Равк

Тонкий разрез на коже был заметен не сразу, он составлял всего три миллиметра. Однако ранение было глубокое. Из разорванных краев кожи продолжала струиться горячая кровь. Просачиваясь сквозь хлопковое полотно белой рубашки, она прочно въедалась в ее волокна сплошным багровым пятном. Накрахмаленный воротник рубашки стал мокрым и бесформенным. На нем скапливались излишки крови, которые соединялись в самом низком месте отвисшего воротника. Крупные капли под тяжестью своего веса отрывались от ткани и разбивались о твердую поверхность асфальта.

Побледневший мужчина почувствовал, что вскоре потеряет сознание. Он сделал шаг, и каблук предательски соскользнул по мясистой жиже, затекшей под задний край подошвы. Голова с пронзительным треском вонзилась в землю. Так ломается шейка сгоревшей спички, небрежно брошенной на стол, а черная остывшая головешка, поглотившая весь жар пламени, рассыпается на множество тлеющих угольков. Рядом с трепещущими брызгами, подхваченными ледяными вихрями ветра и размазанными где-то там, в стороне на мокрой дороге, в луже собственной крови лежал господин Бэбкок.

Это преступление было громким, не таким как в Сосновом бору. Нападение было совершено на крупного дельца, и можно сказать, без зазрения совести, любимца города. Господин Бэбкок был честным человеком и выполнял свою работу надлежащим образом, и выполнял ее всегда в срок. Он остановился посреди улицы, чтобы посмотреть ход начавшегося строительства.

Департаментом города было принято решение под его начальством демонтировать разрушенную часть здания театра, и возвести новый фасад. Чтобы театр приобрел современный вид, Бэбкок с командой закупили все необходимые строительные материалы, и сей же час приступили к выполнению возложенной на них задачи. Укрепив свое финансовое состояние, и теперь не беспокоясь ни о чем, он мог полностью погрузиться даже в самые незначительные детали рабочего процесса.

Он стоял, вдыхая свежий воздух улицы, и смотрел, как одинокий рабочий бродил в полутьме по строительным лесам, изучая горельеф старинной постройки семидесятых годов девятнадцатого века. Иногда худощавая фигура в оранжевой каске исчезала за зеленой строительной фасадной сеткой, оставляя Бэбкока в полном одиночестве. Время было позднее и улицы города опустели.

Вмятина в проломленной черепушке погрузилась в разлившееся под ней холодное пунцовое озеро. Всюду была кровь. Она растекалась по дороге, затекая в каждую не заметную плоскую трещинку или же в неглубокую ямку. Ровная гладь, которая продолжала ползти по сырому асфальту, теряла свой насыщенный смоленной оттенок и становилась похожей на гляссаж из спелой вишни.

Из-под пальцев потерпевшего вытекали извилистые красные нити, которые медленно наполняли дорожную колею. Эльдар Бэбкок явственно ощущал, как часть его затылка покрывает уже остывшая кровь. Он повернул голову, и плотная загустевшая кровяная масса отстала от его густой шевелюры крупными слипшимися кусками и отвалилась вниз, вновь погружаясь в блестящий битум. Намокшие угольно-черные пряди волос казались лакированными. Такими же темными были его глаза. Зрачки, превратившиеся в глубокие черные дыры, замерли в неподвижности.

«Должно быть это мой ангел-хранитель», – слова застыли на обмякших губах, которыми несчастный уже не в силах был пошевелить. Ему почудилось, словно ангел пронзил поглощающую темноту ночи и предстал перед ним в сиянии освобождающего света.

Это была та же девушка, выбравшаяся на кровлю старой пятиэтажной кирпичной постройки, которую он видел пару мгновений назад. Ее упругие волосы переливались мерцающими бликами. Сейчас, на безликом овале ее лица он разглядел огненно-оранжевые глаза.

Ветхая рваная одежда покрывала старческое тело Харона. Его огненно-оранжевые зрачки проникали в блуждающую душу умершего и неминуемо притягивали к себе сквозь темную бурную реку Стикс.

Маленькая красная точка вытягивала жизнь из мужчины, постепенно наливаясь до размеров ягоды спелой красной смородины, пока не оторвалась от поверхности кожи. Последние капли изливались уже не так быстро. Вязкость, которую приобрела кровь, после нанесения рокового удара, долго не позволяла этой набухающей капле соединиться с пунцовым озером крови возле головы покойника.

