На краю моего молчания

Шутка прозвучала плоской и слишком громкой в кафельном пространстве. Точно где-то в углу тихо плачет владелец какого-нибудь комедийного клуба о том, что теряет такого великолепного стендапера. Я в тот момент даже решила, что когда выберусь отсюда, обязательно попробую себя в этом направлении. В таких ситуация, требуется юмор, иначе бы, мне светила альтернатива начать сходить с ума от вопроса, как и почему внутри моей одежды оказалось полведра грунта.

Я отвернулась от зеркала, оставив незнакомку разбираться со своим урожаем. Вода уже набиралась, пар затягивал стекло, стирая черты. Самое время смыть с себя не только тину, но и этот странный, земляной довесок к моему новому рождению. Погрузившись в ванну, я почувствовала, как горячая вода обожгла кожу приятным, но немного болезненным теплом. Я опустилась глубже, собираясь наконец расслабить забитые мышцы, закрыть глаза и забыться. Но не успела я сделать и трёх вдохов, как тело вздрогнуло и поднялось само по себе. Я вылезла, капая на пол, и босиком подошла к двери в комнату. Приоткрыла её, оставив щель шириной в палец. Потом так же автоматически вернулась в воду.

Помнишь, именно об этом я тебе рассказывала ранее. Вот какого чёрта? Я же только что устроилась. Расслабилась. Была абсолютно голая и уязвимая. И что? Моё тело решило, что нет, так не пойдёт. Оно встало, пробежало по мокрому кафелю и открыло дверь. На автомате. Без единой мысли. И знаешь, что самое смешное? Вернувшись в воду, я даже не задумалась о том, что это было странно. Это ощущалось так же естественно, как моргнуть глазами или как выполнить потребность в чём-то жизненно необходимом. Сработала моя собственная настройка того, что дверь в ванную должна быть приоткрыта и точка.

Только сейчас, рассказывая тебе, я осознаю весь этот идиотизм. Голая, мокрая, только что избежавшая смерти, я не смогла лежать в ванне с закрытой дверью. Видимо, в прежней жизни я таки страдала клаустрофобией, и это первое, что всплыло из глубин моего стёртого сознания.

И вот, пропустив мимо своё необъяснимое поведение, я выдавила немного шампуня на ладонь. Но в тот момент, когда густая белая капля упала на кожу, мой взгляд задержался на собственной руке. Что-то кольнуло где-то на периферии сознания. Это был тихий, но очень навязчивый сигнал тревоги. Я смотрела на свои пальцы, на то, как по ним стекает шампунь, и мой мозг лихорадочно пытался ухватить ускользающую мысль о том, что раньше они выглядели как-то иначе. Чего-то жутко не хватало. Там, где сейчас была просто чистая кожа, должно было быть что-то привычное. И это что-то ассоциировалось с радостью, как ни странно, и от того, чувство недостаточности ещё больше погружало меня в этот ступор.

Сейчас, вспоминая это, я пытаюсь подобрать ему название. Это, конечно, не Дежавю, ведь там всё наоборот, ощущение, что это уже было. А у меня было ощущение, что меня обокрали. Я читала где-то про фантомные боли – когда ампутированную ногу продолжает нестерпимо ломить. Наверное, это было именно оно. Какое-то фантомное чувство потери. Когда чего-то нет физически, но память тела всё ещё хранит его. Может, это «анжавю»? От французского – «в игре», то есть то, что должно быть на месте, но исчезло, как фишка с доски. Или, скорее, «жаме санти» – «никогда не ощущаемое», но с точностью до наоборот.

Смотри как интересно получается. Я ранее тебе рассказывала, что работала менеджером среднего звена, а сейчас я рассуждаю о французских словах и их значениях. Меня это тоже удивляет, потому что эти знания я точно не получила в той прошлой жизни. В этом я уверена. И видимо я пристрастилась к французскому именно в то время, которое выпало из моей памяти. Я, конечно, фантазировала, что возможно я встречалась с французом и мы собирались пожениться.

Но в тот день моя жизнь сузилась до размера той ванной комнаты, а её смысл свёлся к одной примитивной, но невероятно важной цели: стать чистой. Чистота была важнее прошлого и даже возможного будущего. Важнее любых романтических сюжетов, которые могли бы разворачиваться за пределами этой двери. Вода смывала не только тину. Она смывала само состояние той твари с берега. И это было единственное, что имело значение. Всё остальное могло подождать.

