На краю моего молчания

И знаешь, как выяснилось впоследствии, мои догадки о шкафе и о руках, что его создали, оказались верны. Герман, уже много позже, в один из редких моментов, когда буря в нём затихала, сам рассказал мне его историю. Но это, как говорится, уже совсем другая история и для неё будет своя глава.

Луч, уже окончательно проснувшегося солнца, нашёл щель между шторами и ударил прямо в резной лепесток мака. Пятно света заиграло на тёмном дереве и ещё больше оживило его. И этот простой, утренний миг вдруг разрешил что-то внутри меня. Лежать дальше было нельзя. Мне необходимо было пойти и что-то сделать. Идея пришла сама собой. Приготовить что-нибудь вкусненькое и заварить чай. Может, даже поджарить яиц, если они есть. Так сказать, загладить ночной инцидент с кружкой и моими ядовитыми шутками.

«Смотри, – должно было оно сказать, – я не только сожру твою рыбу и звякну твоей посудой. Я могу и что-то дать взамен. Я хорошая».

Энтузиазм поднял меня с кровати. Я опустила ноги, нашла на полу разбросанные носки и натянула их. И тут же, как холодный душ, снова накатил глупый страх, но от этого не менее сильный. А вдруг он уже там? Стоит на кухне, красноглазый и напряжённый, и мой выход спровоцирует новую бурю? А вдруг я разбужу его скрипом ступеней? Этот дом казался гигантской ловушкой, где каждый звук был обвинением. Я замерла, сидя на кровати. Ноги в носках уже касались прохладного пола, и древний ужас перед голыми ступнями плавно перетёк в другие размышления.

«Ну и трусиха», – мысленно отругала я себя.

Он же не монстр, а просто человек, который, судя по всему, не спал всю ночь из-за меня. Просто нужна минимальная вежливость. Да и как я буду дальше здесь существовать, если буду бояться выйти из комнаты?

Я принялась разрабатывать план, как полководец перед решающим сражением.

Сценарий А: Он на кухне.

Мягко сказать ему: «Доброе утро. Не помешаю, если сделаю чай. И вам?» Коротко, без заискивания, но и без привычной колкости. Если кивнет и промолчит, то это уже хорошо, в любом другом случае буду пить чай в одиночестве.

Сценарий Б: Его нет, но он может выйти.

Я действую быстро. Найду чайник, чашки и заварку. Постараюсь не сильно не шуметь. Если он появится, то улыбнусь и скажу то же самое: «Доброе утро. Чай почти готов». Молча предложу чашку, не ставя её на стол.

Сценарий В: Полный провал. Он впадает в ступор или начинает кричать.

Тогда я просто возьму свою чашку и спокойно вернусь сюда. Ну или как минимум, попытаюсь.

Главное – вести себя так, будто ничего не было. И этот ночной кошмар с чайником и запертыми дверями был просто досадным недоразумением, как утренний туман, который уже рассеялся. Надо для него создать иллюзию нормальности.

Сделав глубокий вдох, я встала, затем подошла к двери, прислушалась к тишине, которая царила снаружи и осторожно вышла. Первая проблема возникла сразу. Эти злополучные, скрипучие ступеньки, которые ночью выдали меня с головой. Спускаться как есть, означало снова поднять шум. Нужно было решение. И оно нашлось само собой.

Сняв с себя его большой, тёмно-серый свитер, я расстелила его на верхней ступеньке, наступила всей ступнёй и, о чудо, не услышала ни звука. Так, ступенька за ступенькой, я спускалась, перемещая свитер под собой. Это было медленно, но эффективно. Я была призраком в носках, скользящим по его же собственной одежде. Казалось, даже дом затаил дыхание, наблюдая за этим немым спектаклем.

Наконец я оказалась внизу. Свет включать не стала, потому что его хватало из окон, чтобы различать очертания. На цыпочках, прижимаясь к стене, я пробралась на кухню. И здесь меня ждал сюрприз, который ночью я даже не заметила. Окна кухни выходили не в лес, а прямо к воде. Берег подступал к самым стенам дома, и я вдруг поняла, что стою практически на самом краю острова. Ну конечно, тогда я ещё не понимала, что нахожусь на острове. И всё моё внимание было обращено на тот самый пирс, на котором я позже буду сидеть с вином и паштетом, рассказывая тебе эту историю. В тот день он был пуст, как, наверное, и сейчас, не считая меня. Только мокрые, потемневшие доски и столбики, облепленные водорослями.

