22 кофейных зёрнышка

Он сказал это так медленно, с лёгким нажимом на слово hungry, что я поняла: он говорит не про еду.

Моё лицо вспыхнуло. Маттео заметил, и его улыбка стала чуть шире.

– But not the only thing I know (но я знаю не только одну вещь), – добавил он мягко.

– What else (что ещё)? – спросила я, стараясь держать голос ровным.

Он наклонил голову набок, рассматривая меня.

– Ты красивая.

Он произнёс это так небрежно, почти равнодушно, но его взгляд при этом не отрывался от моего лица.

Я замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз.

– Did she… did she teach you that too (этому тоже она тебя научила)?

– No. – Он покачал головой. – That I learned myself (этому я научился сам).

Пауза.

– For moments like this (для таких моментов).

Воздух между нами сгустился. Я сидела на стуле у окна, осторожно прижимая чашку к ладоням. Свет падал на его лицо, и я увидела у него в уголках глаз чуть заметные морщинки. Такие бывают у людей, которые много смеются или много думают. Иногда и то и другое. Я подумала, что в этом чужом городе всё совсем новое, но люди, кажется, всё равно похожи. Есть такие, рядом с которыми становится проще, хотя ты их знаешь меньше пяти минут. Мы оба замолчали. Он пил кофе, глядя куда-то поверх моей головы, а я рассматривала книжные корешки на полках. Там были названия на итальянском, английском и даже одно на французском. Я почувствовала, как внутри что-то успокаивается, как будто я, наконец, позволила себе просто посидеть в чужой квартире с чашкой кофе и ни о чём не думать. Мы сидели молча, пока остывал кофе. Я не знала, что положено говорить в таких случаях. В Москве, кажется, я бы просто извинилась и убежала. Но здесь всё происходило медленнее, и это мне нравилось. Маттео поставил свою чашку на стол и встал. Подошёл к окну, повернувшись ко мне спиной. Я смотрела на его силуэт в контровом свете: широкие плечи, узкие бёдра, руки, засунутые в карманы. Он стоял так, будто забыл, что я здесь.

Потом вдруг тихо, почти себе под нос спросил:

– Why did you move here? (Почему ты переехала сюда)

Вопрос был простой и совсем не простой одновременно. Я хотела ответить что-то вроде «ради моря», «ради перемен» или «просто хотелось».

Но вышло честнее:

– I was… tired. (Я устала)

Он кивнул так, будто это объясняло всё. И, может быть, действительно, всё объясняло. Маттео отошёл от окна и снова сел на стол ближе ко мне, чем раньше. Я почувствовала запах его одеколона, что-то древесное с нотками кедра и дыма.

– And now? (А сейчас) – спросил он.

Я посмотрела на него. Его лицо было совсем рядом. Я видела его тёмные ресницы за стёклами очков, маленький тонкий шрамик на брови, крошечную родинку над верхней губой. Сделала глоток. Кофе совсем остыл, но всё равно был вкусный.

– Now I try not to be tired anymore. (Сейчас я пытаюсь больше не уставать)

Он чуть улыбнулся. На этот раз улыбка была настоящая.

– Good project. (Хороший проект)

– Yes. Long-term. (Да. Долгосрочный)

Мы снова замолчали, но теперь в паузе не было неловкости. Просто два человека, которые случайно оказались рядом в нужный момент. Затем он вдруг спросил:

– Do you read (ты читаешь)?

Вопрос был неожиданный.

– Yes. Sometimes. (Да. Иногда)

– What (что)?

Я пожала плечами.

– Novels. Poetry. Whatever makes me feel less alone. (Романы. Поэзию. Всё, что заставляет чувствовать себя менее одинокой)

Маттео встал, подошёл к одной из книжных стопок и вытащил тонкую потрёпанную книгу в синей обложке.

– This, – сказал он, протягивая её мне. – Read this. (Это. Прочти это).

