обставлено как надо, Котопахи нехотя пошел в сторону дома. Возвращаясь домой он знал, что его ждет самая милая девушка и знал, что она не поверит любым его оправданиям, когда увидит запачканную кровью одежду. Ее редкие прикосновения выворачивают наизнанку, заставляют кожу пылать, а сердце колотиться как у бешеного пса, готовое вырваться из тесной груди, если она того пожелает. Беспрекословно. Преданно. Он знал, что сегодня она не примет его объятий.

Шаркая ногами, которые с каждым шагом поднимать было все сложнее из-за испорченного настроения, Котопахи прошел мимо канализационного люка, равномерно выпускающего тонкие струйки пара из вентиляционных отверстий, и вышел на пустую парковку. Большинство автомобилей находилось на подземной парковке, занимающей минус первый и второй этажи. Недалеко от въезда стояло несколько гостевых джипов, владельцы которых просто поленились ставить свои надежные отполированные машины внутрь.

Этна заваривала чай и ждала его. Тягостное ожидание ее страшно раздражало и одновременно утомляло. Она разлила горячий индийский чай по кружкам и поставила их на стол друг против друга, а сама уселась на деревянный подоконник, и все также продолжала ждать. Время шло медленно, минутная стрелка, казалось, стоит на месте.

Вдруг в замочной скважине раздался неуверенный скрежет металлического ключа. Стальное дребезжание поворотных механизмов длилось дольше обычного. Чтобы дверь открылась, ключ сделал два полных оборота против часовой стрелки.

В высоком дверном проеме появился раздраженный Котопахи. Из-под маленькой шапки-бини торчали плотно прижатые уши. Он скинул шапочку с головы и бросил на пол. Белые перья взметнулись вверх и снова упали на его высокий лоб. Эти убеленные сединами волосы, не имеющие окраса, изрядно проредили всю левую сторону его головы. Плотные ряды черно-каштановой шевелюры почти везде покрывал серебристый налет, благородный металл не успел коснуться только затылочной части головы. Короткие сзади, но длинные спереди, его волосы напоминали оперение старой перепелки.

– Ты снова этим занимаешься, – в холодном раздумье заключила Этна, как только увидела Котопахи. Сложно было не заметить, что его подбородок, шея и светлый шерстяной воротник дубленки были испачканы плотными коричневыми разводами.

Слова, которые комом встали в ее горле будто бы пролетели сквозь него. Котопахи всем своим отрешенным видом показывал, что сказанное для него ничего не значит. Но сердце его сжалось. Острое лезвие языка оставило на нем глубокие кровоточащие раны. Он быстро проскочил через гостиную и обрушился на диван, вдавливая каждый килограмм в мягкую обивку. Удобно расположив ноги на сиденье, он запрокинул голову на перьевую подушку. Этна незамедлительно спрыгнула с широкого подоконника и подошла к нему. Она оперлась животом на высокую спинку дивана и наклонилась так близко, что Котопахи почувствовал ее дыхание, затем она провела пальцем по его гладкой щеке, там, где остались следы высохшей крови. Котопахи отвел ее тонкую нежную руку в сторону, не давая к нему прикоснуться дольше, чем он мог выдержать. Закрываясь от нее, он скрестил руки и сделал вид, что крепко заснул.

Внимательно наблюдавшая за ним Этна развернулась, взяла одну из кружек, аккуратно расставленных на столе, и хотела было сделать глоток, но горячий пар обжег ее вздернутый нос, и она не нарочно чихнула. Обхватив стакан двумя руками, чтобы согреть их, Этна, хлопнув дверью, скрылась в соседней комнате. Котопахи слышал, как захлопнулась дверь и открыл глаза. Он так сильно хотел обнять расстроенную девушку, почувствовать на губах ее уставшую соленую кожу и вдохнуть кислый аромат ее пота.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ТИХАЯ НОЧЬ

