22 кофейных зёрнышка

За окном кто-то смеялся, ветер играл с занавесками, я улыбнулась сама себе и поняла, что впереди новая глава. И это было так волнительно, что хотелось одновременно и плакать, и смеяться.

Глава 5

Проснулась я от ощущения, что что-то сломалось. Не как в детстве, когда у куклы отвалилась голова, и ты понимаешь, что теперь у тебя две игрушки вместо одной, а как будто внутри что-то щёлкнуло и выключилось. Я лежала в кровати с открытыми глазами и слушала, как кто-то внизу ругается по-итальянски, как звенят колокола церкви Санта-Мария-дель-Аммиральо и как тихо, почти незаметно потрескивает моя жизнь. Впервые я не хотела ничего исправлять в себе. Не хотела становиться лучше, стройнее, успешнее и ещё на чём там обычно настаивает внутренний контролёр с погонами. Хотелось просто… встать, и это было подозрительно.

«Или я выздоровела, или умерла», – подумала я и пошла на кухню проверять пульс через чашку кофе.

На кухне тосты подгорели, чашка треснула, окно запотело от сырости. За окном пальма качалась на ветру, сбрасывая сухие листья на мокрый асфальт. Раньше я бы ругала себя за невнимательность, за то, что даже не могу нормально поджарить тост, сейчас я просто выбросила угли в мусорку и налила кофе в треснутую чашку.

– Тосты горят значит, я что-то делаю, – пробормотала я вслух. – А чашка треснула на счастье.

Я села за стол, передо мной лежала красивая, почти девственная тетрадь. С прошлого раза в ней было всего три фразы:

 1. «Я уехала».

 2. «Пальма под окном».

 3. «Паника по утрам – это тоже традиция».

 Я открыла тетрадь на новой странице и добавила четвёртую: «А вдруг я в порядке?» Рука дрогнула, и буквы вышли кривыми. Эта фраза прозвучала страшнее, чем если бы я написала: «Я больше не хочу жить». Потому что если я не сломана, то и чинить нечего. А чем тогда заниматься? Кто я без этого вечного проекта под названием «Работа над собой». Я закрыла тетрадь и посмотрела в окно. Сосед на балконе напротив неспешно, как будто у него не было других дел, поливал герань из старой пластиковой бутылки. Вода стекала тонкой струйкой, герань кивала тяжёлыми красными головками, а сосед стоял в выцветшем халате и курил. В этом была какая-то простая, почти неприличная мудрость, которую я только начинала понимать: может, счастье – это когда ты можешь спокойно поливать цветы, не думая, правильно ли ты это делаешь.

Телефон завибрировал, пришло сообщение от мамы: «Ты там как? Уже нашла работу получше? Познакомилась с кем-нибудь?»

Пальцы сжались вокруг чашки, трещина под больши́м пальцем стала шире, ещё чуть-чуть и она треснет пополам. Дыхание застряло где-то между рёбрами. Старый рефлекс: оправдаться, объяснить, доказать, что я не зря трачу время. Я посмотрела на экран, потом на тетрадь и дальше взгляд переместился на соседа с геранью. Пальцы зависли над клавиатурой, но потом я просто выключила телефон и положила экраном вниз. Сердце колотилось, как будто я совершила первое за тридцать два года преступление. Сегодня я решила быть с собой, а не отчитываться перед комиссией по проверке правильности жизни.

Я сварила себе ещё кофе без пенки и молока, зато с горечью, как и положено честным чувствам, и села у окна. На коленях покоилась та же тетрадь. Перед глазами стояла влажная улица Палермо, где собака гонялась за голубем, а я за смыслом жизни. Я открыла тетрадь и написала: «Если я в порядке, почему же мне всё равно тревожно?» Ответ пришёл быстро в виде внутреннего голоса моей бабушки: «Потому что ты слишком много думаешь. А надо просто жить и вкусно кушать». Не удовлетворившись этой «мудростью поколений», я решила поговорить с собой уже как взрослый человек. Вопрос был простой: «Когда я вообще начала верить, что со мной что-то не так?» и в этот момент внутри словно открыли старый ящик и воспоминания посыпались одно за другим.

