22 кофейных зёрнышка

– I really need to go home… (Мне правда нужно домой…)

– Just five minutes! Come on, don't be boring! (Всего пять минут! Ну же, не будь занудой!)

Я встала и пошла за ней. Потому что так проще. Потому что «нет» всё ещё было самым страшным словом в моём словаре.

Мы шли по узким улочкам. Лаура что-то рассказывала, смеялась. Я шла рядом и чувствовала себя разделённой надвое. Одна Анна улыбалась, кивала, делала вид, что слушает. Другая кричала внутри: «Мне нужна тишина. Мне нужно побыть одной».

Лаура обернулась:

– Let’s go to bar! Just one drink! (Пойдём в бар! Только по одной!)

«Нет», – сказала внутренняя Анна.

– I’m tired… (Я устала…) – сказала внешняя.

– Always tired! (Всегда уставшая) – Лаура закатила глаза.

Я почувствовала себя занудной старухой, которой всё в тягость. Хотя на самом деле я просто хотела домой, лечь, выключить телефон и ни с кем не разговаривать. Лауре нужен был другой человек, чтобы почувствовать себя реальной. Глядя на неё, моё раздражение сменилось состраданием, потому что она не была способна вынести долгую встречу с собой.

Дома я скинула сумку на пол, прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Телефон завибрировал. «Grazie for today! You are the best! Tomorrow caffè?» (Спасибо за сегодняшний день! Ты лучшая! Завтра кофе?) Я смотрела на сообщение и не знала, что чувствовать. Тепло? Раздражение? Вину за то, что раздражаюсь? Пальцы сами набрали: «Of course!» (конечно). Я отправила и сразу пожалела. Всегда «конечно». Всегда «да». Даже когда хочется сказать: «Нет, Лаура, не завтра. Не послезавтра. Мне нужно время. Мне нужна тишина. Мне нужно перестать быть удобной». Я бросила телефон на диван и достала блокнот. «Сегодня я снова предала себя. Предала, когда промолчала. Предала, когда согласилась. Предала, когда написала «конечно» вместо «мне нужен перерыв». Почему я так боюсь? Боюсь, что она обидится? Уйдёт? Скажет, что я плохая подруга? Но разве я хорошая подруга, если постоянно вру? Если говорю «да», когда думаю «нет»? Рука дрожала. На странице появилось мокрое пятно. Я вытерла глаза и дописала: «Я не знаю, какая я. Но знаю, какой НЕ хочу быть. Не хочу быть той, которая соглашается из страха. Не хочу быть удобной. Не хочу быть невидимой».

Я закрыла блокнот и посмотрела на телефон. На экране – непрочитанное сообщение от Лауры три сердечка. Как печать одобрения. «Хорошая девочка, Анна. Ты сказала то, что я хотела услышать».

Я встала и подошла к окну. Внизу трое стариков всё ещё сидели на стульях. Молча смотрели на улицу. Один курил. Второй дремал. Третий просто сидел.

Им не нужно было заполнять тишину. Им не нужно было быть интересными. Они просто были. Я завидовала им. Завидовала Лауре за её лёгкость. Презирала за её поверхностность. Жалела за её страх. И жалела себя за то, что не могу быть честной даже сама с собой.

Наутро я проснулась с ясной, прозрачной головой, будто за ночь внутри меня что-то расслоилось: чужие ожидания ушли на одну полку, мои желания – на другую. И между ними, наконец, появилась тонкая перегородка. Я заварила кофе и встала у окна. Улица просыпалась. Кто-то внизу перекрикивался с соседом через балкон. Где-то лаял пёс. Я подумала, что именно ради этого утра я и приехала сюда. Чтобы жить. Чтобы узнавать, кто я, когда никто не диктует, кем мне быть. Телефон молчал, Лаура не писала. И пусть эта тишина немного колола, в ней было больше свободы, чем обиды. Я поняла, что буду с ней общаться, но мне больше не нужно будет всё время стараться понравиться. Не нужно будет жертвовать своим покоем ради чужой яркости. Я снова открыла блокнот и рука сама вывела строчку: «Я имею право быть сложной и имею право быть собой». В этот момент я почувствовала, как внутри становится тихо. И в этой тишине жила осторожная вера, что я всё ещё учусь, но с каждым днём всё меньше прячу своё настоящее лицо. Когда я вышла на улицу, солнце ярко светило в глаза. Я зажмурилась и улыбнулась. Жрица внутри меня шептала:

– Ты знаешь всё, что нужно. Просто начни доверять.

Глава 3

Сегодня я проснулась рано. Свет падал и отражался в пыльных уголках, напоминая о том, что все привычные маршруты мыслей исчезли. В комнате было тихо. Тишина была похожа на вакуум, с одной-единственной мыслью: «Ну и что ты теперь будешь делать»? Каждая попытка придумать план мгновенно рушилась. В теле ощущалась странная тяжесть и одновременно лёгкость. Я встала и открыла окно. Во дворике на первом этаже уже пили кофе два соседа, пожилые сеньоры с лицами, словно высеченными из старого оливкового дерева. Один поднял глаза и кивнул мне, будто мы знакомы сто лет.

– Buongiorno, signorina! (Доброе утро, синьорина)

– Buongiorno… – сказала я.

 Я сварила кофе в турке, которую купила два дня назад. Пахло обжаренными зёрнами и чем-то почти настоящим. Усевшись за стол, я долго смотрела на кружку, как будто оттуда мог кто-то выйти и подсказать, как дальше жить. В Москве я всегда спешила. Там у меня был график, тревоги, списки дел. А здесь только пустота. От этой мысли по спине побежали мурашки. Я подняла голову, и впервые за много дней позволила себе признать, что мне очень страшно.

После второго кофе я всё же решила выйти. Сидеть в квартире и разглядывать трещины на плитке – занятие не самое продуктивное. Я надела своё обычное «универсальное» платье: серое, не мнущееся и не запоминающееся. Палермо дышал солнцем. У лавки с булками уже стояла очередь, в воздухе пахло корицей и жареными орехами. Я медленно шла вдоль витрин, чтобы хотя бы на пару часов отвлечься от ощущения пустоты. Маленький магазин одежды, который я обычно обходила стороной, казался мне слишком нарядным, «не про меня». Но сегодня я остановилась. Витрина была выложена тканями в приглушённых оливковых и пудровых оттенках. Среди них висело простое, цвета персика, платье. Никаких ярких деталей, только мягкая складка по подолу и тонкий пояс. От платья веяло чем-то очень спокойным и радостным. Я сделала полшага ближе.

– Нет, ну зачем тебе это? Ты же приехала сюда с одним чемоданом и планом экономить. Ты не та женщина, которая покупает себе такие платья.

Я поймала своё отражение в стекле. Там стояла девушка с усталыми глазами и бледной кожей. Девушка, которая всю жизнь ждала разрешения быть красивой. В груди что-то кольнуло. Я отошла от витрины и пошла дальше, но с каждым шагом платье всё отчётливее стояло у меня перед глазами.

Дойдя до конца улицы, я повернула обратно. Шла медленно, как будто что-то удерживало меня за плечи. На подходе к витрине сердце застучало чаще.

– Ты правда пойдёшь туда? Ты ведь никогда так не делаешь. Это нерационально.

Я остановилась. Платье по-прежнему висело там, в мягком свете, как будто знало, что я всё равно вернусь. Я глубоко вдохнула и толкнула дверь. Внутри пахло едва слышными духами. Магазин был маленьким, всего пара стоек с вещами и столик с украшениями ручной работы. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти с чёрными короткими волосами и очень спокойным лицом.