Наступила глубокая тихая ночь. В полной тишине заскрипели плохо смазанные дверные петли. Окно в отворившейся комнате озарял приглушенный свет луны. Блеклые лучи тянулись через всю комнату, обнаруживая парящие в воздухе незримые пылинки. В дверях появился силуэт женского тела, освещенный со спины. Сквозь прозрачный шифон проглядывала упругая грудь. Каплевидные формы раздвигали его тонкие складки при каждом вздохе и исчезали внутри них при выдохе. Ноющие соски неприлично выдавались вперед под прозрачной материей. Ниже прилипшая ткань плавно спускалась по широким бедрам и, цепляясь за редкие торчащие волоски, ускользнувшие от бритвенного станка, струилась по длинной вытянутой ноге, свободно погружаясь в пол. Персиковый цвет ночного платья сливался с теплым оттенком кожи, казалось, ткань соскальзывая с нее, плавно растворялась в душном помещении, рассыпаясь на миллионы микрочастиц и создавая неуловимое взглядом сияние.

Она направилась к Котопахи, который до сих пор находился в состоянии притворного сна. Переступая с носка на пятку, как в замедленной киноленте, Этна мерно покачивала бедрами. Котопахи облокотился на руку, оттянув указательным пальцем кожу внешнего уголка глаза. Глаз расплылся и через узкую щелку мужчина видел достаточно четкую картинку со слегка смазанными краями, превращавшими явь в сказочный сон. Сквозь его короткие густые ресницы, которые бросали плотную тень на нижнее веко, Этна не могла заметить мелькающий зрачок, но по напряжению, витающему в воздухе, знала, что он смотрит.

Потеряв равновесие на долю секунды, Этна взметнула вверх подол эфирного платья и упала на диван. Встрепенувшись, как испуганная птица, Котопахи, готовый предотвратить падение хрупкой девушки, одним махом вскочил с продавленного сиденья дивана. Она ждала подобную искреннюю реакцию, а потом засмеялась громко и звонко, так, что в ушах зазвенели маленькие колокольчики. Недовольно покачав головой, Котопахи выразил простое недопонимание. Пожав плечами, он развел руки, вывернул нижнюю губу и нахмурил брови, давая себе немного времени, чтобы понять, что так и должно было быть.

Он умышленно сделал оборот вокруг себя, как делает маленькая собачка, чтобы удобно расположится на своей лежанке, и пока он неспешно разворачивался, выражение его лица изменилось. Из-за спины сначала показались лунообразные складки на щеке, а затем появилась легкая ассиметричная улыбка, дополненная напускным прищуром глаз. Когда он сел на угол дивана и мог вальяжно опереться не его спинку, не сводя глаз с будоражащего мысли объекта, он широко раздвинул ноги, так что яйца провалились вниз и расплылись по мягкому сиденью. Растянутая ткань белья сидела слишком свободно, чтобы удерживать их вес.

Этна поджала стройные ноги к груди, и смело закусила нижнюю губу, давая ей постепенно выскользнуть. Ее ножки попеременно взвились вверх, ступни проскользнули по габардиновым брюкам, заставляя непроизвольно сократиться выпирающие четырехглавые мышцы бедра. И вот она стала доминантой, сидела сверху него и бросала искусственно надменные взгляды в его сторону. У нее это плохо получалось, ее сердце прожигала невыносимая любовь к нему. Поэтому взгляд выходил скорее зовущим, чем грозным. Этна неторопливо приспустила прозрачный шифон с плеча, полностью оголяя его. Вместе с изящным плечиком, покрытым живыми родинками, выпали прелестные груди. Розовый ареол трепетал от стука влюбленного сердца. Она поцеловала свое плечо и хихикнула, только теперь очень нежно и тихо.