Тебе, наверное, не особо интересны подробности, как я оттирала с себя речную грязь и чёрный грунт, если ты, конечно, не мужчина. Ведь мужчинам, кажется, иногда дико интересны такие бытовые, интимные детали чужой жизни. Особенно когда речь о голой девушке в ванной. У них в голове тут же выстраивается целый поэтичный сюжет с паром на зеркале и каплями воды на коже. Возможно, стереотип, но я сейчас не о том.

Я спустила воду, встала в ванне и, прежде чем выйти, поднесла ладонь к лицу и сделала глубокий вдох. Пахло мылом, паром и чистой кожей. Ни одной нотки тины или прелой травы. Отлично. Кризис идентичности амфибии с отмели был официально преодолён. Я вылезла, не вытираясь, и накинула халат прямо на мокрое тело. Ткань мгновенно прилипла к коже. Затем подошла к зеркалу, протёрла его рукавом и там уже встретила меня другая я, видимо именно та я, которая когда-то была там, по ту сторону реки. Я стояла посреди ванной и не могла сделать шаг. Мысль снова засела, как заноза: «Идти босиком по полу – нельзя». Абсурдная, навязчивая и непобедимая. Я смотрела на дверь, на ту самую щель, которую оставила, и пыталась понять, что за сломанный механизм внутри меня так упорно блокирует нормальное передвижение по собственной безопасной территории. Это был инстинкт, граничащий с паранойей. И тут в щели мелькнула тень. Чёткий, быстрый силуэт за дверью.

– Герман? Это ты? – мой голос прозвучал хрипло от пара.

Тишина. Тень замерла.

– Герман? – крикнула я громче, уже с лёгкой дрожью раздражения.

В щели показался фрагмент его лица с выставленным ровно по середине. Он посмотрел прямо на меня и так же резко отстранился, словно его оттолкнуло от замочной скважины.

– Да, – прозвучало из-за двери, приглушённо. – Я принёс одежду.

– Заходи, дверь открыта, – сказала я, не думая.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы просунуть руку со стопкой ткани. Я приняла её, и он тут же отдёрнул руку и скрылся с поля зрения.

– Спасибо, – бросила я в уже закрывающуюся щель.

Разложила приданое на тумбочке. Всё, что он принёс было на три или даже на четыре размера больше. Мужские спортивные штаны, мягкая серая футболка и тёмный свитер. И, о слава всем земным и неземным силам, носки. Пара простых, чёрных, мужских носков. Рядом, сложенные отдельно, лежали трусы, тоже явно из его запасов, практичные, семейные. В этот момент они казались мне большим благословением, чем любое кружевное бельё.

Высунув голову, как зонд разведки, я осторожно вышла в комнату. Его там не было. Тишину нарушало лишь моё собственное дыхание и отдалённый гул всё той же духовки. Я сразу обратила внимание на свеже-заправленную кровать. Это было понятно. Он ведь положил меня в неё в том, в чём я была. Нет, не совсем. Штаны и кофту с меня он снял. Оставив только то, что прикрывало интимные места. Но и они не отличались чистотой и на постельном белье явно остались следы моего речного путешествия. Я тогда подумала, почему он сразу меня не переодел или не раздел полностью? Ведь на моём теле, возможно, могли быть раны, которые необходимо обработать? А может он всё-таки меня осмотрел и убедившись, что ран, которые могли бы воспалиться на мне нет и оставил всё как есть.

Сейчас то конечно можно снова посидеть и пофантазировать на ту тему, как твой спаситель раздевает тебя до гола и обтирает мягким полотенцем, смоченным в тёплой воде. Но в реальной жизни всё намного примитивней – положил на кровать, снял то, что уж совсем грязное, а дальше уже будь как будет.

Как он и обещал, принёс обед в комнату. На небольшом столике у окна стояла тарелка. На ней возлежал кусок рыбы с дольками лимона, видимо брошенными в последней попытке сохранить презентабельность. Рядом была кружка с чаем, от которого уже не поднимался пар, и два аккуратных ломтика чёрного хлеба. Всё было расставлено с какой-то трогательной, почти музейной точностью. Сервировка для незваной гостьи, которая принципиально требует носки для собственного комфорта.