Первый класс. У всех есть ластики с блёстками, а у меня советская «резинка», которая стирала вместе с буквой половину тетради.

Десятый класс. Кабинет литературы. Я плачу над «Гранатовым браслетом», все смеются, и учительница сказала, что я слишком чувствительная и таким в жизни тяжело.

Университет. Психфак. Мы изучали неврозы, и я в каждом видела себя. Особенно в параграфе про тревожно-избегающий тип привязанности.

 Я усмехнулась, выходит, я годами таскала в себе диагнозы, которые сама же и поставила. Без врача и анализов просто взяла и поверила, что раз чувствую не как все, значит, это не правильно. Так и жила с книгами по самопомощи на полке, списком того, что надо исправить в голове и с ощущением в теле, будто я старый жигуль, которому каждое утро надо стучать по капоту, чтобы он завёлся.

Я решила поставить чайник и заварила мяту, потому что она пахла детством и бабушкиным огородом. Я чувствовала себя не просто человеком с разбитым сердцем, а почти гуру, который решил отпустить всё ненужное, попивая зелёное варево. Телефон лежал рядом в режиме полёта. Моя душа тоже находилась в режиме полёта, но с пересадками и задержкой. Рядом стояла простая свеча из супермаркета за 2 евро, я зажгла её и подумала: «А может, духовность – это не про смысл жизни, а про то, чтобы никто не трогал тебя до девяти утра?» За окном взвизгнул мопед и кто-то заорал: «Марчелло иди сюда, сволочь!» Потом хлопнула дверь, залаял пёс и снова наступила та самая южная тишина, пропитанная пылью и запахом жаренного. Я не медитировала и не искала знаков Вселенной в виде облаков, я просто сидела в тишине и вдруг поняла, что так тоже можно. Ко мне пришла, на мой взгляд, гениальная мысль, что если Иерофант – это тот, кто передаёт знание, то, может, я и есть себе Иерофант? Только слегка растрёпанный, в пижаме с катышками и кофейным следом на тетради. И я поняла, что это не просто утро, это инициация в жизнь, где я, наконец, доверяю себе. За окном снова пробили колокола, и голуби с карниза взлетели, наверх прочертив небо серыми штрихами. Я надела сандалии, взяла сумку и вышла на улицу в этот тёплый день, где меня никто не ждал.

Следующим утром я подумала, что если в начале новой жизни тебя никто не инициировал в шаманы – инициируй себя сама. Я заварила чашку ромашкового чая, потому что кофе вызывает у меня диалог с внутренним критиком на повышенных тонах, открыла тетрадь и написала сверху: «Мои утренние практики. Версия 0.1 не для перфекционистов». Я решила, что каждый день буду делать три вещи: не смотреть в телефон хотя бы полчаса после пробуждения, задавать себе один вопрос и пытаться найти на него нетоксичный ответ и ничего из этого не превращать в обязанность, потому что иначе мой внутренний контролёр снова вылезет и начнёт отчитывать за недостаточную глубину самопознания.

Первое утро прошло почти идеально. Я встала, не полезла в телефон, вместо этого посмотрела в окно. Пальмы, солнце, сосед, курящий на балконе в халате с тиграми. И это, знаете ли, уже зрелище, достойное «практики осознанности». Потом я записала вопрос: «Что я чувствую сейчас?». Ответ пришёл мгновенно: «Симпатичную пустоту. Как в холодильнике после генеральной уборки. Ничего нет, но зато чисто» и мне это понравилось, потому что раньше в моей голове был не холодильник, а вокзал с поездами, криками, и ещё бабушкой, продающей страхи на развес. Теперь наступила тишина, и пусть пока не знаю, что туда положу, но точно не старую колбасу из чужих ожиданий.

На третий день я поняла, что никакие практики не работают, если ты в них не веришь. А вот если веришь, то даже мытьё чашки превращается в буддийский ритуал. Сегодня я мыла свою любимую и единственную целую кружку и думала, что как же приятно вычищать что-то от налёта. Жалко, с мозгом так не выйдет. Потом решила добавить в свою утреннюю рутину музыку. Подумала поставить себе что-то итальянское, но не оперу, я пока не доросла до того, чтобы слушать трагедии натощак. Выбрала старый джазовый альбом, где саксофон звучал так, как будто он в депрессии, но не сдаётся. Я поняла, что впервые наслаждаюсь утром, которое не построено вокруг пользы. Не проснуться – зарядка – вода с лимоном – благодарности – аффирмации – визуализации – инфаркт. А просто: проснуться – помолчать – послушать музыку. Иногда съесть булочку с маслом и без вины.