Поняв правила, а вернее, их отсутствие, Котопахи с размаху вцепился в торчащие белоснежные кудри. Он сильно потащил за волосы вниз и уронил возвышающееся над ним хрупкое создание на мягкие модули дивана. Этна оказалась зажатой между сильными руками мужчины и ложем, вокруг которого весь вечер развивалась драма.

Лицом к лицу, соединенные в двух точках максимума – сократовскими лбами и кончиками носов, они вдыхали углекислый газ, освобождаемый двумя парами легких. В это мгновенье существовали только он и она. Губы сомкнулись в долгожданном поцелуе. Языки переплелись, переплелись руки и ноги. Котопахи продолжал вдавливать Этну в поролоновую обивку, расставив локти по бокам и тесно зажимая внутри ее плечи, показывая свое превосходство. Грубая ладонь опустилась на молочную грудь. Две возвышенные сопки, покрытые розовым снежным покровом, затвердели, а где-то внутри, под слоем кожи и жира пульсировала горячая магма. Котопахи постоянно идеализировал Этну и ее тело, считая себя ничтожеством. Напряженные соски щекотали крепкую мужскую ладонь, пока налитые груди то подымались, то опускались.

От наслаждения Этна прервала зрительный контакт. Девушка быстро нащупала ширинку, расстегнула ее и пустила тонкую кисть в штаны. Пробежав пальцами по всей длине толстого члена, она отметила удивительную бархатную структуру, которую раньше не замечала. Котопахи вздрогнул от неожиданного прохладного прикосновения. Этна узнавала его далеко не в первый раз, но с каждым разом все больше удивлялась, как этот болтающийся отросток набирает силу и вырастает в три раза. Она обхватила его широкое основание и потянула на себя, возвращаясь рукой в начало, не давая члену пока раскрыться в полной мере. Сама, не ожидая от себя такого, Этна сначала аккуратно пропустила между подушечками пальцев свисающую крайнюю плоть. По ощущениям она разминала тесто, а из-под пальцев выходили красивые завороты. Небрежно торчащая кожа постепенно спряталась за появившейся гладкой шляпкой гриба. Поверхность головки была чуть влажной и приятно теплой.

Расстегнутая ширинка больно шоркала сгиб запястья, а тонкие волоски, больше похожие на пушок, постоянно попадали между металлических зубцов и застревали там. Затем Этна протолкнула зажатую весом его тела руку дальше и нашла разнокалиберные яички, покрытые короткими щетинистыми ворсинками. Мохер, накрывающий два стальных яйца, был податливым и благодарным материалом в ее руках.

Этна сбросила ногу с дивана и коснулась носочком паркетных полов, открывая влажный вход.

Когда оппонент забылся сном, по-настоящему крепким и беззаботным, Этна просидела возле него еще около часа. Она увидела, что Котопахи искал во сне ее объятий, и успела ускользнуть от надвигающихся лап храпящего медведя. Ей хватило того внимания, которое она уделила ему, теперь же она хотела побыть одна.

Уединившись на крыше пятиэтажного кирпичного дома, она впала в мучительные раздумья. Печальный взгляд вдаль рождал такие же тягостные мысли. Неужели через все, что они прошли вместе, ничего не значило для него.

Огни города обрывались на востоке, за ними вырастала черная непроглядная стена могучих деревьев. Пропитанный смогом воздух висел только над грязным городом, заполняя собой прокуренные легкие обитателей и навевая оцепеняющую тоску. Там вдали, длинные, разросшиеся побеги плюща обвивали стволы старых вековых сосен, высушенных временем и опаленных ярким солнечным блеском, вырвавшимся из городского дыма. Каждую ночь туман опускался на пологий скат этой возвышенной местности, а под утро почти полностью рассеивался. Под тенью ороговевших сверху, но живых внутри деревьев-великанов белым матовым ковром расстилался туман. Медленно рассеиваясь над промозглой землей, он переставал душить загнивающую от высокой влажности пожухлую, слегка желтоватую траву, и лесные запахи становились невесомыми, а воздух опьяняюще чистым. Слегка дрожали клинообразные листья одинокого плюща под тяжестью капель свежей росы.