В своём воображении я стояла в примерочной, но на самом деле я так и не сделала этот шаг. Не решилась даже попросить снять платье с витрины. Я стояла, осторожно касаясь пальцами ткани, будто так могла примерить его хоть краешком души. Платье казалось абсолютно чужим. Слишком лёгким, слишком красивым, одним словом, не для таких, как я.

Внутри кто-то скептически фыркнул:

– Ты серьёзно? Ты переехала в другую страну, чтобы разориться на какой-то тряпке? Это глупо.

Я отошла, и моё сердце сжалось. В горле встал ком, который я знала очень давно, из того времени, когда мне объяснили, что женственность опасна. Что красота – это слабость и я должна быть практичной. Я ещё раз посмотрела на платье. Оно висело там, чуть колышась от вентилятора, как будто ждало, что я всё же решусь. Но я только сильнее сжала ремешок своей сумки и отвернулась. Нет. Не сегодня. Не время.

Колокольчик над дверью звякнул ещё раз, и я обернулась. В магазин вошла женщина неопределённого возраста, как хорошее вино или любимая книга без даты издания. На ней было простое чёрное платье, но оно сидело так, будто было создано исключительно для того, чтобы подчёркивать её присутствие, а не фигуру. Высокая, с чуть серебряными прядями в тёмных волосах, она двигалась медленно, словно пространство должно было подстроиться под неё, а не наоборот. Это была не та красота, которая старается понравиться. Это была красота, которая разрешила себе быть. Она огляделась, легко кивнула продавщице и сразу направилась к стойке с самыми яркими платьями. Без суеты сняла одно, второе, третье.

– Это слишком, – пробормотала я себе под нос.

Женщина, услышав, обернулась и улыбнулась.

– Слишком – это мой любимый размер, – сказала она спокойно. – Всё остальное обычно бывает маловато.

– Простите, – сказала я, – вы… очень красиво это сказали.

– Я знаю, – без тени кокетства ответила она и протянула руку. – Меня зовут Виола.

– Анна, – сказала я.

Виола посмотрела на меня внимательно, будто заглядывая чуть глубже, чем принято между незнакомыми людьми. Она взяла охапку платьев и направилась к примерочной, обернувшись на ходу:

– Если хочешь, потом пойдём выпьем кофе. Такие встречи редко бывают случайными.

И она исчезла за занавеской, оставив после себя ощущение, как будто в моей жизни только что открылось окно, чтобы внутрь вошёл воздух. Из примерочной Виолы доносился негромкий шорох ткани. Занавеска отъехала, и Виола вышла в платье цвета тёмного изумруда. Оно бережно обнимало её фигуру, как будто знало, что перед ним женщина, с которой нужно обращаться уважительно.

– Ну как? – спросила она, смотрясь в зеркало.

– Вам… очень идёт, – сказала я, и это прозвучало честнее, чем все комплименты, которые я когда-либо говорила.

– Я знаю, – снова сказала Виола, но теперь мягче. – Но знаешь, так было не всегда.

Она посмотрела на меня через отражение, и этот взгляд вдруг стал тяжелее, как у людей, которые помнят свои прежние версии.

– Когда-то я заходила в такие магазины, как ты сейчас, – продолжила она, медленно поправляя бретельку. – Стояла и думала: «Это не для меня. Мне бы что-нибудь незаметное, чтобы не привлекать внимания. Чтобы не раздражать». Я была идеальной серой мышью. Даже слишком хорошей в этом.

Я почувствовала, как внутри что-то болезненно отозвалось.

– И что изменилось? – спросила я тихо.

Виола пожала плечами.

– Я устала быть маленькой. Устала жить так, будто моя задача никому не мешать своим существованием.

Она сняла платье и аккуратно повесила его обратно.

– Ты знаешь, – сказала она, – самое странное не в том, что мы не любим себя. Самое странное, что нас этому очень хорошо научили.

Я молчала. В голове всплывали знакомые фразы: «будь скромнее», «не высовывайся», «кому ты такая нужна».