Харон принял господина Бэбкока в свои крепкие объятия.

Обескровленное тело, пугающее своей неестественной белизной, опознали довольно быстро. Привычные добрые линии на оцепеневшем лице потерпевшего узнал тот самый работник, который незадолго до внезапного нападения прохаживался по неустойчивому деревянному настилу, проводя очередную бессонную ночную смену за бездельем.

С первыми лучами утреннего солнца, пронзившими небесную лазурь, золотая пыль озарила тающий горизонт. По предписанию медиков господин Бэбкок был доставлен в морг первой городской клинической больницы.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ НА БЕРЕЗОВОЙ АЛЛЕЕ

Березовая аллея разделяла на две ровные половины плотный поток испачканных машин бездыханного города. Эта аллея была усеяна высаженными вплотную молодыми стройными деревьями. За два десятилетия их корни настолько вгрызлись в утрамбованный грунт, что казалось, с их помощью деревья сами притягиваются друг к другу, оставляя между собой лишь тонкий просвет, а ветви разрослись так пышно, что теперь раскидистые кроны блаженных белых исполинов скрывали под своей тенью обширную часть дороги.

Поздним декабрьским днем выпала очередная порция снега. Снег летел непрерывными штрихами, не отличимый от пронизывающего дождя, разве что не прозрачный, как печальные слезы юных девственниц, а белый. Он падал разрушительной стеной, диагоналями в разных направлениях, попутно с ветровыми вихрями, и, благодаря скорости, которую он обретал вместе с ветром, больно колол открытые участки изнеженного лица, втыкался шершавыми льдинками в слезящиеся глаза, отвешивал миниатюрные оплеухи по раскрасневшимся щекам.

За пару часов множество снежинок окутали прозрачной фатой нежно-тоскливые березовые ветки. Изогнутые, а в некоторых местах даже надломленные, ветки клонились к земле, припорошенной колким снегом. Под ногами такой снег звонко хрустел, как битое стекло, и не было в нем никакого пушисто-воздушного шуршания.

Низкий сухонький пацаненок нерасторопно брел меж деревьев, огибая их, то с правой стороны, то с левой. Иногда, когда березы сильно близко примыкали к обледенелому бетонному ограждению, мальчик, ненароком соскальзывая с высокого бордюра резиновой пяткой, выскакивал на проезжую часть, но тут же возвращался на аллею. С каждым годом приход зимней поры казался восьмилетнему мальчишке все суровее, ему хватало и одного воспоминания, как дрожь насквозь пробирала его маленькие косточки. Он медленно волочил свои коротенькие ноги, согретые войлочными сапогами, и на ходу обламывал кончики заиндевевших веток. Ветки, заключенные в ледяные корочки, звонко растрескивались под его ловкими пальчиками.

Бросая гибкие прутики под ноги, мальчишка заковыристо поглядывал, с нарастающей лукавостью, на взъерошенных воробьев. Он осторожно зыркал лукавыми глазками на этих растрепанных птичек с медвежьим оперением, сидящих высоко на электрических проводах, по которым резвые троллейбусы уносили вдаль замерзших попутчиков. Нахохлив широкие грудки, птицы внимательно следили за мальчишкой и осторожно вздрагивали при каждом его движении. А затем, резко сбросив свою напыщенность, бесшумно взмахивали крылышками, слетали с провода вниз и без малейшей гордости искали засохшие хлебные крошки, пощипывая конусообразными кофейными клювиками отломленные мертвые ветки. Не замечая обмана, воробьи продолжали прыгать на месте, поочередно меняя подмерзающие лапки.

Заметив на себе неодобрительные взгляды, мальчишка, увлекшийся игрой с пернатыми, вытер волосатой варежкой соплю, вытекающую из ноздри, и, понурив голову, ступил на протоптанную тропинку.

Березовая аллея, длинной в шесть километров, за чертой города перерастала в хвойный лес. Подрост стремительно догонял своих высоких сородичей и обрамлял молодыми сочно-зелеными иголками старые величественные деревья – гигантские запашистые сосны.