Я обернулась от окон к кухне, осматриваясь в полумраке. Всё было таким чистым и стерильным. Не было ни одной лишней вещи на столешницах. Это была кухня человека, который ест по необходимости, а не для удовольствия. Мне нужно было найти заварку, чайник и чашки я уже знала где лежат и как пользоваться газовой плитой. Кстати, о газовой плите, помнишь, Герман говорил, что газа нет, а вот плита была газовая. Но всё было просто, в нижнем шкафу за дверцей, стоял газовый баллон. Его также раз в месяц, если заканчивался, менял мой кормилец. Он проходил на кухню, брал баллон за боковинки и качал его, определяя, есть ли в нём ещё что-то. И знаешь, уже сейчас, просматривая счета за электричество, которые поступают ко мне вместе с почтой, плата за баллон намного меньше, чем за электричество. Даже сейчас, когда я живу одна – это очень выгодно.

Итак, вернусь обратно к завтраку. Моей задачей было приготовить что-нибудь вкусненькое и я судорожно начала копошиться по шкафам в поисках того из чего я могу его приготовить. Но каково было моё удивление, когда я открыла холодильник, а он был под завязку забит различными деликатесами. Это был маленький, идеально организованный рай для кулинара. Всё было расставлено по полочкам с армейской точностью. Трёхлитровая банка, по-видимому, сметаны и огромные два пакета творога, несколько видов сыра в восковой оболочке. На отдельной полке притаилась баночка с чёрной икрой, а чуть дальше стояли какие-то мелкие зеленоватые моллюски в рассоле, смотревшие на мир через стекло мутными, равнодушными глазами. Были и колбасы, и вяленое мясо, и масло в брикетах, и даже несколько видов йогуртов с непонятными мне этикетками.

«Ну что ж, – подумала я, – хозяин этого дома явно не скупится. Или может заказывает с перепугу на случай, если вдруг ему захочется улиток на завтрак».

Перед таким изобилием даже яичница показалась бы слишком простой и оскорбительной для этого продовольственного святилища. Нужно было что-то основательное. То, что пахнет детством и домом, даже если своего детства я не помню. Мысль окунула меня в какое-то смутное, но тёплое чувство: «сырники». Да, идеально. Они не требуют подвигов кулинарного искусства, пахнут уютом и, если всё сделать правильно, могут растопить даже лёд в этих красных глазах.

«Отлично, – мысленно похвалила я себя, – задача выбрана. Осталось найти тактические ресурсы».

С творогом и яйцами проблем не было, а вот дальше начался настоящий квест. Мука, манка, сахар – где он мог хранить эти запасы? И я принялась открывать верхние шкафы, стараясь делать это бесшумно. Первый выдал мне коллекцию чая и кофе, а второй преподнёс крупы в стеклянных банках: гречка, рис, что-то похожее на булгур. «Боже, да он здесь мог бы пережить блокаду», – промелькнуло у меня в голове.

И наконец, в угловом шкафчике, я нашла свою цель. Аккуратные, завязанные бечёвкой мешочки. На одном было напечатано: «Мука высший сорт», а на другом: «Сахар». Манная крупа стояла в самом углу, припорошенная пылью. Видимо, для редких порций каши или, как в моём случае, для идеальной консистенции сырников.

Я выложила всё на стол, и картина стала завершённой. Теперь нужно было превратить эту мирную экспозицию в тесто. И тут я поняла, что не помню ни одного рецепта. Вообще. В голове была пустота, но руки, кажется, помнили. Они сами потянулись к миске, высыпали туда творог, быстрыми движениями вилкой размяли его, следом отправились два яйца и сахар с манкой. И начали месить. Сначала осторожно, потом увереннее. Затем это всё я вывалила на стол и начала разминать тесто руками. Всё делала на автомате. Это ощущение было на удивление правильным. Как будто я делала это тысячу раз и, возможно, в какой-то другой, стёртой жизни, я стояла у другой столешницы и лепила такие же круглые лепёшки, а кто-то рядом смеялся или просил добавить побольше ванили.

Точно ваниль, без неё было бы не то! Выдвинув второй ящик сверху, я достала баночку с надписью ваниль. На тот момент, это было просто удачное совпадение, что не пришлось снова громыхать шкафами. Тесто получилось неожиданно послушным. Я сформировала первые сырники, обваляла их в оставшейся муке и осторожно, стараясь не брызгать, выложила на уже разогретую сковороду. Первый же контакт с маслом вызвал шипение и вознёсся этот божественный, карамельный запах поджаристой корочки. И вот они уже лежали на тарелке, золотистые, чуть румяные, ещё потрескивая от жара. Рядом, в плошечках, я разложила мёд, земляничное варенье и сметану. Тогда я реально пыталась ему угодить. Чайник уже тихо булькал на плите, готовый залить чайные листья в заварочном чайнике, который я тоже отыскала.