Виола взяла ещё одно светлое, почти молочное платье.

– Это я возьму, – сказала она. – А ты?

Я посмотрела на своё персиковое платье. На своё отражение. На женщину напротив, которая когда-то была такой же сомневающейся и зажатой.

– Я ещё думаю, – сказала я.

Виола усмехнулась.

– Конечно, думаешь. Мы же с тобой умные девочки. Только, – она наклонилась ко мне и сказала почти шёпотом, с лёгкой усмешкой, – иногда думать – это просто красиво названное «бояться».

И в этот момент мне вдруг стало ясно, что эта женщина появилась здесь не случайно. Она была как живая версия того, кем я могла бы стать, если перестану бояться.

Виола вошла в кафе тихо, почти скользя по полу, но её присутствие ощущалось сразу: лёгкая осанка, аккуратный поворот головы, взгляд, который одновременно наблюдает и оценивает. Мы сидели в маленьком кафе за углом, где столики стоят так близко друг к другу, что чужая жизнь невольно становится частью твоей. Пахло кофе и апельсиновой цедрой.

– Я всегда любила такие кафе, – сказала она, – здесь никто не притворяется. Все просто живут.

Она заказала эспрессо и воду.

– Ты ведь думаешь, что я такой родилась? – спросила Виола, помешивая кофе. – Вот эта уверенная женщина, которая без колебаний примеряет яркие платья и не извиняется за своё присутствие?

Я пожала плечами.

– Кажется, что да. Что есть такие люди… из другого теста.

Виола почти грустно усмехнулась.

– Я была классическим гадким утёнком. Худая, сутулая, с вечно опущенными глазами. Я умела быть незаметной так, что могла растворяться в комнате. И знаешь, что самое обидное?

– Что? – спросила я.

– Мне это нравилось. Потому что быть невидимкой безопасно. Когда на тебя не смотрят, тебя не могут отвергнуть.

Она говорила спокойно, и каждое слово как будто попадало в заранее приготовленные места внутри меня.

– Я долго думала, что женственность – это что-то опасное, – продолжила Виола. – Что если я стану красивой, меня обязательно ранят. Используют. Осудят. Или что ещё хуже, полюбят не меня, а образ.

Она пристально посмотрела на меня, пытаясь разглядеть не лицо, а внутренний пейзаж. Я почувствовала, как у меня сжались пальцы на чашке.

– И что вы сделали? – спросила я.

– Я перестала ждать разрешения. Сначала было очень неловко. Я училась смотреть на себя не глазами других, а своими.

Она улыбнулась.

– Лебедем я стала не потому, что выросли крылья. А потому что перестала прятать шею.

– У вас очень… точные метафоры, – сказала я.

– Это профессиональная деформация бывших серых мышей, – подмигнула она. – Мы долго сидим в тени и много думаем.

Мы замолчали. За соседним столиком кто-то спорил о жизни, бариста звякал чашками, а я почувствовала, что мне не хочется никуда бежать. Мне хотелось остаться в этом разговоре, в этой новой возможности быть собой. Виола была человеком, чья внешняя лёгкость и уверенность скрывают целый внутренний мир борьбы и переживаний. На первый взгляд это женщина, которая умеет жить красиво и легко, словно сама жизнь ей улыбается. Но под этой поверхностью кроется прошлое, полное обид, сомнений и серых лет. Её лицо, мягкое, но с острыми чертами выражало одновременно и зрелость, и лёгкую печаль. В глазах стояла глубокая ясность и тихая строгость, как у человека, который видел свои слабости и научился превращать их в силу. Её уверенность была не наградой, а результатом долгой внутренней работы, а каждая улыбка проявлением глубокой внутренней свободы, которая не требует подтверждения извне. Она одновременно загадка и наставница, мягкая и строгая, прекрасная и реальная, с тенью прошлого, которое она уже научилась любить.