Я взяла книгу. Это был сборник стихов на итальянском.

– But I don’t speak Italian. (Но я не говорю по-итальянски)

– You will, – сказал он уверенно. – And until then… read it anyway. Sometimes you don’t need to understand words. You just need to feel them. (Заговоришь. А до тех пор… всё равно читай. Иногда тебе не нужно понимать слова. Тебе просто нужно их почувствовать).

Наши пальцы снова коснулись, когда он передавал книгу, и на этот раз он не отпустил сразу. Его большой палец медленно и осознанно скользнул по моему. Мы стояли так, глядя друг на друга, и я почувствовала, как воздух стал гуще. Его губы чуть приоткрылись, будто он хотел что-то сказать. Но не сказал. Вместо этого он отпустил книгу и отступил на шаг.

– Keep it, – сказал он. – Считай… welcome gift. (Держи. Приветственный подарок).

Я прижала книгу к груди.

– Thank you. (Спасибо)

Маттео посмотрел на меня ещё раз долгим, тяжёлым взглядом, от которого что-то внутри меня сжалось и растаяло одновременно.

Потом он отодвинул свою чашку в сторону и сказал:

– If you need something – call me. Or knock. (Если тебе, что-нибудь понадобится – звони мне. Или стучи) – Он сделал жест, будто стучит в дверь.

– Grazie, – произнесла я по-итальянски.

– Prego. (Не за что)

Когда наши взгляды снова встретились, он едва заметно нахмурился, словно внутри него что-то сдвинулось, нарушая порядок. Он автоматически улыбнулся, той улыбкой, которую годами оттачивают в общении. Но почти сразу понял, что я заметила, и это вызвало в нём странное раздражение на себя за эту отрепетированную форму и за готовность быть удобным. Мы спокойно, без лишней настойчивости разговаривали, и именно это сбивало его с толку. Он ожидал вопросов, интереса и, возможно, флирта, чего-то привычного для него. Ему хотелось казаться проще, но в то же время значительнее, чем он был на самом деле. Это противоречие жило в нём и обычно не поднималось на поверхность. Он поймал себя на мысли, что слишком тщательно выбирает фразы, как будто от этого вежливого разговора зависит нечто большее, чем просто знакомство, и это немного злило его. Я встала, поблагодарила ещё раз и направилась к двери. Перед тем как выйти, обернулась. Он стоял у окна, слегка прислонившись к подоконнику, и смотрел на двор. Как будто в его голове было какое-то другое кино, где ему было хорошо. Я тихо прикрыла за собой дверь и пошла в свою комнату. По дороге почему-то улыбалась. Я всё ещё ничего не понимала в этой стране. Не знала, где искать работу, чтобы практиковать язык, как правильно здороваться, как жить дальше. Но в этот миг я поняла одно: я больше не чувствую себя такой одинокой, как вчера. А это уже что-то.

На следующий день я долго собиралась. Сначала решила переодеться, вдруг здесь принято наряжаться, даже если ты просто идёшь устраиваться на работу. Потом передумала. В итоге вышла в простой белой футболке и своих единственных джинсах. Рюкзак на всякий случай набила всем, что могло понадобиться: паспорт, блокнот, ручка, зарядка и немного смелости.

Дорога шла мимо старых домов, выкрашенных в жёлто-терракотовый цвет, с облупленными ставнями. Повсюду висели таблички Affittasi – сдаются комнаты, квартиры, судьбы. Я шла медленно, потому что боялась прийти слишком рано и выглядеть отчаянной. По пути я повторяла фразы, которые накануне нашла в интернете: «Sto cercando lavoro.– Я ищу работу. Posso aiutare in cucina o con i clienti. – Могу помочь на кухне или с клиентами. Non parlo bene italiano. – Я плохо говорю по-итальянски». Последнее предложение особенно нравилось своей правдой. Я свернула на Виа Макуэда и сразу же утонула в потоке людей. Здесь никто не ходил, все двигались: старушки в чёрном, цепляющиеся за сумки на колёсиках; мужчины в костюмах, орущие в телефоны; туристы с картами, растерянно оглядывающиеся по сторонам; дети, носящиеся между ног взрослых с криками, в которых я не различала ни одного слова. Воздух был липкий от влажности. Солнце било прямо в лицо, и я пожалела, что не взяла очки. Запахи наваливались один за другим: жареный чеснок, свежий хлеб, рыба, базилик, выхлопные газы от мопедов, сладкая выпечка из пекарни, мусор из переулка, снова хлеб – всё сразу, всё вперемешку.