Ленно развалившись на подоконнике пятиэтажного дома, не обращая никакого внимания на мельтешащих на улице птиц, жирный кот шершавым языком вылизывал мохнатые яйца. Порой он скрежетал клыками и выкусывал мешающий там кусок шерсти, а вместе со шкуркой избавлялся и от надоедливых блох. По углам навечно закованного в металлические прутья окна скопилась излишняя влага, потому что чугунные батареи сегодня работали на полную мощность. Закончив не скромное дело, кот выгнул спину и расправил когти, царапая ими пожелтевшую от времени пластмассу. Потирая своей шерстью вспотевшее стекло, он начал метаться из стороны в сторону и громко раскатисто мявкать.

Утром следующего дня, известный нам мальчишка по имени Галвин, шел окольными путями, заметив на тропинке, по которой обычно ходил на учебу, прикрытого смесью снега и грязи, особенно не приятного на вид человека. Пытаясь его не замечать, Галвин воткнул испуганный взгляд в землю. Хоть было и утро, свежее и румяное, но его ужасно пугала близость к этому человеку, так как вокруг не было ни души. Мальчишка следовал за своей устремленной вперед макушкой, словно ему приходилось ее догонять. Он бы непременно во что-нибудь врезался своим твердым лбом, выглядывающим из-под вязаной шапочки, если бы пролегающая под ним широкая тропинка не была такой прямой.

Когда статуя в виде синюшного окоченелого человека, наполненного смрадом и отвращением, исчезла, мальчик пожаловался об увиденном отцу. Он боялся, что тот человек сделает ему плохо, и отчего-то боялся рассказать все родному отцу, словно чувствуя свою причастность. В тот же день, кот, с безразличием, с которым всегда наблюдал за птицами, спрыгнул с заколдованного окна и исчез в темноте комнаты.

Двое мужчин в темно-синих меховых шапках из овчины и морозостойких зимних куртках такого же цвета проследовали к жилому кирпичному дому, после долгого навязчивого телефонного разговора с отцом пострадавшего мальчика от аморального бездействия доблестной полиции, которая не позаботилась о том, чтобы убрать разлагающийся труп с улицы. Один, что был повыше, семенил позади старшего товарища в спортивных ботинках, мало напоминающих оригинальное обмундирование. Рост второго полицейского, от макушки до пяток, не превышал ста шестидесяти пяти сантиметров, что по меркам горделивого мужчины, каким он и являлся, считалось оскорбительной шуткой природы. Поэтому он предпочитал и всегда выбирал сапоги с толстой подошвой, которые не только делали его значительно выше, но и придавали ему вид грозного солдата, стойко несущего службу. Его звали Полом, в полиции он работал больше двадцати лет, и такой опыт наложил свой отпечаток. Свои обязанности он чаще всего выполнял с холодным равнодушием, и устало опущенными бровями. Ничем не увлеченный, уставший от постылой работы, он и сейчас с недовольством смотрел на «живого» Элисдейра. Пол был чаем – забытым, мутным, горьким, с осевшим слоем печали на дне стакана, иногда баламутящей окрашенную воду.

В свою очередь, его новый напарник выделялся добродушным нравом и особой сердечностью. Часто он переживал без повода и не находил себе места, когда по долгу службы оказывался бесполезным. Его легко можно было найти в толпе по торчащей голове, словно ее положили поверх других таких же голов. Элисдейр – сок – свежевыжатый, яркий, насыщенный, с кусочками мякоти из радости и любопытства, равномерно распределенными в сочной жидкости.

Разговор отца испуганного мальчишки со старшим сержантом, которому не посчастливилось ответить на телефонный звонок, имел следующее содержание:

– Четвертый день, слушайте меня внимательно, четвертый день мой мальчик со мной не разговаривает. Спрашиваю его, что случилось – он в молчанку играет. Только потом, возюкая маленькими ножками по половицам, как будто ему стыдно было признаться мне в чем-то, он и говорит, па, вижу дядьку, четвертый день, так и говорит мне, четвертый день. Вонючий такой, в сугробе прячется, а сугробы то маленькие пока, и его видно хорошо, – воодушевленно тараторил неизвестный на том конце провода, коим и пожелал оставаться в дальнейшем.

Мужчина, переходя на свинячий визг, продолжил отчитывать гнусные дифирамбы:

– Вы наставили там антивандальные лавочки, скажите зачем? На них ни летом, ни зимой не присесть, либо кожа расплавится, либо примерзнешь, так сказать, намертво. Что же это, получается, воспользоваться ими по назначению нельзя, ходи по Березовой аллее, да и смотри на эти вечные бетонные изваяния в виде длинных параллелепипедов. Зато правду там про вас пишут. Как работаете, то и пишут – красным по белому!