«Мифологически когда-то тонкое кружево переплетенных корней плюща искусным венком служило украшением музы поэзии – Талии. Невероятно обворожительная особа с веселым взглядом и по-настоящему детской откровенной улыбкой. Любовница богов и их слабость, муза или же просто сицилийская нимфа – это все воплощения одной героини, одной личности, одной судьбы», – так рассуждала Этна, возвращаясь к истокам своего имени, которое выбрала для нее мать.

Рассматривая репродукцию художника Жан-Марка Натье «Талия, муза комедии»1, распечатанную на маленькой фотокарточке, она никак не могла найти ни малейшего сходства с изображенной на ней девушкой.

Этна никогда не испытывала к себе симпатию и часто раздражалась, когда ей уделяли много внимания. Всю сознательную жизнь она старалась быть незаметной и просто растворялась в толпе. Этна с дрожью в коленях опустилась на холодную крышу, где-то под ногой прогнулось железо и леденящий грохот, обратно выгнутой железяки, вернул удар в ногу и осел где-то в глубине ее потерянной души. Кожа словно прозрачный пергамент нежно прикрывала наготу остро торчащих костей ее тела. Несмотря на всю худобу и угловатость линий, движения ее были необычайно плавными, хотя это не оберегало ее от многочисленных ударов и россыпи небольших синяков, равномерно распределенных по всему телу. Белая, высокая, стройная, она была слишком хрупкой для внешнего мира.

Выискивая сходство с портретом, который она держала в руках, Этна то и дело поправляла выбивающиеся пряди волос из белоснежной копны вьющихся завитков, и когда ей наскучило это занятие, она пустила помятую фотокарточку по ветру вдоль оживленных улиц города Рарктума-Север. Опустив взгляд вниз, пытаясь в последний раз примерить на себя образ, запечатленный на крошечной репродукции, Этна начала внимательно рассматривать красную точку на земле. Она поначалу не разглядела деталей, но что-то внутри нее вздрогнуло, предположение было самое худшее. Ей показалось, что предмет, погруженный в красную точку, двигался, а само пятно росло. На самом деле Этна не хотела понять, что происходит, она хотела убежать и нырнуть под плед, нагретый ее медведем, и забыться в надежном замке его рук. Но тут же представила, что там стоит он, такой родной, и делает мокрое дело. Ведь он вернулся в чьей-то крови и не объяснился. Она оцепенела, руки впились в ледяное ограждение, челюсти плотно сжались. Порой душевные переживания переполняли ее, не оставляя равнодушной, но Этна научилась путать жестокость мира со справедливостью.

В тот момент, еще одна темная точка, которая до этого времени не шевелилась, убежала прочь. Такой вывод сделала Этна, потому что фигура двигалась очень быстро. Она приняла произошедшее за должное и послушно вернулась к возлюбленному, завернувшись под его боком в клетчатый плед.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ЗА ЗАКРЫТЫМИ ДВЕРЬМИ

Этой ночью ей снились страшные сны, которые обнажали плотнозарубцованные белесые шрамы. После долгого безуспешного лечения от не выявленного заболевания Этна попала в жуткое место – государственную областную клиническую туберкулезную больницу, расположенную на улице Вавилова, в тринадцатом доме. Девушка подумала, что сразу в нескольких культурных развитиях часто доминирует тринадцатое число, и именно в дурных поверьях. У германских народов нет домов с номером тринадцать, в штате Индиана все чернявые коты Кляксы звенят золотыми бубенчиками в пятницу тринадцатого числа, не существует ни одного гоночного болида выступающим под тринадцатым номером. Так или иначе, Этне предстояло пробыть в тринадцатом доме какое-то время.