Слева от меня торговец выкладывал огромные, жёлтые, размером с кулак лимоны. Он орал во весь голос:

– Limoni! Limoni freschi! Tre euro! (Лимоны! Свежие лимоны! Три евро)

Справа – лавка с тканями. Яркие шёлковые платки развевались на ветру, как флаги какой-то цветной революции: красные, синие, золотые, с узорами, которые хотелось рассматривать часами.

Я остановилась у перекрёстка, пытаясь сориентироваться по карте в телефоне. Над головой, между зданиями, висело бельё, простыни, рубашки, детские штанишки, всё это колыхалось на верёвках, натянутых от балкона к балкону. Бельё здесь было повсюду, как часть архитектуры. Как будто город дышал через эти белые полотнища.

Я подняла голову. Здания были охристые, персиковые, выцветшие до бледно-жёлтого. Штукатурка облупилась, обнажая кирпич. Ставни, зелёные, голубые, кое-где покосившиеся, были распахнуты настежь. Из одного окна доносилась старая итальянская песня. Из другого – ругань. Женский голос, громкий, яростный, перемежающийся с мужским низким, примирительным.

Мимо меня промчался мопед, так близко, что я отшатнулась к стене. На нём сидели трое: водитель, девушка сзади и мальчик лет десяти, зажатый между ними. Девушка смеялась, запрокинув голову, её волосы развевались на ветру. Мальчик вопил что-то на итальянском, размахивая руками. Они скрылись за углом, и воздух наполнился запахом бензина.

Я пошла дальше, стараясь не сбиться с маршрута.

Справа открылась маленькая площадь Претория. Посредине стоял «фонтан стыда». Огромный, белый, с десятками скульптур: обнажённые тела, кони, вода, льющаяся из каменных ваз. Туристы сидели на краю фонтана, фотографировались, ели мороженое. Голуби толпились у их ног, выпрашивая крошки. Я остановилась на секунду, просто чтобы посмотреть. Это всё – настоящее. Это не открытка. Я здесь.

Слева от площади виднелась церковь Санта Катерина. Барочный фасад, потемневший от времени, с завитушками и дверью, распахнутой в прохладную темноту внутри. Из неё доносился запах ладана и старого камня. Я пошла дальше, сворачивая в узкий переулок.

Здесь стены домов почти смыкались над головой, так что солнце пробивалось только тонкими лучами. Под ногами лежала неровная брусчатка, на которой я несколько раз чуть не споткнулась. На стенах – граффити: чьё-то имя, сердце, нецензурное слово, нарисованная рыба.

В одном из дворов сидела старушка на пластиковом стуле. Она медленно чистила артишоки, методично складывая листья в металлический таз. Из окна первого этажа высунулась женщина лет сорока с сигаретой в зубах. Она вытряхивала скатерть, и крошки сыпались вниз, прямо на тротуар.

– Ciao, bella! (Привет, красотка) – крикнула она мне.

Я улыбнулась и помахала рукой. Она затянулась сигаретой и скрылась внутри.

Запахи снова сменились. Здесь пахло томатным соусом. Кто-то готовил обед, и аромат просачивался сквозь открытые окна. Базилик, чеснок, что-то сладковатое. У меня заурчало в животе.