На четвёртый день я поймала себя на мысли, что мне нравится быть с собой. Без спецэффектов и страстей, от которых потом три дня выворачивает наизнанку. В этот день я даже без причины накрасилась, просто так, для себя, посмотрела в зеркало и сказала:

– Ну, здравствуй.

На улицу я вышла с ощущением, что пахну мятой и покоем. Сосед на балконе с сигаретой в зубах, смотря на меня, кивнул, и я кивнула в ответ. Мы ничего не сказали, но в этом было всё: он понял, что я пришла в себя, а я поняла, что это и есть главное возвращение.

Кафе называлось Dolce Vita и, надо сказать, назвали его с изрядной долей иронии. Внутри пахло подгоревшим молоком, столики были липкими, а бариста выглядел, как будто жизнь его глубоко разочаровала. Но солнце било в окна, за ними цвели олеандры, и я решила, что это сойдёт за сладкую жизнь. Заказав капучино и корнетто, слоёную булочку с кремом, я села у окна. С собой у меня был блокнот, ручка и намерение записать что-нибудь гениальное вроде: «Когда ты перестаёшь спасать других, ты находишь, что давно пора спасти себя», но вместо этого записала: «Булочка вкусная. Сахар – враг, но такой обаятельный». Раньше я бы съела половину и потом час корила себя за слабоволие и искала в интернете, сколько приседаний надо сделать, чтобы сжечь лишние калории.

После кафе я случайно оказалась на незнакомой улице. Свернула не туда задумавшись, почему вообще «работа над собой» звучит как наказание, а не как приятная прогулка по душевному парку. Улица была узкой, вымощенной серым камнем, стёртым до блеска поколениями ног. Дома стояли вплотную друг к другу, балконы нависали так низко, что, казалось, протянешь руку и достанешь до развешанного белья. Где-то пела канарейка в клетке, кто-то готовил обед и пахло томатами.

На углу я увидела магазин. Он был таким незаметным, что его легко можно было пройти мимо. Простая деревянная дверь цвета выцветшего мха, потрескавшаяся от времени и солнца. Над ней висела маленькая медная табличка с гравировкой: Cose per l’anima (Вещи для души). Витрина была крошечной, одно окно, за которым стояли свеча в глиняном подсвечнике, раскрытая книга и старая бронзовая статуэтка женщины с поднятыми руками. На стекле белой краской аккуратным почерком было выведено: Entra. Non aver paura (Входи. Не бойся).

Я немного зависла, потому что фраза «вещи для души» звучит как-то подозрительно. Что там? Мягкие тапки? Книга про чакры? Амулеты от сглаза? Но меня потянуло внутрь. Дверь открылась с тихим скрипом, и над головой зазвенел колокольчик с глухим звуком. Я вошла и на секунду замерла на пороге, потому что внутри было не то, чего я ожидала. Каменные, неровные стены, побелённые известью, но так, что кое-где проступал старый кирпич. На них висели зеркала в резных рамах, потемневшие от времени, гравюры с изображением святых и языческих богинь, венки из сухих трав лаванды, розмарина, шалфея. Пахло корицей, ладаном, старой бумагой и чем-то ещё тёплым, древним, будто этот запах пришёл из другого века и застрял здесь, между стенами.

Потолок был низким, с деревянными балками, на которых висели связки сушёных цветов, стеклянные подвески, ловцы снов из перьев и ниток. Они покачивались от сквозняка, отбрасывая на стены причудливые тени. Света было мало. Он скупо проникал сюда через маленькое окно витрины. Настоящие восковые свечи горели неровным пламенем, которое вздрагивало и плясало, как живое. Пол был каменным, покрытым старыми персидскими коврами с потёртыми узорами, которые когда-то были яркими.