Я поставила на стол две тарелки и две чашки. Всё было готово. Оставалось дождаться, когда этот аромат долетит до адресата и наконец-то намекнёт ему о том, что его ждёт.

Ожидая моего спасителя, я решила прибраться после моего порыва. Поставила посуду в раковину, открыла кран с горячей водой и принялась мыть. Теперь я уже не старалась делать это бесшумно. Все эти звуки, которые это действие производило, казались мне теперь не преступными, а, наоборот, успокаивающими. Они заполняли собой напряжённую тишину дома, маскировали моё собственное неровное дыхание. Я мыла тщательно и дотошно, сосредоточившись на каждом движении. Вымыла сковороду, оттирая застывшие капли масла. Вычистила миску, в которой замешивала тесто. Прополоскала каждую ложку. Вода была по-настоящему горячей, как он и обещал, и её тепло текло по моим пальцам, смывая остатки теста и муки, а заодно и часть ночного оцепенения.

«Вот так, – думала я, проводя губкой по внутреннему краю чашки. Всё по порядку. Сделал дело – убери рабочее место. Не оставляй следов и не создавай неудобств. Будь идеальной, тихой и незаметной гостьей, которая не только ест, но и убирает за собой».

Это был мой новый, улучшенный план. Если не получается быть необременительной словесно, можно попробовать стать такой – физически.

Я выключила воду, и в наступившей внезапной тишине отчётливо ощутила чужое присутствие. Оно явно находилось у меня за спиной, плотное и внимательное, как тень. Я не стала оборачиваться. Вместо этого взяла сухую тряпку и принялась вытирать столешницу вокруг раковины, хотя брызг там почти не было. Я водила тряпкой кругами, с особым усердием протирая уже и так сияющую эмаль.

И тут, сама не ожидая от себя такого, я начала тихонько насвистывать. Не мелодию, а просто какой-то бессмысленный, бодрый мотивчик. Потом он сам собой перешёл в едва слышное припевание: «Тра-ля-ля, всё чисто, тра-ля-ля, порядок…». Голос дрожал и сбивался, выдавая фальшь, но я не останавливалась. Это было частью моего представления для него. Герман не должен был сразу встретиться со мной взглядом, мне требовалось немного времени, чтобы разгрузить этот момент. Да и тем более это было очень естественно, ведь нормальные люди, когда одни на кухне, иногда что-то напевают и не замирают в ужасе, чувствуя чей-то взгляд. Нормальные люди спокойно заканчивают свои дела. Я закончила вытирать, аккуратно сложила тряпку, повесив её на крючок. Сделала вид, что собираюсь налить себе чаю, и только тогда, будто случайно, скользнула взглядом в сторону двери.

Он стоял там. В той же футболке, что я видела на нём ночью. Его тёмные волосы были взъерошены, лицо бледное, но глаза уже не были такими безумными и красными. Он смотрел не на меня, а на стол, на две тарелки с ещё дымящимися сырниками, на чашки, на плошечки с вареньем и сметаной. Взгляд его скользнул по вымытой сковороде на сушилке и по безупречно чистой столешнице, вернулся к столу.

– Доброе утро. – начала я по плану. – Чай уже готов. И вот сырники. Если хотите.

Я намерено перевела наше общение в уважительный формат, так как мы как-то сразу с первых слов перешли на «ТЫ», и я подумала, что именно это не даёт нам как-то найти точки соприкосновения. Люди при первой встрече всегда обращаются друг к другу на «ВЫ», а уже потом постепенно переходят в неформальный режим. И я посчитала правильным – придерживаться этому правилу.

Герман молчал. Глаза его снова начали терять фокус. Они уставились на пространство между мной и столом, и в них медленно, как вода в раковине, утекало понимание. Его лицо, и без того бледное, стало совсем белым. Руки, висевшие вдоль тела, слегка подёргивались.

– Ты… – его голос нарастал с каждым словом, превращаясь в нечто громкое и рваное. – Ты… Кто ты? Кто ты такая? Зачем ты здесь?

Герман не смотрел на меня. Он смотрел на тарелку с сырниками, как будто в них была заключена какая-то чудовищная тайна.

– Я… – начала я, но он перебил, сделав шаг вперёд и впился своими глазами прямо мне в лицо. Это был взгляд загнанного зверя, который видит угрозу в самом воздухе.

– Зачем ты это сделала?! – он кричал уже во весь голос, и от этого крика у меня зазвенело в ушах. – Кто тебя прислал? Что тебе от меня надо?

