Равк

Она помнила, как в некоторые дни ей приходилось преодолевать огромные расстояния с четвертого этажа здания до подвала. Так как больница была советской постройкой, основательной, лестничные пролеты были очень длинными, с большим количеством корявых ступеней разной высоты. Благодаря перилам, Этна не без труда, но все же добиралась до назначенного ей кабинета.

Она постоянно чувствовала себя одинокой и заброшенной как здание больницы, в телефонной трубке вызовы только от отца, с которым ей сложно было разговаривать. Она проходила сквозь этажи, но никого не видела, пациенты – в палатах, доктора – в ординаторской.

Несколько недель утомительного лечения не принесло никакого положительного результата. Никто не понимал, какая сила заставляет Этну выживать, и она сама этого не понимала. Она понимала только то, что с ней что-то не так, что она в неприятном понимании особенная.

Возвращаясь с очередной малиновой капельницы, Этна заверила медсестру, что чувствует себя хорошо и спешно направилась в свою палату. Стены коридора казались уже обычного. Сердце словно выросло в несколько раз до огромных размеров и, казалось, что в груди для него больше нет места. Его неравномерное сокращение постепенно замедлялось. Грудина, которая пыталась удержать выросшее махровое сердце становилась мягкой и эластичной, пока не растянулась настолько, что смогла дотянуться до пола. Белый шум заволок глаза, и короткая боль от удара о какую-то твердую поверхность пронзила все трясущееся исхудавшее тело.

Этна пришла в себя в подвале, и у нее не было сил ни кричать, ни звать на помощь, к тому же этого и не требовалось. Она смотрела своими уставшими померкшими глазами на огромную иглу, которую ей вкололи между ребрами, на жидкость, которую выдавливала резиновая заглушка шприца, приближаясь к той самой не пропорционально большой и ровной игле. Больше всего она хотела умереть в этот момент, когда уже было все равно, когда от нее ничего не осталось.

– У нее тяжелая анемия, потеряно более семидесяти процентов эритроцитов, и мы не видим другого выхода, сейчас остро стоит вопрос о переливании компонентов крови.

– Показания к переливанию – уровень гемоглобина ниже шестидесяти грамм на литр, насыщенность крови кислородом на отметке сорока процентов.

– Почему на это не обратили внимание, Адам, она белая как стена, – перекликались и рассуждали чьи-то далекие мягкие голоса.

– Временное окно возможностей для эффективной коррекции анемии данной пациентки закрывается, действуем немедленно, коллеги.

– Одной больше, одной меньше, – облокачиваясь на дверной косяк, зевал Аддингтон, вовремя успевший подойти для принятия очередного наскучившего ему профессионального решения.

Все вены на неподвижных руках Этны перемешались с прозрачными пластиковыми трубками. Ей была назначена гемотрансфузия. Трехсотмиллилитровые пакетики, наполненные вязкой субстанцией, свисали над бедными плечами непонимающей девушки как свеженарезанные куски отборного мяса, из которого еще сочилась теплая кровь. Пластиковые трубки постепенно наполнились и исчезли за разноцветными бабочками венозных катетеров.

После регистрации гемотрансфузии в медицинской карточке стационарного больного, и соответствующей отметки в журнале регистрации переливаний крови, пациентка номер двадцать шесть сорок восемь была доставлена в палату номер четыреста двадцать восемь.

На ужин принесли молочную сосиску с гарниром из картофельного пюре, дополненного салатиком из квашенной капусты с морковью. Такая нежная и одновременно плотная, с ярким ароматом свинины сосиска никогда не касалась сухого, обезвоженного, постоянно горького с белым налетом языка Этны. Последние два дня вообще никакая еда не задерживалась в ее организме, даже простая вода имела привкус железа.

В течение следующих дней, проведенных на больничной койке, кровь брали утром и вечером, с улучшением показателей и определенной «живостью» пациентки, ей было разрешено вернуться домой. Крайне резко и негативно высказывался Аддингтон, который в течение месяца упорно и безуспешно выискивал микобактерии туберкулеза в слюне, полученной для анализа. Адам никогда не ошибался, и сейчас не мог ошибиться.