Я свернула на Виа Рома. Здесь было людно. Магазины, витрины, уличные музыканты. Один с гитарой пел что-то грустное и надрывное. Перед ним стоял открытый футляр с монетами.

Дальше шла лавка с аранчини, золотистые рисовые шарики, обжаренные до хруста. Продавец, толстяк с усами, выкладывал их на витрину. Запах был такой, что я едва удержалась, чтобы не купить. Мимо меня прошла пара, он в пёстрой рубашке, она в красном платье. Они шли, обнявшись, и что-то шептали друг другу. Он наклонился и поцеловал её в шею. Она звонко и беззаботно засмеялась. Они скрылись за углом, и я почувствовала приступ одиночества.

Я посмотрела на карту. До кафе оставалось два квартала. Два квартала до того, как моя жизнь, может быть, изменится. Я глубоко вдохнула. Всю оставшуюся дорогу я поглядывала на карту в телефоне. На всякий случай делала вид, что переписываюсь, чтобы не выглядеть совсем потерянной. Хотя кому было до этого дело?

Кафе находилось в конце улицы. Никакой большой вывески, только деревянная доска над дверью, на которой бледными буквами было выведено: Bar Piccolo Mondo (Бар Маленький Мир). Внутри было темно и прохладно, пахло кофе, старым деревом и чем-то сладким, может, ликёром. Я разглядела только стойку и силуэт человека за ней. Глубоко вдохнув, на всякий случай поправив волосы, шагнула внутрь. Это кафе походило на место, где люди проводят по половине жизни, сидя у окна с одной чашкой эспрессо, обсуждая новости и своих родственников. Стойка из тёмного дерева, пол устлан мелкой плиткой в цвете морской волны. На стенах висели фотографии, пожелтевшие от времени: кто-то в чёрно-белом костюме, кто-то с уловом рыбы, кто-то с бокалом вина и сияющей улыбкой. Я подумала, что здесь всё как-то по-настоящему, не для туристов, не для показухи, просто место, где жизнь идёт своим чередом.

Человек за стойкой стоял ко мне боком, внимательно протирая кофейную машину. Он был невысокий, сутулый, с седыми волосами и лицом, которое всегда улыбалось. На нём был светло-синий фартук и очки на цепочке, в них он выглядел как профессор, который случайно зашёл в чужое кафе и остался. Он заметил меня и медленно повернулся. Его глаза были тёмные, внимательные, словно он умел сразу видеть, что у тебя на душе.

– Buongiorno, – сказал он негромко.

– Buongiorno… – я чуть запнулась.

Сердце ухнуло в живот.

– Dimmi… (скажи мне) – Он подмигнул, подбадривая, будто я была его застенчивой племянницей.

Я постаралась вспомнить заученные фразы:

– Sto… cercando lavoro. (Я ищу работу)

Слова звучали неуверенно, и я тут же пожалела, что не прорепетировала их ещё раз перед зеркалом.

Джузеппе, я сразу решила, что его так зовут, хотя на самом деле не знала, внимательно посмотрел мне в глаза и чуть заметно улыбнулся.

– Ah… lavoro… – Он кивнул и сделал жест, мол, подожди минутку.

Положив тряпку на стойку, он снял очки и подошёл ближе. Вблизи я увидела, что на его лице было то самое выражение, когда человек видел в жизни и хорошее, и плохое, и всё равно не перестал быть добрым. Он сделал приглашающий жест, показывая на маленький, круглый столик у окна:

– Siediti… sit down. (Садись)

Я послушно села. Руки дрожали, и я положила их на колени, чтобы не выдать себя. Это было первое место, где я решилась заговорить о работе, и мне казалось, что если сейчас что-то пойдёт не так, то я просто уйду домой и буду притворяться, что ничего не случилось.

– Come ti chiami? (Как тебя зовут) – спросил он, мягко.