– Сэр, – выдержав многозначительную паузу, отвечала старший сержант Натали.

Назойливый собеседник, как муха, почувствовав запах разлагающегося дерьма, еще сильнее прилепился к сержанту. Смачно причмокнув, чтобы нарочито выделить свое возмущение, предела которому не было видно конца, болтливый собеседник перебил ее:

– Вот скажите мне, какие-нибудь действия предприняты?

– Мы сейчас занимаемся данным делом и отправили имеющиеся у нас в распоряжении свободные ресурсы, на проверку, – сдержано, если не равнодушно обозначила позицию правоохранительных органов Нэти, так ее ласково называли в участке, чтобы хоть немного разбавить классическую строгость ее характера.

– Отправили они, не вовремя вы отправили, так сказать, – передразнивал голос в трубке.

– Вам поговорить больше не с кем? – Рыкнула старший сержант, и бесстыдно закатила заостренные миндалевидные глаза, не позволяя себе эмоционально погрузиться в тревожное состояние говорящего с ней мужчины. Он, казалось, испытывал чувство неразделенной радости от того, что мог всячески ругать блюстителей порядка и оставаться при этом инкогнито, то есть по сути безнаказанным, ведь он выполнял свой гражданский долг, сообщая о необычайно неприятном инциденте, произошедшем на березовом постое, как и о необычайно неприятном человеке, с которым произошел этот инцидент.

Отец Галвина во время важного телефонного разговора, который едва не превратился в пространный монолог, мелодично щелкал пальцами в такт музыкальной какофонии, назойливо гремящей в его голове, и раскачивался на скрипящем стуле. Он излагал так рьяно, что не успевал глотать воздух. Нет, он не был сумасшедшим, просто слегка увлеченным.

– Хряяяяяяяк, – растянул брезгливый полицейский, – думаю, выпил и много, – предположил он, дергая отполированный замочек на молнии в желании спрятать мясистую шею от раздирающего холода.

– Подумай, мы подойдем, а он проснется и убежит, как оформлять тогда будем? – Предположил второй полицейский, пока они оба медленно исследовали аллею, заросшую березами.

В глазах начинало рябить от длинных узких черных чечевичек, беспорядочно разбросанных на слоистой коре деревьев. Никого не было. Полицейские не спешили с громкими выводами, пользуясь формулой – «нет тела – нет дела». В нескольких шагах от пятиэтажки, из которой открывался отличный обзор на место преступления, Элисдейр заметил на окне черные клочья шерсти, хаотично прилипшие к стеклу, и объявил своему коллеге:

– Аллергия!

– Да брось ты паниковать по каждому поводу. Не будем мы заходить, попросим кого-нибудь из жильцов выйти и рассказать нам о том, что случилось или не случилось, – недовольно усмирил его старший приятель и одарил жесткой улыбкой. Нижний ряд зубов был хорошо спрятан, тогда как верхняя губа оголила слоновьи резцы.

Элисдейр посмотрел на злобный оскал и повторил:

– Аллергия, у меня сильная аллергия.

На один шаг Пола, Элисдейру приходилось делать два меленьких шажка, чтобы не обгонять старшего по званию коллегу и не портить ему и без того хмурое настроение. Из подъезда, к которому направлялись стражи порядка, как уже стало ясно, с диаметрально-противоположными представлениями о мире, выскочила перезрелая особа с растрепанным кукишем на голове. Она вцепилась лицом в оторопевшие физиономии полицейских, не буквально, она лишь целиком приковала к себе их внимание, выскочив на пороге дома и остановив свои выпученные в неподвижности глазища в нескольких миллиметрах от остолбеневших напарников.

Опомнившись от внезапного появления женщины, Пол сделал шаг назад и начал разговор первым, считая образовавшуюся паузу слишком затянутой и неуместной. Женщина не шелохнулась, только самодельная кроличья варежка продолжала раскачиваться на скрученной резинке. Вторую варежку не было видно, должно быть она затерялась в объемном рукаве полушубка.