Вместо дежурного врача он остался в больнице на ночь, чтобы перепроверить все анализы, полученные в ходе лечения этой надоедливой девчонки. Она не выходила у него из головы. Не хватало крошечного пазла, затерявшегося в этой куче бумаг, которую много раз Адам переложил за эту ночь с одного края стола на другой, а может, этого пазла, там вовсе и не было. Оставалось проверить анализ крови, добытый медсестрой накануне, может он бы пролил свет на чудесное исцеление и даст необходимые недостающие сведения. Адам использовал все реагенты, доступные в биохимической лаборатории, добавляя к каждому ровно такое количество крови, сколько было необходимо для получения результата. Он жадно капал образцы на предметное стекло и проставлял нумерацию в разбросанном порядке – четыре, один, два, семь. В личной записной книжке появлялись соответствующие цифры. Хаос в мыслях часто приводил Аддингтона к стройному алгоритмическому порядку, и многое становилось понятным. Ничего. Ничего не обычного. Крови было слишком мало, она не дала никакого результата снова. Нужен был другой биоматериал.

Оставалось дождаться, когда новенький биохимический анализатор «Mindray» выплюнет из системы свои машинные результаты. Адам вернулся в ординаторскую и впал в глубокие раздумья. Последние полгода Аддингтон лечил Бориса Штейн-Завьялова, его симптомы были идентичными, однако пациент был намного здоровее и выносливее тощей девчонки. Он умер на операционном столе, истекая кровью внезапно разорвавшейся легочной артерии. Нельзя сказать, что Адам не пытался его спасти, но он был больше заинтересован болезнью, чем жизнью пациента.

Девятнадцатого февраля Этна получила на руки выписку, в которой значилось следующее:

«Данных за активный туберкулез в настоящее время нет».

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ЧЕТЫРНАДЦАТЬЮ ГОДАМИ ПОЗДНЕЕ

Скрипящее трение поврежденных стенок бронхов и бульканье клейкой мокроты, наполняющей некогда воздушное пространство распавшейся полости легкого, еще часто напоминали о тяжелых больничных буднях. В горле скопился слизистый ком, и Этна спешно выплюнула его на разбитый колесами тротуар. Прозрачно-желтые выделения повисли на языке, растягиваясь как жареный пармезан в итальянской лазанье, и почти касаясь земли, разорвались ровно посередине, повиснув длинной струей в воздухе. Остывшая, неприятно холодная слюна, попружинив, стала собираться кверху, быстро достигнув кончика бледного языка и вызывая рвотный рефлекс. Сдержав все внутри себя, Этна сплюнула второй раз и закрыла рот.

Утро выдалось прохладным и безмятежным. Расположившись на краю помятой лестничной ступени, девушка чувствовала, как на ветру колышется ткань свободных брюк и одновременно чувствовала оголенными снизу лодыжками, там, где штанины были слегка приподняты, собравшись неравномерными складками на бедрах, его холодные объятия. Но эти объятия были такими ненавязчивыми и приятными, и, если бы не здоровый рассудок, Этна вскоре бы сняла и это удушающее пальто, повисшее своей синтетической тяжестью на ее воздушных плечах. Она хотела глотнуть, впитать, стать частью этого свободного ветра, дышать полной грудью, до боли и головокружения.

Несмотря на слабость, она чувствовала себя хорошо и спокойно. Сизый голубь с широкой изумрудной шеей важно вышагивал по асфальту возле ног девушки, изредка тыкая вниз тупым зашарканным клювом, а потом перепрыгнул через невысокий бордюрчик и продолжил искать рассыпанные кем-то семена в потрепанной прошлогодней траве. Снег только успел растаять, и молодая трава еще пряталась под толстым слоем грязи и сырой земли. Проталины под крепкими деревьями рябины и стройными кустами сирени постепенно просыхали, становясь менее глубокими.

Проснувшиеся после затяжных холодов мелкие жучки и муравьи карабкались вверх по загрубевшей коре в поисках свежих набухающих почек, готовых вот-вот произвести на свет новые маленькие сочно-зеленые листочки. На небольшой кочке, в полметра высотой, возле дороги взвивались курчавые столбы березы. Она уже не была похожа на зимнего колючего ежика, припорошенного белым снегом, ветви плавно и нежно раскачивались на ветру.

На соседнем доме висела потухшая вывеска «ПРОДУКТЫ», хозяин магазина давно съехал оттуда и с тех пор помещение пустовало. Вывеска потускнела, равномерно покрывшись серым стойким налетом. Буква «Ы» пострадала больше всех других знаков, так как висела с подветренной стороны, часто освещаемой солнечными лучами, она выцвела и была еле различима на фоне остальных букв.