– Mi chiamo Anna. (Меня зовут Анна)

– Bene, Anna… (Хорошо, Анна) – Он снова кивнул, будто проверял, совпадает ли моё имя с тем, что он ожидал.

– Io sono Giuseppe. (Моё имя Джузеппе)

Я мысленно выдохнула. Ну вот, теперь я знала его имя по-настоящему.

Он сел напротив, положил руки на стол и переплёл пальцы.

– Italiano… poco? (Итальянский… немного)

– Poco, – призналась я, показывая двумя пальцами.

Он чуть усмехнулся.

– Ma…hai lavorato prima? (Работала ли ты раньше)

Я кивнула, не зная, как объяснить весь мой московский опыт, который здесь был так же полезен, как зонтик под водой.

– In caffè… no. – Я подняла глаза. – But I learn fast. (В кафе нет. Но я быстро учусь)

Джузеппе молчал. Он смотрел на меня так долго, что я начала потеть. Мне казалось, что сейчас он скажет: «Извини, но нет».

Потом он вздохнул и встал.

– Vieni (проходи), – сказал он, кивая в сторону стойки.

Я поднялась и пошла за ним, не понимая, что происходит. Он подошёл к массивной, блестящей, со множеством рычагов и кнопок кофейной машине, и повернулся ко мне.

– Sai fare un caffè? (Ты умеешь готовить кофе)

Я моргнула.

– Coffee? Espresso? (Кофе? Эспрессо?)

– Sì. Espresso. (Да. Эспрессо)

О боже. Он хочет, чтобы я прямо сейчас приготовила кофе. Я посмотрела на машину. Она была огромная, сложная, и я понятия не имела, как ею пользоваться.

– I… I never used this kind of machine (я никогда не пользовалась такой машиной), – призналась я.

Джузеппе кивнул, будто так и ожидал.

– Prova. (Попробуй)

Он отступил в сторону, скрестил руки на груди и стал смотреть. Я подошла к машине, пытаясь вспомнить, как это делают бариста в московских кофейнях. Взять холдер… насыпать кофе… утрамбовать… вставить в машину… нажать кнопку…

Я взяла холдер. Он был тяжёлый, металлический, и в моих руках выглядел как инопланетный артефакт.

– Qui (здесь), – сказал Джузеппе, указывая на банку с молотым кофе.

Я открыла банку и начала насыпать кофе в холдер. Слишком много. Нет, слишком мало. Чёрт. Я добавила ещё.

– Premi (нажми), – сказал Джузеппе, показывая жестом, что нужно утрамбовать.

Я взяла темпер, тяжёлый металлический пестик, и попыталась утрамбовать кофе. Надавила слишком слабо, потом надавила сильнее. Темпер соскользнул, и кофе рассы́пался по столу.

– Scusa (Прошу прощения)! – выдохнула я, хватаясь за тряпку.

– Va bene (всё в порядке), – сказал Джузеппе спокойно. – Ancora (ещё раз).

Я снова насыпала кофе. Снова утрамбовала, на этот раз получилось чуть лучше. Вставила холдер в машину, повернула его, как видела в видео на YouTube.

Потом посмотрела на кнопки. Какую нажимать? Господи, их так много! Наугад я нажала одну. Машина зашипела. Потом взревела, так громко, что я подпрыгнула. Из сопла начала литься вода прямо на пол.

– No, no, no! (нет, нет, нет) – Я в панике начала нажимать другие кнопки, но машина не останавливалась.

Джузеппе шагнул вперёд и спокойно нажал красную кнопку. Машина смолкла. Я стояла с холдером в руках, мокрая от пота, и смотрела на лужу воды на полу. Всё. Я облажалась. Джузеппе посмотрел на лужу. Я ждала, что он скажет: «Извини, но это не твоё».

Но вместо этого он вздохнул, взял тряпку и начал вытирать пол.

– Siediti (садись), – сказал он, не глядя на меня.

Я опустила холдер на стойку и села за столик. Руки дрожали. Идиотка. Полная идиотка.