Всё моё старание, весь этот спектакль с уборкой и песенкой, рассыпался в прах. Холодный ужас, который я пыталась загнать вглубь, вырвался наружу и мгновенно переплавился в яростную, обжигающую обиду. Что я сделала не так? Я просто приготовила завтрак! Я хотела как лучше!

– Меня никто не присылал! – закричала я. Слёзы, которые копились с момента моего пробуждения на этом берегу, хлынули ручьём.

– Я не знаю, кто я! Я не знаю, что я здесь делаю! Ты должен бы сам это понимать!

Я задыхалась, слова вылетали кляксами, перемешанные с рыданиями.

– Я не виновата, что оказалась в твоей реке! Я не виновата, что ты меня вытащил! Я не просила тебя меня спасать! Ты думаешь, я хотела проснуться в твоём доме?! Я была где-то ещё! У меня была жизнь, а сейчас у меня нет даже имени!

Руками я схватилась за голову, словно могла вытрясти оттуда хоть кусочек памяти или хоть одно доказательство, что я не пустое место и я существую.

– Ты кричишь на меня, как будто это я во всём виновата! А я что сделала? Я сварила тебе чай и пожарила сырники! Я пыталась быть тихой, я пыталась убрать и боялась тебя разбудить! Чего ты ещё хочешь от меня?! Чтобы я исчезла? Так помоги мне, и я уйду! И ты всё это забудешь, как страшный сон.

Потом я замолкла, слёзы полились ещё сильнее, потому что поняла, что мне некуда идти. Я не знаю, где я и не знаю, как отсюда выбраться. Я была в ловушке.

– Я ничего от тебя не хочу, – выдохнула я уже тише, мои ноги подкосились, и я упала на колени. – Я ничего не могу тебе дать, кроме этой чёртовой еды. У меня нет ответов. Ничего нет, только страх и ты… ты только добавляешь его.

Я уставилась на него, вытирая лицо рукавом его же свитера, чувствуя, как отчаяние и злость сменяются полной, леденящей беспомощностью.

– Почему ты так со мной? – спросила я уже без крика. – Что я тебе такого сделала? Просто скажи, только перестань кричать. Пожалуйста.

Бесполезно было что-то дальше говорить, посреди его идеально чистой кухни я чувствовала себя самым лишним элементом на свете. И в этой истерике было не только отчаяние, но и странное освобождение. Я выкричала всё, что копилось. Теперь пусть он решает, что с этим делать. И он решил. Конечно, не так, как я ожидала. Вообще никак не так. Когда мой голос перестал разноситься по кухни, обессиленная, закрыла лицо руками, я услышала быстрые шаги. В тот момент, я была уверена, что он просто развернётся и уйдёт. Захлопнет дверь. Или, я была даже готова на то, что схватит меня и вышвырнет на улицу.

Но он упал передо мной на колени. А потом его руки обхватили меня и крепко обняли. И это было не просто объятие. Он прижал меня к себе так сильно, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Моё лицо уткнулось ему в плечо, а я чувствовала, как всё его тело дрожит.

– Прости… – произнёс он сдавленно, где-то на уровне моего затылка. – Прости меня. Я не знаю, что на меня нашло. Я не хотел… не хотел…

Он повторял это снова и снова, как заклинание, которое должно было отменить то, что только что случилось. Его руки сжимали меня так крепко.

И знаешь, что было самым странным? Я не отстранилась от него, а даже наоборот. Моё тело, всё ещё сведённое рыданиями, вдруг обмякло в этих тисках, в которых пахло, чем-то простым и тёплым. Это был запах человека, чьи руки вытащили меня из воды. И сейчас они держали меня якорем, посреди моего собственного шторма. Его руки были очень сильными. Я чувствовала их мускулы под тонкой тканью футболки. Странную, уверенную силу, которая теперь была направлена не на то, чтобы оттолкнуть, а на то, чтобы удержать и уберечь меня.

Мне было хорошо, по-настоящему хорошо. Впервые с того момента, как я открыла глаза на песке, какая-то дикая, животная часть моего существа вздохнула и сказала: «Безопасно». Здесь, в этих нелепых, сокрушительных объятиях рыдающего на полу мужчины, который только что орал на меня как сумасшедший.

Я не подняла рук, чтобы обнять его в ответ, но прижалась щекой к его плечу, позволив этому странному, противоречивому чувству покоя накрыть меня с головой. Слёзы текли уже не от отчаяния, а от этой внезапной и невыносимой разрядки. От того, что стена между нами рухнула. Он говорил «прости», а я молчала, слушая, как бешено колотится его сердце.