Каждое утро Этна выходила на улицу встречать рассвет, она не торопясь гуляла во дворе дома, а возвращаясь, еще долго сидела на низенькой лестнице возле самого подъезда, где каждую секунду ее возвращения ждал отец. Он чувствовал неоднозначные изменения в дочери, чувствовал ее потухшую душу и непримиримость с враждебным для нее миром. Те же изменения он видел и в своей возлюбленной, после смерти первенца. Три месяца в утробе матери зародили сильную эмоциональную связь между ними, женщиной и ее ребенком. Гера потухла, быстро, как спичка, и теперь ей все было безразлично, жизнь сводилась к существованию.

Когда солнце поднималось высоко над домами или просто становилось достаточно светло, Этна уходила домой, не давая себе возможности увидеть заспанные лица прохожих, которые постоянно куда-то спешили, такие живые и помятые недобрым утренним пробуждением.

Прошло четырнадцать лет. Белые длинные волосы превратились в бараньи завитки, они стали намного короче, но все такие же крепкие и блестящие – отражение сверкающей звездной пыли. Густые локоны ласково трепал ветерок, то поднимая их вертикально вверх, то опуская вниз, плотно прижимая кольца к спине. Собранный в длину плащ лежал на коленях, а в руках девушки дымилась кружка горячего какао. Она пила его маленькими глотками, так как не любила горячего и боялась обжечься. Наверху стакана успевала застывать плотная молочная пенка, и Этна взболтнула по кругу картонный одноразовый стаканчик, поднимая со дна не растворившиеся крупинки сухой смеси. Вкус был довольно мерзкий, да еще и молочная пенка быстро присыхала к губам. Захотелось выплюнуть, но вместо этого Этна стала размешивать деревянной палочкой, предусмотрительно взятой в кофейне, всплывшие песчинки, а затем и вовсе поставила стаканчик рядом с собой, чтобы дать напитку немного остыть.

Совсем рядом, едва не задев расположившуюся на лестнице Этну, длинной шалью, выкрашенною в гудронный оттенок, проплыла толстая женщина. Она была в длинной юбке, и ног ее совсем не было видно из-под нее. Этна немного отодвинулась назад, освобождая солидной даме место для прохода, чтобы она наверняка не смогла задеть ее своим многослойным одеянием.

Сочные лучи ослепительного солнца скользнули по девушке, и жирный блик со лба переместился на правую сторону лица, равномерно освещая скулы и точеный курносый носик. Этна поморщилась, слишком ярко светило солнце, так что даже в глазах проступили слезы, а поднять голову и посмотреть наверх и вовсе было невозможно. С одной стороны, это ей даже нравилось, ведь прохожим сложно было бы посмотреть на нее в ответ, да и вообще куда-либо, разве что не под ноги. И в этот момент ее нога соскользнула и ударила прямо по стаканчику. Неплотно прижатая крышечка сразу же отскочила, и жидкое какао побежало вниз по ступенькам. Мимо проходил высокий мужчина, он окинул произошедшее беглым взглядом, и, не выразив никаких эмоций, поднял разлитый стаканчик с земли и донес его до ближайшей урны. Щеки Этны покрылись розовым румяным соком, но, похоже, мужчина этого не заметил. Этна подумала, что ей было бы неловко теперь встретиться с ним взглядом, потому что, скорее всего, она прочла бы в его отражении осуждение. Как замечательно, что сегодня выдался такой солнечный день!

Девушка продолжала сидеть рядом с пролитым напитком, он быстро впитывался и уходил под толстые бетонные параллелепипеды, затекал в каменные щели, пока не остался лишь влажный след. Мужчина, заставивший Этну покраснеть, был уже далеко, твердой походкой проникая сквозь остановленные временем автомобильные ряды. С самого утра пробка быстро собиралась от начала до конца периферийной улицы и скрывалась на повороте за перекрестком. Его торчащая голова, выпрыгивала между невысокими автомобилями, крепко сидя на широких плечах, которые ловко несли громоздкое и сильное тело уверенно вперед, пока оно не стало маленькой черной точкой.