Джузеппе вытер пол, повесил тряпку на крючок и снова подошёл к машине. Он взял чистый холдер, насыпал кофе, быстро утрамбовал одним точным движением, вставил в машину и нажал кнопку.

Машина, на этот раз правильно, зашипела. Через несколько секунд в чашку потекла тонкая струйка тёмного кофе. Джузеппе взял чашку, подошёл ко мне и поставил её на стол.

– Drink (выпей).

Я посмотрела на него. На его лице не было ни раздражения, ни насмешки. Только спокойствие. Я взяла чашку и сделала глоток. Кофе был обжигающий.

Джузеппе сел напротив и посмотрел мне в глаза.

– Hai paura (испугалась)?

Я кивнула.

– Yes. (да)

– Ma la paura… – Он сжал кулак. – …non deve fermarti. Capito? (но страх не должен тебя останавливать. Поняла)

– Capito, – прошептала я.

Джузеппе кивнул, будто это было важнее всего остального.

– Domani… vieni. (Завтра приходи). – Proviamo. (Давай попробуем)

Он сделал широкий жест, как будто приглашал меня не просто в кафе, а в свою маленькую Вселенную.

– Graziа, – сказала я, стараясь не звучать так, будто сейчас распла́чусь.

Он встал, протянул мне руку, и я снова ощутила какое-то взрослое и совсем не снисходительное спокойствие. Как будто он уже видел сотню таких девочек, приехавших сюда, чтобы найти своё место, и каждой давал шанс. Джузеппе умел молчать так, что это молчание не тяготило. В нём не было той навязчивой доброжелательности, за которой обычно прячут желание понравиться. Он стоял за стойкой своей кофейни как за границей между миром и собой и редко переходил её без необходимости. Когда-то он мечтал о большем, хотя теперь и сам мог бы с трудом сказать о чём именно. Эти мечты осели внутри, как кофейная гуща на дне чашки. Его жизнь сложилась просто и ровно, и в этой простоте была не смиренность, а выбор. Он знал, что потерял и за что именно не стал бороться. Я представила, как вечерами, когда кафе пустело, Джузеппе медленно протирал стойку, словно откладывая момент, когда придётся остаться наедине с собой.

Когда вышла из кафе, солнце светило в лицо особенно ярко. Я шла медленно, и внутри было странное чувство смеси паники и лёгкости. Паники, оттого что завтра мне придётся делать что-то, чего я не умею. И лёгкости, оттого, что кто-то здесь сказал: «Приходи».

Я подумала, что если Маг – это первый аркан, где человек учится пользоваться своими инструментами, то, может, мои инструменты это смелость и маленькие шаги. И что, даже если завтра я всё испорчу, я всё равно сделаю ещё один шаг.

Идя обратно домой, я старалась запомнить дорогу, но Палермо жил своей жизнью, и улицы менялись быстрее, чем я успевала их узнавать. То ли это было другое кафе на углу, то ли тоже, но с новой вывеской. Дети бегали по мостовой и играли в какую-то шумную игру, смысл которой мне был непонятен. Старушки снова сидели на скамейках, и одна из них одобрительно кивнула мне, как будто я сдала какой-то местный экзамен на храбрость.

Подойдя к дому, я на секунду почувствовала себя почти своей. Но эта иллюзия мгновенно рассеялась. Я полезла в рюкзак за ключами и не нашла их. Проверила карманы – пусто. Мгновение паники и я уже представляла, как ночую на лавке. Эта перспектива казалась мне наиболее выносимой, чем признаться сеньоре Джулии, что я растеряшка. Но потом до меня дошло, что я сунула ключи в передний кармашек рюкзака, где обычно держу жвачку. Ключи победно звякнули в руке. Я вошла в подъезд и начала подниматься по лестнице. На втором этаже неожиданно вышла синьора Джулия, с пучком лука-порея в одной руке и телефоном в другой.