Три месяца она ходила с диагнозом воспаление легких, ее осматривали доктора разных специализаций, и пульмонолог, и торакальный хирург, и фтизиатр. Переход с одних антибиотиков «Сультасин», на другие «Меропенем», более сильные, пока Этна не начала исходить кровавым кашлем, не давал положительного результата. Тогда она и оказалась в убогих полузабытых палатах казенного дома, куда ее определил отец. Сам отец, как известно, был из рода врачей. Он был хирургом и притом отменным, часто вращался в кругу медицинской элиты, хотя и никогда не примыкал к этому кругу, презирая академиков, не имеющих практики. Великие умы приняли на себя смелость посоветовать омраченному несчастьем отцу обратиться в туберкулезный диспансер, и настояли лечить дочь, его плоть и кровь, именно там.

Прошло столько лет, около четырнадцати, что из памяти стерлись многие подробности, лица, преследовавшие Этну в больнице, стали расплывчатыми и далекими. Стены в больнице были покрыты толстым слоем крови и вывернутым содержимым желудка, а напуганная и истощенная девочка, могла передвигаться, только цепляясь за эти самые стенки, перебирая костлявыми пальцами, поломанную кафельную плитку. Она была похожа на приведение, настолько она была прозрачная и невесомая. Длинные белые волосы всегда были аккуратно уложены и выпрямлены, а сейчас они топорщились в разные стороны и напоминали сухую солому. Этна вспомнила, как она выглядела только потому, что увидела свое отражение в одном из кабинетов, размещенного в подвале здания, и оно ее сильно потрясло. Еще никогда она не была такой худой – скелет, натянувший кожу, которая вот-вот порвется об острые колени и локти. Коленки она, конечно, не могла видеть, так как все время ходила в длинных штанах, на которых от обилия материала собиралось много складок. Выглядело это немного странно, словно в штанах совсем не было ног. Только когда Этна шагала вперед, было видно, как острая коленная чашечка касается широкой штанины.

Этна часто мерзла, и поэтому помнила даже во сне, что захватила с собой в больницу кофту крупной вязки мышиного цвета, и редко ее снимала, так ей было намного уютнее в этой унылой больнице. Эта кофта, подаренная матерью, как часть воспоминаний потом долго пролежала в шкафу, пока, наконец, Этна не решилась ее сжечь. Она смотрела, как плавятся искусственные волокна без малейшего сожаления.

Сейчас она смотрела на свое тонкое отражение, без кофты, забытой в женской палате, которое могло исчезнуть, если бы она моргнула хоть раз. На самом деле она стояла так совсем недолго, пока из соседнего помещения, отгороженного гипсокартонной перегородкой, медсестра чеканно выкрикивала:

– Фамилия, инициалы, дата рождения, сколько полных лет, рост, вес.

В холодном поту Этна вскрикнула и вскочила, обнаружив себя на холодном паркете. Она осмотрелась. На полу возле нее все также лежал скомканный клетчатый плед, наполненный теплом тела Котопахи. Она прислонилась к нему спиной и полностью укуталась в свободную часть пледа, оставив только маленькую дырочку, чтобы свежий воздух дотягивался до ее дергающегося носа.

Палата с номером четыреста двадцать восемь. В палате пять одиноких существ женского пола с размазанными временем лицами. Все тощие как палки, различить их можно было, только по возрасту и манерам. Одна рыжая, с короткими обрубками вместо локонов, на вид ей можно было дать около сорока лет, простоватая и грубая женщина, пропитанная деревенским укладом жизни. Ее койка располагалась напротив. Слева лежала красивая девчушка с длинными иссиня-черными волосами, такого же возраста, как и Этна. Чуть дальше, возле окна, кровать занимала девушка немного старше их обеих, ее отличала прямолинейность и невероятная бодрость, цепляющая всех остальных жителей палаты, которая, ни коим образом, не могла соответствовать той подавляющей обстановке, где она находилась сейчас. У нее было смазливое личико, лощеность которому придавали высокие выпуклые щечки, и русые волосы. Двух девушек звали одинаково – две Мариам, и поступили они в туберкулезную больницу с разницей в один день, а рыжую звали Иволга.