Неприятно цокая и цепляя широкими каблуками бетонное покрытие, внимание Этны отвлекла молодая особа. Она шла, погрузившись в обширное электронное пространство маленького черного коробка, и часто меняя направление движения, постоянно натыкалась на препятствия на своем пути. Наконец, она подняла свои темно-миндальные глаза и плюхнулась на переднее сидение подъехавшего к ней «Тойота Королла». Мимолетно поцеловав водителя, она начала активно жестикулировать и что-то объяснять. Широко раскрывая рот, во время разговора, девушка позволяла обнаружить на ее пухлых щеках глубокие ямочки. Кожа была естественной, с небольшими красновато-розовыми высыпаниями, но этот недостаток придавал девушке еще больше природного обаяния и невинности. Из отдаляющейся машины послышался громкий, но особенно мягкий и приятный хохот.

Следующий восход ничем не отличался от предыдущего. Было все также ясно, а весенние солнечные лучи пронзительно жгли не успевшее подрумяниться лицо. Прозрачная чистая кожа Этны понемножку покрывалась бесноватыми веснушками.

В сторону девушки скорым шагом приближался прохожий, который беспрестанно что-то нажимал в области ушей, ближе к хрящикам, и когда он приблизился на достаточное расстояние, Этна увидела на нем костные наушники. По-видимому, он переключал на них какие-то кнопки, может кнопку вызова, может регуляторы громкости. Он был одет в отличительную ярко-красную шапку-бини, которая была настолько мала, что даже не закрывала уши и не мешала владельцу заниматься своим делом. Светлая, по всей вероятности, сотканная из толстого прочного льна длинная накидка скрывала большую часть ног мужчины под своим подолом, но постоянно распахивалась на ветру, подобно плохо завязанному халату.

На левом виске у мужчины был впалый шрам. Пунцовая полоска уродливой отметиной прошлого растягивалась на два сантиметра. Наполненные болезненностью и истощенностью суфы расплывались объемными водянистыми полусферами, оттягивая кожу век вниз и придавая ей землянистый оттенок. Нос был мясистый, но не как у старого армянина, половину жизни проведшего на свежем воздухе родных краев, опыленного взбитым щебнем, отскакивающим из-под копыт молодых жеребцов и опаленного южной солнечной каймой. Толстые носовые хрящи имели обтекаемую грушевидную форму и придавали внешности мягкое и теплое выражение. Однако, сложно было спорить, что это было красивое лицо. Если бы не мелкие недостатки, которые придавали лицу живость и своеобразную отличительность, оно бы полностью отождествляло мертвые скульптурные «давидовы» черты. Когда мужчина повернулся, Этна узнала сильную шею и крупную спину, превратившиеся вчера в маленькое пятнышко на горизонте ржавеющей техники.

Девятнадцатого мая на Рарктума-Север опустился привычный пасмурный день, аномально ясная погода растворилась в затянутом сером небе. Из-за угла неожиданно выскочила красная шапка и стала очень быстро приближаться, а в шаге от девушки шапка, также быстро исчезла в тусклом небытии, как и появилась.

Спустя некоторое время Этна снова заприметила красный шлейф вокруг себя, но была настолько погружена в собственные размышления об истории своего заболевания, что кроме яркого цветного пятна, медленно превращающегося в длинную запрещающую полоску, не обратила ни на что свое внимание. Через дорогу, за старым высоким деревом, покрытым корявой, в некоторых местах облупившейся, корой вновь появилась красная голова. Эту шапку невозможно было перепутать с любой другой такой же красной шапкой, цвет – «вырви глаз», да и сидит она на человеке, осмелившемся ее надеть, как-то очень неестественно и глупо. Маленькая детская шапочка скрывала густо усеянную волосами макушку взрослого мужчины с устрашающим шрамом на виске. Этот мужчина на противоположной стороне улицы просто стоял и смотрел в ответ на девушку. Этна мельком пыталась разглядеть странного типа, который, по странному стечению обстоятельств, постоянно находится где-то рядом. Только она успевает о нем позабыть, как он снова возникает в своей дурацкой красной шапочке с выразительно добрым и каким-то преданным взглядом, и смотрит он всегда на нее.

Двадцатое мая наступило гораздо быстрее, чем того хотела и ожидала Этна. Дни были одинаковыми, неразличимыми и сменяли друг друга, как заедающая мелодия, возвратившаяся на прежние проигранные царапины винилового диска. Этна знала каждую отметину, придающую мелодии однообразный треск, каждую тонкую щелочку, заполненную со временем частичками грязи и потом сальных рук, переворачивающих пластинку изо дня в день. Серо, сыро. Назойливость посетителя в красной шапке напугала Этну, и в этот день она решила оставаться дома и разглядывать привычный ей и наскучивший пейзаж из окна. Сегодня мало кто проходил по сырым улицам, а тот, кто был вынужден совершить пешую прогулку, прятался под черными, голубыми, красными, лавандовыми зонтами.