«Что ж, – подумала я, – банкет по случаю моего возвращения к цивилизованному существованию. В меню сегодня рыба а-ля «почти забыл», гарнир «чёрный хлеб отчаяния» и напиток «чай, который долго ждал». Превосходно.»

Я подошла к столу, села на стул, взяла вилку, посмотрела на свою трапезу. И пойми, в тот момент, я не испытывала чувство голода, но мне как-то требовалось подтвердить факт того, что я не просто существо, которое садится за стол и употребляет пищу. Я хотела почувствовать себя настоящим человеком. Я думала о том, сколько в нас ритуалов, которые удерживают нас внутри человеческого контура. Что на самом деле делает человека человеком? Чем наш приём пищи отличается от других? Мы используем столовые приборы и посуду. Но ведь прибор – это только продолжение руки, а тарелка – всего лишь граница, проведённая между едой и миром. Разве в этом суть? Мне казалось, различие начинается в намерении. Животное ищет насыщение, а мы ищем форму. Нам важно не просто получить калории, а испытать вкус, различить оттенки, назвать их и запомнить. Мы можем отказаться от пищи не потому, что сыты, а потому что она не соответствует ожиданию. И в этом уже есть избыточность, и та самая роскошь, которая недоступна другим существам.

Люди способны ждать. Готовить, подогревать и украшать. Мы вводим последовательность: сначала запах, потом взгляд, затем прикосновение металла к губам. Мы растягиваем процесс, будто он важнее результата. Калории – это финал, но нам нужен путь к ним. И, возможно, человек – это тот, кто способен превратить необходимость в событие.

Я смотрела на свою тарелку и понимала, что меня волнует не еда, а подтверждение того, что я могу придать смысл простому действию. Что я не просто поглощаю, а участвую. Что между телом и предметом существует дистанция, и я осознаю её.

Но стоило только отломить кусок хлеба и положить его в рот, как произошло предательство высших функций. Только что, я с пафосом размышляла о цивилизации и о подтверждении человеческой сущности через акт культурного потребления пищи, а на деле мой организм, почуяв углеводы, отключил все эти мысли.

Рука с вилкой копалась в рыбе, разрывая её на куски, которые проглатывались без пережёвывания. Хлеб первым исчез с тарелки. Чай хлестался через край кружки, потому что пить маленькими глотками было равнозначным, подтвердить, что завтра будет ещё один обед. В какой-то момент я даже пригнула голову к тарелке, как зверь, защищающий добычу. И всё это происходило под аккомпанемент совершенно трезвой и разумной части моего сознания, которая с интересом наблюдала за происходящим со стороны. Но возразить этому внутреннему голосу я не могла. Потому что он был прав. Животный голод забивал все доводы рассудка. Он был важнее стыда и любых представлений о себе. Это было то самое дно, базовый уровень существования, где главное было впихнуть в себя калории. Там, на этом уровне, нет ничего, кроме пустоты, которую нужно заполнить. И я заполняла её с отчаянной и настоящей злой жадностью.

Когда тарелка опустела, я перевалилась на кровать, чувствуя, как сытость давит на веки. Головокружение от жадной еды плавно перетекло в непреодолимый туман. Тяжесть в желудке была уже не дискомфортом, а доказательством, что миссия стать живой выполнена и организм, получив своё, щёлкнул выключателем.

«Отлично, – прошептал тот же внутренний голос, но уже сквозь вату наступающего забытья. – Протокол «выживание» завершён. Инициирую протокол «отключка». Продолжайте притворяться человеком в следующем сеансе.»

Возражать было бесполезно. Мысли расплывались, как кляксы на мокрой бумаге. Последнее, что я успела заметить, был луч заходящего солнца, который упёрся в следы моих пальцев на кружке, превратив их в золотистые разводы. Потом комната накренилась, свет растворился, и я провалилась в сон. Даже сложно сказать, что это был сон, в том значении в котором мы его понимаем. Это было полное и беспробудное небытие, где не было ни берега, ни Германа и ни этого дня.

***

Проснулась я от сухости во рту. В комнате стоял сизый предрассветный мрак, а предметы выдавали лишь очертания. Посмотрела на часы с люминесцентными стрелками на стене. Четыре утра. Выходит, я проспала почти двенадцать часов подряд. Небытие оказалось продуктивным. Я встала, и тело на удивление поддалось сразу, без боли, что была вчера. Ощущение было странным, но инстинкты работали чётко.