– Ah, bambina! – Она окинула меня взглядом. – Sei stanca? (Ты устала)

Я догадалась, что она спрашивала, устала ли я.

– Stanca, sì.

– Vieni domani, mangiamo insieme! (Приходи завтра, вместе поедим) – бодро сказала она и скрылась за дверью.

Я подумала, как мило, что меня пригласили поесть, и что теперь нужно просто дожить до завтра, не потеряв остатки смелости. Я поднялась в комнату, скинула рюкзак, села на кровать и с удивлением обнаружила, что улыбаюсь. В комнате продолжало чуть-чуть пахнуть чесноком с первого этажа и слегка апельсином – моим трофеем с рынка. Я включила плитку, чтобы вскипятить воду для кофе, и заметила соседского кота. Массивный серый зверь сидел на балконе напротив и с таким презрением смотрел на меня, словно проверял, достойна ли я жить в этом доме.

– Привет, – пробормотала я.

Он моргнул и ушёл, не сказав ни слова. Я налила себе кофе в самую маленькую кружку, ту, что нашла на полке у раковины, с облупленным рисунком какого-то футбольного клуба. На всякий случай повернула кружку рисунком от себя. Мне всё равно, кто там чемпион, сегодня я была победительницей по версии собственной смелости. Сев на край кровати, я зацепила пяткой чемодан, он так и стоял посреди комнаты, как памятник тому, что я до конца ещё не решилась здесь обживаться. Может быть, потому, что всё ещё верила, что проснувшись, опять окажусь дома, и все эти итальянские слова, апельсины и улыбки окажутся просто сном. Я сделала глоток кофе. Он был чуть горький, зато настоящий. В этом был какой-то символизм: пусть пока всё немного не так, зато по-настоящему. На балконе, напротив, снова появился тот же серый кот. Он устроился в ящике с цветами и явно следил за мной. Мы встретились взглядами, и я мысленно представилась: «Анна. Новая соседка. Профессия – испуганный турист с амбициями». Я взяла со стола книгу, которую дал мне Маттео. Провела пальцами по обложке. Открыла на первой странице и прочитала посвящение, написанное его рукой: «Per chi scappa. Per chi resta. Per chi cerca. – Matteo» Для тех, кто убегает. Для тех, кто остаётся. Для тех, кто ищет. Я листала страницы, не понимая слов, но чувствуя их ритм. Итальянские стихи были похожи на песню. Положила книгу на прикроватную тумбочку, рядом с искусственным кактусом, который, кажется, перестал за мной следить. Или я просто привыкла. Я подумала, что, может быть, мы ещё встретимся на лестнице. Может быть, он снова пригласит меня на кофе, расскажет что-нибудь ещё по-русски. А может быть, нет. Может, он из тех людей, которые появляются в твоей жизни на мгновение, дают что-то важное и исчезают.

Я подумала, что за эти дни я сделала всё, что могла: нашла работу, познакомилась с Маттео и с Джузеппе, не убежала и не разревелась. Неплохой результат для первой недели. В животе было странное ощущение пустого места, которое раньше занимали страхи. Теперь там было что-то другое. Что-то вроде осторожной веры, что я справлюсь. Что всё получится. Что можно быть магом собственной жизни, даже если у тебя нет волшебной палочки, а есть только старая кружка с футбольной эмблемой и немного смелости на донышке.

Я подняла чашку и тихо сказала в пространство:

– За новую жизнь.

Завтра мне предстояло идти на новую работу и учить незнакомые слова. Город жил своей жизнью, и я была уверена, что дальше будет только интереснее, и ясно почувствовала, что с этого момента жизнь начинает проходить через меня. Я допила кофе, поставила кружку на подоконник и легла на кровать. На меня навалилась приятная усталость. Я проваливалась в сон, и последнее, что я слышала, была музыка из квартиры Маттео. Тихая и далёкая, как воспоминание.