Возле дома кто-то под красным зонтом остановился завязать длинные шнурки, и для большего удобства и доступа к ботинку, поставил одну ногу на лестничную ступеньку, ведущую в подъезд. Мимо проскочила черная блестящая материя, натянутая на длинные золотые спицы. Зонт сильно раскачивался из стороны в сторону, словно тому, кто находился под ним, тяжело было его удерживать. К вечеру, пропитанный мелким непрекращающимся дождем асфальт просох, и на лестнице Этна заметила какое-то темное пятнышко, которое раньше вовсе не замечала, а ведь она давно облюбовала это место и провела там уйму времени.

Она спустилась вниз и увидела надпись, которой раньше, определенно и почти наверняка не было, она была в этом полностью уверенна. На бетонной поверхности, черным маркером была красиво выведена надпись: «Скучаю по тебе». В душе девушка хотела верить, что это послание оставлено для нее, но она была одинокой и ненужной. Часы, проведенные на этой самой лестнице, убеждали ее в этом. Она давно позабыла звук вызова на телефоне, не знала соседей по лестничной площадке, каждый день, а то и несколько раз в день, проходящих мимо нее по этим самым ступенькам, и не желающих даже изломанно скривить губы в натянутой ради приличия улыбке.

Полуночная духота заползла в полураспахнутые створки окон. Тяжелый воздух мешал Этне заснуть, по вспотевшему телу щекотливо скатывались крупные соленые капли пота, оставляя на застиранном потускневшем постельном белье темные разводы под коленями, спиной, подмышками. Разводы были и под шеей, в затылочной части головы, там, где густые белесые кудри, от долгого беспокойного шорканья о наволочку, к утру превратились в огромный не расчесывающийся шерстяной валенок.

На крыльце сиротливо сидел мужчина. Вблизи его спина казалась громадной, покатые плечи были опущены вниз. Он упирался локтями на колени и крепко сжимал в руках симпатичную кружку, оберегая, словно ее кто-нибудь намеревался отобрать у него. Когда щелкнула железная дверца подъезда, он немного повернулся всем корпусом. Его глаза на миг просияли, и он дал девушке знак расположиться рядом с ним. Этна давно была заинтригована тайным посетителем и легко себя выдала, беспрекословно подчинившись его незначительной просьбе.

– Принес тебе кофе, кажется, его аромат знаком тут каждому дворовому псу, ошивающемуся неподалеку.

– Я обычно пью какао, – только и нашлась, что ответить Этна.

– Я не ценитель.

– Не люблю карамель, – Этна обозначила новый факт, немного смутивший незнакомого посетителя, так как он был уверен в обратном.

– Но я всякий раз ощущал его приторный запах в твоем стаканчике, – вопросительно взглянул мужчина.

– Такой мне готовила мама, пока нас не бросила, – более равнодушно, чем хотела, ответила девушка.

– Котопахи.

– Этна.

– Я приду завтра.

Безмолвно допив кофейный напиток, мужчина встал и снова растворился в толчеи пластиковых автомобилей с железными моторами и бьющимися кровавыми сердцами внутри.

Ватные плотные облака не были похожими ни на одну форму, которую могла себе представить Этна. Пластиковые шарики таяли, поддаваясь весеннему теплу, и быстро меняли свое обличие, не успевая превратиться ни в щенка, ни в мышонка. Наблюдая за плывущими облаками, девушка была полностью сосредоточена на предстоящей встрече. Сперва, мысли, кружащиеся где-то возле ее головы, казались Этне приятными, а продолжение неожиданного знакомства обещало быть дружественным. В течение дня Этна начала подмечать, что все более часто размышляет об этом. Думы стали навязчивыми. Пчелиный рой мыслей разрастался и увеличивался в геометрической прогрессии. Горячий чай, который она так любила заваривать в перерывах между повседневными делами, только на мгновение подавлял жужжание кусачих насекомых. Повернешься, и где-нибудь над мочкой уха снова жужжит маленькая, надоедливая, потерявшаяся пчелка. Конечно, девушка не могла не думать о том, что надо хорошо выглядеть, хорошо пахнуть, думать о том, как говорить и что говорить, вернее, она даже подбирала какие именно слова говорить. Ей необходимо было спрятать глубоко внутри себя ту разбитую личность, оставшуюся на больничной койке, изображать кого угодно, только не себя.