Я медленно прошла вглубь. Деревянные массивные полки стояли вдоль стен. На них было много книг. Старые, в кожаных переплётах, с золотым тиснением на корешках. Некоторые лежали стопками, другие стояли вертикально, подпёртые бронзовыми статуэтками Будды, Мадонны, египетской кошки и греческой богиней с вазой. Названия книг были на разных языках. Рядом с ними лежали десятки колод таро, в коробочках, обёрнутых бархатом или шёлком.

Дальше красовались настоящие, ручной работы свечи. Высокие, тонкие, толстые, витые. В глиняных подсвечниках, в стеклянных стаканах, просто на блюдцах. Одни пахли лавандой, другие – сандалом, третьи – морем и дождём. На одной из полок находились эфирные, настоянные на травах масла в тёмных стеклянных пузырьках. Рядом лежали мешочки с сушёными растениями: ромашка, зверобой, роза, полынь, и каждый подписан старинным почерком. В углу, на низком столике, стояла керамическая широкая, расписанная вручную синими узорами чаша. В ней лежали камни: розовый кварц, аметист, чёрный обсидиан, лунный камень. Они блестели в свете свечей, как будто внутри каждого была заперта своя маленькая вселенная. Я остановилась перед полкой с блокнотами. Одни были в кожаных обложках, потёртых, с медными застёжками, другие – в ткани, вышитой вручную, а третьи – в мягкой замше, которая так и просила, чтобы её погладили.

Я взяла один, бумага была плотной, кремовой, шероховатой. На первой странице тонким почерком было написано: «Non sei qui per caso» (Ты здесь не случайно).

– Ti piace? (вам это нравится) – раздался голос.

Я вздрогнула. Из-за прилавка, который я едва различила в этом полумраке, вышла женщина. Ей было лет шестьдесят, а может, и больше, но возраст её был какой-то особенный. Лицо с таким выражением, что невольно хотелось смотреть, как смотрят на древнюю икону, потемневшую от времени, но оттого ещё более привлекательную. Глубокие морщины, особенно у глаз и уголков рта, не уродовали, а, напротив, придавали лицу какую-то строгость и достоинство. Седые, густые волосы, собранные в низкий пучок на затылке, были обёрнуты платком цвета морской волны. На ней было льняное длинное платье, на шее висели несколько тонких цепочек, и на каждой что-то висело: крестик, восточная хамса и маленький ключик. Странное сочетание христианского и языческого, но на ней это казалось скорее примирением, чем противоречием. Меня поразили её руки, крупные с выступающими венами, руки женщины, которые всю жизнь работали. Каждый палец украшали кольца: золотые, серебряные, с камнями и без, тонкие и массивные. А её глаза. Боже мой, эти глаза! Тёмные, почти чёрные и глубокие, в которых, кажется, можно исчезнуть без следа, они смотрели не на меня, а сквозь, как будто видели что-то спрятанное внутри, о чём я, и сама, может быть, не знала. В этом взгляде было спокойное, почти печальное понимание.

Я кивнула, показав на блокнот.

– Fidati di te… (доверься себе) – повторила она с лёгкой улыбкой. – Questa è la cosa più difficile per una donna. (Это самое трудное для женщины, доверять себе).

Хозяйку звали Грация, и она была именно такой, какой я бы хотела стать в старости, без нужды кому-то что-то доказывать, но с огоньком внутри.

– Ты только приехала? – спросила она по-русски с сильным акцентом.

Я кивнула.

– Ну что же, хорошее начало. Начало похоже на тесто, ему нужно дать подойти, а не тыкать пальцем каждые две минуты.

Она достала с полки маленькую открытку, с рваными краями, на которой от руки было написано: «Доверие – это не вера в то, что не будет плохо. Это вера в то, что ты не пропадёшь, когда это плохо настанет», – и протянула мне:

– Это подарок.

Потом внимательно посмотрела на меня и спросила:

– Ты знаешь, почему женщины теряют свой голос?

Я моргнула.

– Какой голос?

– Свой, – повторила она просто. – Тот, что говорит правду и знает, чего ты хочешь.

Я молчала.

– Садись, – сказала Грация и кивнула на старый стул у прилавка.