– Было получено сообщение, что в вашем округе творятся плохие дела, дети испуганы. Последнюю неделю местного мальчугана преследовал мужик какой-то, пока он спешил на занятия в школу. Говорит, как не идет, видит, вернее, видел, как под скамьей тот лежит и смотрит на него пристально своими матовыми глазами. Соседи не ведут себя как-то иначе, отчужденно или вызывающе грубо?

– Нет.

Тогда Элисдейр заглянул в защищенное решеткой окно, однако, с той стороны оказалось пусто.

– Кот.

– Что с котом? – Отозвался Пол.

– Вопит четвертые сутки, но знаете, что мне показалось странным? – Прокручивая назад воспоминания, призналась старуха. – Это все прекратилось так же, как и началось, внезапно. Теперь с Личи все в порядке. Я никак не могла, – продолжала она, – согнать кота с окна. Скину оттуда, а он снова лезет, будто там чем-то намазано вкусным. Больше я ничего не знаю, и ничего не видела. Был подозрительный мужчина, я его даже сразу и не заметила, когда кота сгоняла с насиженного места. Много тут сброда всякого ходит по вечерам, потом он, наверное, ушел. Как говорила раньше, не знаю ничего, не видела ничего, был, а сейчас нет. Я тороплюсь, до свидания! – Взвинченная немолодая женщина доброжелательно откланялась и убежала по срочным делам.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

РАЗМЫТЫЕ ГРАНИЦЫ

Обветренная красная голова повисла на припорошенной сверкающими шестигранниками бетонной лавке. Образовавшаяся наледь размокла под открытыми участками грубой, потрескавшейся, испещренной синяками и мелкими незначительными порезами кожи, тесно соприкасающейся с ней. Местами посиневшая кожа скрывала свежие и застарелые следы ушибов, расплывшихся зелеными акварельными подтеками.

Теплый пар выползал из-под окоченевшего бедолаги, распятого на голом бетоне скамьи, и расстилался возле него пушистыми полупрозрачными клубами. Затем, поднимаясь вверх, он рассеивался в перевернутом воздухе, который ближе к промерзшей земле был заметно холоднее.

Песчаный снег, из которого порой вырывался одинокий блеск чистой снежинки, окутал призрака на березовой аллее, погрузившись в свалявшиеся ворсинки его потертого двубортного пальто, явно снятого с чужого плеча. Затертые пуговицы были пришиты через одну, по-видимому, нитка, на которой держалась старая фурнитура, сгнила и порвалась.

Били лютые морозы. Вторая декада декабря никогда прежде не была такой холодной и гнетущей. Розовый отек на опухшем лице сменила нездоровая краснота, по отторгнутой ткани поползли белесые пятна. Застывшее каменное тело пролежало у изголовья безликой литой скамьи четверо суток.

На противоположной стороне вытоптанной тропы, в одиноком множестве, из-под снежного налета возвышалась такая же бетонная скамья-близнец. Съедая городской бюджет очередные художественные близнецы, разбросанные в тридцати метрах друг от друга, вырастали несколько раз в год, заполняя собой весь периметр аллеи, окруженный живой изгородью.

Нельзя было определенно сказать, что безмолвный мужчина полностью лежал на покрытом ледяной коркой асфальте. Он зацепился частью своего одеяния, вероятно, шарфом, попавшим в щель разбитого бетонного сооружения, заставив голову висеть высоко над землей. Его голова болталась на длинном шарфе так непринужденно, что даже крепкие каменные пальцы, ухватившиеся за эту черепушку, не смогли бы придать ей более естественное положение.

На плечо неподвижного мужчины упала кожаная перчатка. Под натуральными лоскутами из оленьей шкуры, невероятно тонкой выделки, прорисовывались выступающие сухожилья твердого запястья. На металлической планкете не ясно читалась первая буква, выползающая из-под рукава, то ли «G», то ли «Z». Сильная рука настойчиво тянула вверх, но мужчина не поддался и остался неподвижно сидеть, облокотившись на твердую лавку. Трещащее по швам пальто выскользнуло из железной хватки.

Стряхнув белые ледяные многогранники с плотного ворсистого воротника, Котопахи, возвышающийся над мертвым человеком, нащупал тугие пуговицы на дубленке и бегло вытолкнул их через узкие прорези. Когда дело было кончено, он одним скользящим движением расстегнул внутренний замок, тщательно натертый воском. Короткий резкий лязг рассек воздух.