«Не так! Все будет не так!» – Взмолилась Этна сама себе. Она будет собой, со всей болью и злобой. Ожидание перерастало в нервное напряжение, но тот странный тип не пришел. Этна была раздосадована, но нисколько не удивлена. Это так обыкновенно – говорить пустое.

Из абсолютной темноты плавно подкрался вороной «Мерседес». Тусклый фонарь возле дороги осветил его угасающей лампой и пару раз чинно моргнул, с каждым разом становясь все более блеклым. Старенький «Мерседес-Бенц», предположительно девяностого года выпуска, отключил галогенные фары и замер под призрачным светом фонаря. В проеме автомобильной двери сначала показалось одно широкое плечо, за ним последовало второе, но уже не так ловко. Явно было, что мужчине неудобно выбираться из своего средства передвижения. Когда он вылезал, то грубо ударился спиной об автомобильную стойку. За ним, с некоторым запозданием щелкнул ремень безопасности и плотно скрутился на свое место, будто желая напоследок нанести еще один удар. Котопахи проявил некоторую озабоченность, ощупывая бугорок на спине, которым задел машину. Посмотрев наверх, где предположительно жила Этна, он уловил едва видимое движение прозрачных штор. Значит, за окном кто-то стоял и наблюдал за его приездом из своего не сильно затаенного укрытия.

Скрип тяжелой железной двери наглухо разрезал давящую тишину приближающейся ночи, из подъезда вышла высокая блондинка и стала осматриваться по сторонам, пока в ее лазурно-небесных глазах не отразился стоический образ мужчины в темноте. В ее голове промелькнуло, что он довольно хорош собой и высокий, но не более того. Сделав чуть уловимый встречный поклон, Котопахи неумело указал девушке вперед рукой, чтобы она проследовала к занятому им парковочному карману. Передние кожаные сидения автомобиля кротко продавились под горячей мякотью погрузившихся в них ягодиц. «Мерседес» тронулся с места, наполняя сумеречную тишину приятным раскатистым шорохом отъезжающих шин.

Они мчались по пустынным улицам, захватывая по пути всех зеленых мерцающих человечков. Иногда, зеленый растворялся в прекрасных канонических оттенках багрового, рассеиваемого задними фонарями впереди остановившегося автомобиля и слепящим запрещающим сигналом светофора. Котопахи окинул соседку хватким взглядом, но этого было мало, чтобы по-настоящему увидеть ее красоту и живость. Он хотел пропустить сквозь подушечки своих загрубевших пальцев ее тонкую кожу, лепить как скульптор форму ее лицевого скелета, плавно соскальзывая с каждого выразительного места, выводя крупные кости сверху вниз, обрисовывая высокие скулы и ровные уголки нижней челюсти, нажимая на каждую ямочку и утопая в податливых складках губ.

Красные бабочки, проникая через ветровое стекло, невесомо опустились на вьющиеся светлые локоны, мимолетно касаясь кончиками эфирных крыльев высокого лба, они вспорхнули и растворились. Порой, Котопахи скандально предпочитал красный цвет во всем, не чувствуя меры – у него был единственный карминовый костюм и киноварно-красные стены в спальне. Поэтому контраст, созданный отражением сигнальных бликов, так точно напоминающих расписных шелковистых насекомых, показался ему особо восхитительным.

Оставленный на голых городских центральных улицах бумажный сор, подхваченный воздушным вихрем от стремящихся вперед разогретых бархатных шин, взвивался вверх, и, кружась, медленно опускался вниз. Скомканные крупные листы с жирной печатной прописью, как сухостой перекати поле, были выброшены ветром на обочину. Свободной ладонью Котопахи накрыл безжизненно застывшие хрустальные пальчики девушки, отчего ее руки стали еще более деревянными и неподвижными. Он осторожно разминал пальцы в своей крупной теплой ладони и почувствовал, что кожа становилась влажной. Котопахи решил избегать заезда на тесные дворовые территории, чтобы еще больше не напугать свою спутницу, предпочитая им просторное шоссе.