Виола наклонила голову, посмотрела на меня и сказала:

– Давай сделаем маленькую вещь. Это не магия, а просто разговор с собой. Попробуй.

Она положила руки на колени, закрыла глаза и глубоко вдохнула.

– Сначала, – объяснила она, – представь себя пятнадцатилетней. Ту, которая боялась хотеть и пряталась, чтобы быть «правильной». Позволь ей сесть рядом и тихо скажи: «Я вижу тебя».

Я закрыла глаза и ощутила странную тяжесть на плечах, тяжесть всех «нельзя» и «не положено». Постепенно с каждым вдохом, эта тяжесть начала смещаться вниз, словно мягкий песок.

– Теперь вспомни, – продолжала Виола, – то платье, которое ты так хотела. Почувствуй ткань на коже, запах нового, лёгкость. Представь, что оно твоя свобода. Смотри на себя глазами, которые любят.

– И последний шаг, – сказала Виола. – Подними плечи. Почувствуй шею и скажи: «Я имею право быть красивой, мягкой и сильной».

Я тихо повторила слова и почувствовала, как будто давно закрытая дверца, наконец распахнулась.

– Видишь? – улыбнулась она, открывая глаза. – Это не платье делает тебя лебедем. Это внимание к себе. К своим желаниям. К своим маленьким радостям.

Мы вышли из кафе уже в сумерках. Палермо в этот час выглядел будто, наконец, позволял себе быть не выспавшимся, немного растрёпанным и от этого особенно живым. Виола шла рядом, легко, без суеты, как человек, который давно никуда не торопится, потому что уже пришёл.

На следующее утро я проснулась без будильника. Сделала кофе и села за стол на кухне. Сквозь окно доносились звуки жизни, в которой меня пока не было: внизу кричал мальчик, уронивший мяч, кто-то громко разговаривал по телефону, сосед на балконе поливал свои растения и напевал под нос. А я сидела и думала: «Что я вообще здесь делаю?» У меня не было плана, как жить. Не было даже смелости признаться, что я уехала не «начинать новую жизнь», а просто убежала. И вот теперь, когда никто меня не тормошил, я впервые столкнулась лицом к лицу с пустотой. Это была очень честная пустота. В ней не было ничего, кроме меня само́й.

Я посмотрела на свои руки, тонкие запястья, которых я всегда стеснялась. В этом свете я казалась себе какой-то особенно незащищённой. И всё же где-то глубоко шевельнулось странное: «Может, эта пустота и есть шанс»?

Чтобы хоть чем-то занять руки, я начала уборку. Протирала полки с таким рвением, будто пыль была причиной всех моих страхов. Переставила книги по цветам, перемыла чашки, аккуратно сложила свои три свитера – один чёрный, два серых. Наблюдая за этим унылым рядом, я подумала: «Я же сама себя когда-то превратила в человека без цвета».

В комнате пахло средством для мытья пола с лимоном, и я открыла настежь окно. В лицо сразу ударил жаркий воздух. Откуда-то снизу пахло свежей выпечкой. Я села на край кровати и позволила себе задать вопрос: «А если бы мне можно было всё? Если бы я могла выбирать не из страха, не из экономии, не из вины… А просто потому, что хочу»? Ответ пришёл очень быстро: «Я бы купила то платье». Я даже рассмеялась от абсурдности этой мысли. В моей семье такие поступки считались верхом легкомыслия.

– Зачем? Ты что, королева? – сказала бы мама.

– Это деньги на чёрный день! – сказала бы бабушка.

И всё же внутри оставалась крошечная искра, что может, я правда имею право на что-то красивое?

Вечером я надела своё унылое серое платье и вышла. На улице светило золотое, мягкое солнце, будто город хотел загладить мою утреннюю тоску. Я медленно шла и смотрела по сторонам, как турист, который разглядывает жизнь через стекло. Смотрела на фасады домов с потемневшими ставнями, на верёвки с бельём, на собак, лениво дремавших у порогов. Все эти сцены казались мне декорацией чужой жизни, в которую я так пока и не вписалась. Когда я снова подошла к тому самому магазину, сердце тихо кольнуло. Платье висело на том же месте. Витрина отражала меня с растрёпанными волосами, в безликом сером платье, с этим моим усталым, но уже чуть более живым взглядом.