Котопахи хотел было схватить осточертевшего мужика и волоком потащить его по снежной насыпи. Однако, такой маневр мог показаться слишком заметным и привлечь к себе ненужное внимание. Перехватившись рукой немного пониже, он сжал вялое предплечье, превращая свою руку в кулак. Широко расставив свои сухие и сильные ноги, так было намного удобнее, он по-приятельски закинул холодную руку, разлегшегося между сонных деревьев мужика, себе на шею. Раздувшаяся рука выглядела как сваренная ядовито-красная клешня краба. Ее разбарабанило настолько сильно, что казалось, она вот-вот лопнет. Но лопнуло где-то внутри, и из-под мужика вынырнул воздушный шарик, наполненный отвратительным тухлым запахом.

От напряжения и непрекращающегося потока навязчивых мыслей, на лбу Котопахи проступила жгучая вена. Она пульсировала под тонкой кожей на его черепе, создавая четкий ритмический рисунок, и словно, выдалбливала его мозг изнутри, не давая возможности остановиться. Чем быстрее он разберется с этим телом, тем быстрее пройдет его головная боль, размышлял Котопахи, используя вес своего тела как рычаг, чтобы поставить бедолагу на ноги. При каждом движении безвольное тело приобретало произвольные формы, позвоночник искривился и ушел в сторону так, что одна нога стала намного длиннее второй. Кости неестественно выпячивали под растекающейся кожей, хрящи и суставы стали жесткими, отчего конечности почти не сгибались, а узловатые пальцы крючками держали невидимые предметы.

Свободной кистью он импульсивно обхватил рассыпающееся тело сзади, вонзая цепкие пальцы в сломанные ребра, и его кисть утонула в складках потрепанного пальто. Мужчины поравнялись головами и в обнимку скрылись с Березовой аллеи. Один, чуть сгорбившись, прокладывал запутанную дорогу, второй, оставляя за собой непрерывный след, цеплял и соскребал неуправляемыми ногами разной длины свежий, только что выпавший снег.

Метель не стихала. С неба сыпались белые иголки и протыкали холодом новую дубленку Котопахи и потрепанное пальто его спутника. День растворился в непроглядной серой мгле.

Преодолев два квартала незамеченными, мужчины завернули в темный переулок. За углом дома озлобленный клоун, рожденный чьей-то больной фантазией, таращился на них с картины своими круглыми глазами и одобрительно обнажал гнилые зубы в скользкой улыбке. Проклятый создателем, он был выброшен на помойку и теперь из-под зеленого полторы тысячи литрового бака с кучей различных разлагающихся отходов, выглядывало его ужасное лицо.

– Кто ты такой? Что ты с ним сделал? – Из-за спины Котопахи раздался уверенный, грозный голос. – Этому мужчине нужна помощь, и, причем незамедлительно. Я узнаю его дырявое пальто, вызову скорую, может успеем его спасти.

Позади него стоял маленький человек в смешной шапке и с очень длинной шеей. Он тянулся вверх, вставая на цыпочки, чтобы разглядеть в полутьме лицо незнакомца. Руки он все время держал в карманах, чтобы не было видно, как он беспокойно чешет изгрызенными ногтями об их гладкий, но уже довольно потрепанный мешковатый подклад.

– Это тебе нужна помощь! – Сбросив с себя бесполезную ношу, которая только угрожала безопасности Котопахи и повышала вероятность того, что его обвинят в этом предумышленном убийстве, он схватил своими короткими толстыми пальцами вытянутую вверх шею и они сомкнулись за щуплой спиной. С приятной усталостью он перебирал шейные позвонки указательным и средним пальцами, поочередно надавливая ими на большой палец. Этот человек, раскрыв рот, вмиг превратился в открытую угрозу. С силой оттащив его к обветшалой стене дома, и прижав к сырому кирпичу, покрытому шевелящейся плесенью и стекающей слизью возле вспотевшей водосточной трубы, Котопахи начал неспешно поднимать его по стене, размазывая подстывшую грязь с кирпича.

Испуганная голова повисла в воздухе, и хилая шея стала казаться еще длиннее. Боязливый мужчина не мог нащупать под собой опоры, и когда ему перестало хватать воздуха, ноги сами пустились отплясывать адскую чечетку. Карябая поверхность склизкой стены, они то и дело цеплялись за выбитые углубления разбитой старой кирпичной кладки, под которой растекались радужные лужицы.