В углу, возле второго окна, стоит отметить, что четыреста двадцать восьмая палата была довольно открытым солнечным местом, в те редкие ясные дни, иногда освещающие серый городской пейзаж, сидело темное пятно. Нет никаких воспоминаний, как выглядел пятый житель больничной комнаты. Представим, что там сидела тучная грустная дама, которая постоянно смотрела в окно и ни с кем не разговаривала.

В палату вошел человек в белом халате, туго перевязанном тряпичным поясом. Дверь распахнулась настежь, и дверная ручка с треском ударилась о стену.

– Я ваш лечащий врач. С некоторыми пациентками уже знаком, для остальных Адам Аддингтон. Позже загляну к вам с назначениями, располагайтесь и ни в коем случае не чувствуйте себя как дома, здесь вы пробудете очень долго.

Казалось, последние пожелание относилось к какому-то конкретному человеку, а слово «о-о-о-о-о-о-о-о-чень» было так растянуто во времени, что не могло не напугать бедных девушек. В этот день в больницу поступила Этна, которая впервые увидела бесцеремонно вломившегося доктора. Из-под плотно затянутого халата, у него выпирал упитанный животик, кожу на очищенном от щетины лице перекрывал толстый слой жира, выделенный из распаренных работой опустошенных пор. В противоположность высоким скулам, у циничного врача был несуразно маленький лоб.

Вечером того же дня, а может быть это был совсем другой вечер, воспоминания по-прежнему были нечеткими, в палату по обычаю, заглянул тот самый неприятный врач. Не обращая ни на кого внимание, он повелел черноволосой девушке сесть на железный край кровати, там, где старый продавленный матрац совсем истончился. Рядом с ее коленями был поставлен стул, на котором вальяжно разместился Адам. Он откинулся на спинку стула и тот затрещал, словно собирался развалиться на месте. Резко переключив внимание на Этну, словно в его голове что-то щелкнуло, он протяжно проговорил:

– Что тут у нас, посмотрим. Барр, Этна, восемнадцать лет. Диагноз при поступлении, значит, казеозная пневмония нижней доли правого легкого в фазе распада и обсеменения. Интересно, – заинтриговано прочел Адам запись на чистом листе. – Будем за вами пристально наблюдать.

Он с первого раза запомнил анамнез, с которым поступила Этна, и ему не обязательно было брать с собой ее историю болезни, поэтому вместо нее в его руках лежал пустой листок бумаги, первая попавшаяся бумага, схваченная им с рабочего стола в кабинете. Он не мог поверить своему везению. Адам развернулся к черноволосой Мариам и пристально посмотрел ей в глаза, как будто все, что он сказал, предназначалось ей, а не Этне, стоявшей в стороне. Все пять девушек, находящихся в комнате, переглянулись, и им тут же было велено покинуть помещение пока идет осмотр.

– А ты, с левого края от окна, останься, – строго приказал Адам, чтобы у девушки не возникло чувство свободы выбора, остальные пациентки медленно и неохотно вышли в коридор. Осмотр продолжался некоторое время, а после того, как одна из Мариам в слезах выбежала из палаты, ее подруги по несчастью бросились ее успокаивать. Этна держалась в стороне, эмпатия была ей не свойственна, поэтому она продолжала стоять возле закрытых дверей своей палаты. Поначалу, ей послышался легкий гул и показалось, что откуда-то выдувает воздух, она почувствовала открытой шеей его холодные потоки, но потом увидела щель между расшатанными дверьми палаты и заметила, что двери были не заперты. Аккуратно просунув в узкую щель четыре пальца, все кроме большого, она потянула на себя белое деревянное полотно. Дверь приотворилась, но не скрипнула.