Я открыла дверь в коридор. За ним оказалась деревянная лестница, ведущая вниз. Не какая-то грубая конструкция, а добротная, из тёмного дерева и с резными балясинами. От моего первого шага ступенька оглушительно скрипнула, словно протестуя против моего вторжения в ночную тишину. Сначала я замерла, но затем всё-таки продолжила спуск, стараясь ступать ближе к стене, где, как мне показалось, скрип был тише. Спускалась медленно, прислушиваясь к каждому звуку. И на последней ступени та выдала такой протяжный, душераздирающий визг, что я инстинктивно вжала голову в плечи.

Сверху, со второго этажа, мгновенно отозвался громкий, металлический звук. Щелчок поворачивающегося ключа в замке, а потом глухой удар чего-то тяжёлого о пол. Что-то упало, и я застыла на злополучной ступеньке, подняв голову. Наверху, в темноте коридора второго этажа, стоял Герман. Он был без свитера, в одной футболке, и смотрел на меня сверху вниз. Свет из моей комнаты, падавший в коридор, выхватывал только его силуэт и глаза. Они блестели в полутьме, и даже на таком расстоянии было видно, что они красные, воспалённые, словно он не спал уже несколько ночей подряд. Не просто устал, а выгорел изнутри.

Он быстро и бесшумно начал спускаться. Я даже не успела испугаться, только почувствовала ледяной комок где-то под рёбрами.

– Доброе утро, – выдавила я, мой голос прозвучал сипло от жажды. – Я пить захотела.

Стоило мне только проговорить, как Герман был уже рядом. Кивнул, не глядя на меня, и прошёл мимо, вниз.

– Кухня там, направо, – бросил он через плечо.

Я ступила с лестницы на тёплый пол первого этажа, и тут он включил свет. Зал озарился мягким светом от бра на стенах. Теперь я могла разглядеть, всю эту просторную комнату с высокими потолками и большим камином между панорамными окнами. Герман направился в арку, ведущую на кухню. Я поплелась следом, чувствуя себя неловко от того, что он вынужден возиться со мной. И это чувство стеснения было единственным, что меня тогда беспокоило.

На кухне он молча подошёл к шкафу взял кружку с полки.

– Что будешь? Чай, вода? – спросил он.

– Просто воды, спасибо.

Он наполнил кружку из кувшина, стоящего возле чайника, и протянул мне. Я взяла, наши пальцы проскользнули в миллиметре друг от друга. Холодная и безвкусная вода вливалась в меня большими глотками и постепенно погасила пожар в моём горле. И тут, глядя на его уставшее, напряжённое лицо, на эти красные глаза, меня вдруг потянуло на глупость.

– Так ты на ночь дверь на ключ закрываешь, – сказала я с наигранной лёгкостью. – Меня, что ли, боишься? Или у тебя там сокровища спрятаны?

Герман медленно перевёл на меня взгляд и в его глазах вспыхнула раздражённость.

– Привычка, – глухо ответил он, отворачиваясь, чтобы поставить чайник на плиту. – Я живу один. Мало ли что.

Я поставила кружку на стол, получилось немного громко, прям звякнуло так. Звук заставил его вздрогнуть. И тут он развернулся и уставился на кружку. Просто смотрел в одну точку, мне даже в какой-то момент показалось, что он не моргал.

– Герман? – позвала я, потому что чайник на плите начал закипать. Сначала тихое шипение, потом нарастающий, пронзительный свист, требовавший внимания.

Он не реагировал. Стоял, уставившись в пустоту рядом с кружкой, его плечи были неестественно изогнуты, словно он стоял на старте и ждал команды марш. Свист превратился в оглушительный визг. Это уже было невыносимо.

– Эй! – крикнула я уже громче, махнув рукой перед его лицом. – Ты в ступоре! Кипит всё!

Он даже не шевельнулся.

– Прекрасно, – проговорила я. – Он спасает меня от утопления, а я спасаю его дом от пожара из-за забытого чайника. Настоящий взаимный альтруизм.

Раздражённо вздохнув, я пересекла кухню и выключила конфорку. Свист оборвался на высокой ноте, оставив после себя звенящий шум. Затем подошла к нему, осторожно, как к спящему, и положила ладонь ему на плечо.

– Всё, успокойся. Всё нормально.