– Ты ведь даже не знаешь, куда его наденешь, – пробормотала я себе под нос.

– И что? – ответила я же, чуть громче, чем собиралась.

Я прижала ладонь к холодному стеклу и вдруг услышала внутри голос мамы, такой чёткий, как будто она стояла рядом.

– Зачем тебе эти глупости? Платье – это пустая трата. Купи себе что-то практичное. Ты опять хочешь выглядеть как кукла? Лучше отложи деньги. В жизни всё непредсказуемо.

В детстве я слышала эти фразы так часто, что они проросли в меня, как сорняки. Сначала я с ними спорила, а потом просто согласилась. Было проще стать «разумной», «скромной», «удобной». Я вспомнила, как в пятнадцать лет копила карманные деньги на летнее платье в мелкий цветочек с тонкими лямками, которое увидела в журнале. Когда я всё-таки купила его и пришла домой, мама даже не взглянула.

– Ты что, собираешься в нём по улицам шататься? У тебя вообще голова есть?

Тогда я молча убрала его в шкаф, так и не надев, а потом подарила соседской девочке. Сейчас, глядя в витрину, я вдруг поняла, что во мне всё ещё живёт та пятнадцатилетняя девочка. Она стояла внутри меня, чуть ссутулившись, и всё ещё спрашивала:

– Можно мне хоть раз что-то просто потому, что мне хочется?

Грудь сдавило, и слёзы подступили к глазам. Я быстро их смахнула, чтобы никто не заметил. Вокруг всё было так буднично: люди куда-то спешили, звякали велосипеды, где-то лаяла собака. А я стояла в этом шуме, и мне казалось, что если сейчас уйду, то снова предам ту девочку, которая так и не позволила себе быть красивой. Я глубоко вдохнула и сказала себе почти шёпотом:

– Ты взрослая. Ты имеешь право выбирать, даже если никто не одобрит.

От этого шёпота мне стало немного легче. Я стояла так ещё, наверное, минуту. Эта минута показалась длиннее всех месяцев подготовки к переезду. Внутри шёл настоящий бой:

– Ты не можешь позволять себе роскошь.

– Это не роскошь. Это маленькая радость.

Я сделала шаг. Дверь открылась с тихим звоном колокольчика. В комнате царила мягкая полутень, и я ощутила странное ощущение, как будто переступила невидимую черту. Продавщица узнала меня и приветливо улыбнулась.

– Buonasera, signora (добрый вечер, синьора), – тихо прозвучало в полутьме.

Я кивнула в ответ.

– Buonasera.

Я показала на платье.

– Posso… provarlo? (Я могу примерить)

– Certо (конечно), – сказала она и так легко сняла его с вешалки.

Я прошла в примерочную. Занавеска плотно закрылась, и мир снаружи исчез. Я осталась один на один со своими страхами и с этим платьем. Сняв своё серое, бесформенное платье, я повесила его на крючок. Потом надела новое, и ткань мягко скользнула по коже. Я стояла и смотрела на своё отражение не мигая. В этом зеркале не было привычной женщины, которая всё время извиняется за себя. Не было серого фона. Не было того вечного взгляда «я просто мимо проходила, не обращайте на меня внимания». В зеркале стояла кто-то новая, спокойная, как будто всё напряжение последних лет спало с плеч. Я вспомнила все свои детские желания, которые так и не сбылись. Все моменты, когда я отказывалась от красивого, потому что «не положено», «не практично», «слишком дорого для тебя». Себя пятнадцатилетнюю с тем платьем в мелкий цветочек, которое так и не надела. И вдруг мне стало так горько за эту девочку. За то, что никто не сказал ей: «ты можешь». Что никто не поддержал её хрупкие желания. Я поняла, что во мне не было прежнего сопротивления, возможно, это заслуга вчерашнего знакомства с Виолой.