Я села. Она прислонилась к стене, скрестила руки на груди. Кольца на пальцах тихо позвякивали. Она начала медленно и негромко говорить, как рассказывают сказки перед сном.

– Есть старая сицилийская легенда, – сказала она. – О девушке по имени Коломбо. Её звали так, потому что она была тихой, незаметной, почти бесшумной. Ходила лёгкой походкой и редко неслышно смеялась. Как голубка, что прячется в тени крыш и боится ступить на землю. Жила Коломба в маленькой деревне у подножия горы Пеллегрино и работала в доме богатого купца. Мыла полы, стирала бельё, готовила обеды с рассвета до заката. Руки у неё были красными от щёлочи, спина болела, но она никогда не жаловалась. Никто не знал, какая она на самом деле, потому что она никогда ничего не говорила. Люди думали, что она немая, но это было не так. Коломба просто не знала, как говорить. Потому что с самого детства её учили молчать. Мать говорила: «Тихая девочка – хорошая девочка. Мужчины любят тех, кто не перечит». Отец говорил: «Слушайся. Делай, что велят. Не задавай вопросов». Священник говорил: «Терпение – главная добродетель женщины. Бог любит смиренных». И Коломба молчала годами, десятилетиями. Она забыла, что у неё вообще есть голос. Внутри неё жили тысячи, миллионы слов, но они застревали в горле как кости. Каждый день она просыпалась с ощущением, что задыхается, а каждую ночь засыпала с комом в груди, тяжёлым, как камень. Но она думала, что так и должно быть, что все женщины живут с этим камнем и это нормально.

Грация замолчала, посмотрела на свечу, горящую на прилавке. Я сидела и слушала, не шевелясь.

– Однажды, – продолжила она, – поздней осенью, когда море почернело и небо повисло низко, Коломба шла по берегу. Был шторм, волны били о скалы с такой яростью, что брызги долетали до её лица. Ветер выл, срывал платок с головы и трепал юбку. Небо было чёрным как сажа, и где-то далеко гремел гром. И вдруг она услышала крик и остановилась. Крик повторился, он был такой отчаянный, пронзительный, полный такой боли, что Коломба замерла. У самой воды, меж острых камней металась голубка. Крыло у неё было сломано, и птица не могла взлететь. Она пыталась раз, другой, третий, но только падала обратно на камни и кричала. Кричала так, будто внутри неё горел огонь. Коломба опустилась на колени. Холодная волна накрыла её, но она не отпрянула. Она смотрела на птицу и поняла, что голубка кричала, потому что хотела жить. Потому что внутри у неё был этот крик, и она не могла его сдержать. Даже если никто не услышит, даже если это ничего не изменит.

Грация подняла на меня глаза.

– Коломба подняла птицу. Бережно завернула её в платок и понесла домой. Всю ночь она сидела у очага, держала голубку на коленях, капала ей в клюв воду, шептала сама не знала что. Может, молитву, а может, просто слова, которые копились внутри годами. Птица выжила. Коломба выхаживала её несколько недель, кормила размоченным хлебом, меняла повязку на крыле, гладила по голове. Голубка смотрела на неё тёмными бусинками глаз, и в этом взгляде было что-то человеческое и понимающее. Когда крыло зажило, Коломба вынесла птицу на улицу. Голубка взлетела, сделала круг над головой Коломбы, потом ещё один и улетела в сторону моря. А Коломба осталась стоять посреди пустой улицы, смотрела ей вслед и вдруг поняла, что внутри неё тоже есть этот крик. Голос, который она прятала, давила, заталкивала обратно, потому что боялась. На следующий день Коломба пришла на рыночную площадь. Торговцы кричали, зазывая покупателей. Женщины перебирали рыбу. Дети бегали между телег. Коломба стояла посреди этой толпы – маленькая, незаметная, в выцветшем платье, и никто не обращал на неё внимания. И тогда она открыла рот и закричала долгим, диким из самой глубины криком. Все замерли и уставились на неё. Слёзы текли по её лицу, грудь её вздымалась от рыданий, но она не останавливалась. Она кричала, пока не кончился воздух, а потом хрипло сказала: —«Я здесь. И у меня есть голос».