А он как отскочит от меня, я чуть сама богу душу не отдала от страха. В его глазах был такой дикий и животный ужас, что я уже сама была готова бежать. Вопрос только – куда бежать?

– Не подходи! – выкрикнул он и отступил к стене, упираясь в неё спиной, словно пытаясь провалиться сквозь неё. – Не трогай меня!

Я подняла руки в успокаивающем жесте, внутри поднималась волна чувств, смешивая растерянность и досаду.

– Ладно, ладно, не буду трогать. Всё хорошо.

Медленно я взяла со стола свою кружку, а он продолжал следить за каждым моим движением. Затем подошла к кувшину, налила ещё воды, стараясь делать всё плавно и предсказуемо.

– Я просто попила воды. – почти шёпотом вырвалось у меня. — и сейчас пойду обратно в комнату. Тебе бы тоже не помешало отдохнуть. Я понимаю, ты перенервничал сегодня.

Мои шаги из кухни, как назло, были такими громкими, даже при условии того, что я была в тёплых носках. Я шла, держа кружку перед собой, как нелепый белый флаг. Его взгляд, полный немого ужаса, провожал меня до самого проёма.

– Серьёзно, – бросила я уже из гостиной, не оборачиваясь. – Ложись спать, а то я тут одна потом буду с твоим телом разбираться. Не самый весёлый сценарий, согласись.

Язык мой – враг мой! Ну правда, как можно было в такой ситуации, разбрасываться подобными шутками. Я ведь чувствовала на себе его безумный взгляд.

Войдя в комнату, я прикрыла дверь, оставив ту самую крайне необходимую щель, и стояла, прижав ухо к деревянной двери, стараясь дышать как можно тише. Прошла минута. Другая. И вдруг внизу что-то ожило. Тихое, неразборчивое бормотание. Герман спорил сам с собой сквозь зубы. Потом послышались быстрые, нервные шаги по гостиной. Громкий хлопок, дверь на улицу распахнулась и тут же, кажется, захлопнулась. Спустя пять минут раздался второй такой же хлопок, теперь уже с явным усилием. Он вернулся и его шаги забегали снова, но стали более тяжёлыми и чёткими. Щелчок и на кухне выключился свет. Сразу же последовала быстрая трель шагов к лестнице. Ступеньки под его весом заныли и затрещали с новой силой.

Меня пронзила паника. Он шёл ко мне. Я метнулась к кровати, сбросила носки, мысль «босиком нельзя» проскочила, но была мгновенно задавлена адреналином. Нырнула под одеяло и замерла, притворившись спящей. Дышать старалась ровно и глубоко, но сердце колотилось так, что казалось, его отлично слышно через стену.

Шаги остановились прямо у моей двери. Я сквозь ресницы увидела, как щель в дверном проеме стала чуть уже. Он прикрыл её снаружи, не до конца, но так, что полоска света с коридора почти исчезла. Он постоял так несколько бесконечно долгих секунд. Я чувствовала его тревожное присутствие сквозь дерево. Потом шаги развернулись и затихли, удаляясь по коридору. Громкий скрежет замка на его двери, затем металлический лязг. Должно быть, он поднял с пола то, что уронил раньше. И наконец решительный, финальный поворот ключа. Замок щёлкнул, задвигая засов.

Я выдохнула, но не двигалась. Тело было напряжено, как струна. Теперь он снова был заперт, а я заперта тут, в этой комнате, с мертвой тишиной дома подо мной и звуком того ключа, застрявшим в голове. Появилось неявное, но довольно уверенное чувство безопасности. Некое чувство разделения. Мы оба заперлись по своим клеткам, каждый со своими призраками. И пронзительный визг чайника, и его красные глаза, и этот жуткий замок. Всё это складывалось в одну неприятную картину, где я была не гостьей и даже не спасённой, а чем-то вроде неконтролируемого элемента, из-за которого его крепость начала давать трещины. И хуже всего было то, что я не могла даже понять, чего он боится больше: меня или чего-то в себе, что я невольно пробудила.

Глава 4

Глава 3. Я привыкаю к тебе.