– Я возьму его, – сказала я себе почти шёпотом.

 Когда я вышла из примерочной, продавщица встретила меня всё той же спокойной улыбкой.

– Molto bello (Очень красиво), – сказала она мягко.

– Sì… – я кивнула и добавила тихо: – Lo prendo. (Я возьму)

Она не стала спрашивать, уверена ли я, и аккуратно сложила платье в бумажный пакет. Расплачиваясь картой, я старалась не смотреть на сумму. Деньги на экране мелькнули и исчезли, но внутри осталось странное, почти детское чувство, что я сделала что-то важное.

Когда я вышла на улицу, солнце уже садилось. Я шла так осторожно, будто несла в руках что-то хрупкое, что может разбиться от любого резкого движения. Пакет в руке казался почти невесомым, но в нём лежало то, что весило больше, чем ткань. На улице всё казалось чуть ярче, свет фонарей был теплее, а воздух мягче. Люди обходили меня, торопясь домой, а я словно замедлила время.

В голове всё ещё звучали знакомые голоса:

– Зачем тебе это?

– Ты опять делаешь глупости.

– Будешь потом жалеть.

Но я больше не хотела им верить. Я слишком долго жила так, как будто любое моё желание нужно сначала согласовать с невидимой комиссией, спрашивать разрешения у прошлого, страхов и маминых взглядов.

Открыв дверь квартиры, я замерла на пороге. Вечерний свет падал в комнату под таким углом, что она выглядела такой уютной. Такой… моей. Хотя совсем недавно я думала, что это просто вре́менное укрытие. Накатила странная уверенность, что я могу быть хозяйкой своей жизни, даже если всё вокруг ещё не идеально. Даже если у меня пока одна пара нормальной обуви и неясное будущее.

 Я осторожно развернула пакет, ткань чуть шуршала. Взяв платье в руки, оно было такое лёгкое, что казалось, сейчас взмахнёт и улетит, я подняла его перед собой и вдруг, совсем по-детски, улыбнулась. С той самой чистой радостью, которую всегда прятала. Я привыкла бояться даже маленьких удовольствий, как будто они непременно обернутся наказанием. Как будто за каждое «хочу» нужно расплачиваться. Но сейчас никто не стоял за моей спиной с укоризненным взглядом. Никто не говорил «ты опять делаешь глупости». Никто не отбирал мою радость. Я положила платье на стул, отошла на пару шагов и посмотрела. Вечерний свет ложился на него мягко, почти торжественно. Где-то внутри всё ещё дрожал голос тревоги: «Зря ты… Неразумно»… Но он звучал уже тише. И другой голос, тот самый, маленький, робкий уже говорил громче: «Посмотри, как это красиво. Ты имеешь право на красоту просто так».

Повесив платье на вешалку так бережно, будто оно могло обидеться от неосторожного жеста, я подошла к кухонной полке и достала свой единственный красивый бокал. Тот самый, что всё время берегла «для особого случая». Смешно, как часто мы откладываем радость. Как будто она обязана приходить только в сопровождении каких-то грандиозных событий. Открыв бутылку вина, которую купила ещё в первую неделю, я налила немного и села у окна. За стеклом медленно угасал день. Палермо в этот час становился особенно мягким, будто город сам уставал от своей дневной суеты. Я смотрела, как в окнах напротив зажигается свет, как женщина на балконе поливает герань, а пожилой сосед выносит на улицу стул. И впервые я не чувствовала себя лишней, не чувствовала, что должна заслужить право на этот вечер. Я подняла бокал. Сначала за себя. Потом за девочку, что так долго боялась хотеть. А потом за женщину, которой я постепенно становлюсь.