Я так и не заснула. Лежала, уставившись в потолок, и рассматривала, как предрассветная мгла медленно размывала очертания балок. Мысли метались и кружились вокруг него. Вокруг этого странного, взрывчатого существа по имени Герман. А ведь, если подумать, его тоже можно понять. Я жалуюсь на стресс, на потерю памяти и на весь этот абсурд, в котором оказалась, но каково ему. Он жил здесь один, в своём отлаженном мире, в этой деревянной крепости с автономным бойлером и, судя по всему, чётким распорядком. Никого не трогал, а тут река выбрасывает ему на берег полумёртвую незнакомку. И он, вместо того чтобы звонить куда положено, вкладывает в меня свой яростный, отчаянный порыв, вытаскивая меня из рук жуткой женщины с косой.

И это спасённое существо бродит по его дому в его же одежде, пахнет его мылом, звякает его кружками и задаёт дурацкие вопросы про сокровища. Он старается заботится обо мне, да, скрипя зубами от внутренней бури, но заботится. Готовит рыбу и приносит чай, пусть даже холодный. И носки! Это был акт высшего человеколюбия, учитывая мою истерику с голыми ступнями. А я отпускаю колкости в ответ на его искреннюю заботу. Мету языком, как глупая сорока. Кто я такая, чтобы так себя вести? Может, он вообще не понимает шуток. Может, для него слова – это что-то серьёзное. То, что нельзя ронять просто так. Может, моё ёрничанье режет ему слух, как тот визг чайника, и он слышит в нём только насмешку, а не попытку сбить панику. Я старалась казаться лёгкой, необременительной, а выглядела как последняя дура.

Я повернулась на бок, к тумбочке, где стояла кружка, которую я прихватила с собой. Сделала ещё глоток и снова поплыла мысль, мелкая и навязчивая, о том, что же я сделала не так. Что стало последней каплей? Он же смотрел не на меня, когда впал в тот ступор. Он уставился именно на кружку. Может, я поставила её не на ту сторону или не на подставку? Многие ведь раздражаются из-за таких мелочей. Кольца от воды на полированном дереве. Или его испугал громкий стук. А я ведь тогда действительно поставила её резко, от волнения и звякнуло слишком громко. Может, этот звук был для него чем-то вроде спускового крючка? Триггером, который выдернул его из реальности и швырнул куда-то в прошлый кошмар, где звяканье посуды предвещало что-то ужасное?

Прикрыв глаза, я пыталась представить, какой сценарий отыгрывался в его голове, когда он смотрел на эту кружку, не слыша даже визга чайника. Кого он видел вместо меня? Или что?

Я перевернулась на другой бок, лицом к стене. И сразу же уткнулась взглядом в деревянный шкаф, стоявший в углу. Вчера у меня не было времени его разглядеть. Он был, конечно, старый и его древесина от времени потемнела, но не потрепалась. И это явно была ручная работа.

Ты спросишь, почему я так решила? Это было видно невооруженным взглядом. Вся его фронтальная часть была резной. Красные, объёмные цветы проступали на поверхности дверей, а зелёные листья, казались настолько натуральными, что вот-вот зашевелятся от сквозняка. Сверху, под самым потолком, нависал узорчатый торец с каким-то сложным, повторяющимся орнаментом, напоминающим то ли волны, то ли языки пламени. У каждого лепестка был свой, особый изгиб. Где-то резчик сильнее надавил, и тень легла глубже, где-то прошёлся легче, оставив едва заметную впадинку. Это не могла сделать машина. Машины делают идеально и бездушно. А здесь всё было иначе.

Лежа и глядя на этот шкаф, я вдруг почувствовала неожиданное успокоение. Эта вещь пережила, наверное, несколько поколений. Она видела других людей и другие истории. Она сменила кучу мест за свою жизнь, впитывая разговоры, смех, слёзы, иногда составляла компанию в молчании. И сейчас она стояла, храня свои тайны, и была гораздо более гостеприимной, чем сам хозяин дома.

И в этом размышлении мне пришла мысль: а вдруг и Герман, этот взрывчатый, пугающий Герман, когда-то был другим? Ведь его дом наполнен такими, незаметными на первый взгляд вещами, но тёплыми, сделанными с любовью и умением. Кто-то же это всё собирал, хранил, не давая рассыпаться в прах. Эта мысль показалась мне настолько нелепой и в то же время такой важной, что я даже усмехнулась в подушку. Я, пустое место в чужом свитере, пытаюсь диагностировать душу своего спасителя по резным макам на старом шкафу. Сумасшествие. Но, как ни странно, оно было приятным и отвлекало меня, давая надежду, что не всё здесь пропитано страхом.