На краю моего молчания

В момент, когда я уже почти смирилась с этим зрелищем, произошло то, что выбило меня из ступора. Мою грудь резко выгнуло, и изо рта фонтаном рванула зелёно-коричневая речная вода. Я не только увидела, а прям почувствовала этот толчок изнутри. Сильный, болезненный, такой, что моё «я», сидящее на коряге, сорвалось с места и будто бы втащилось обратно, в тело.

А следующий миг…

Перед глазами уже был песок. Слишком близко. Такой, что можно было разглядеть каждую крупинку. Запах тины в носу и во рту. Под языком стягивалась мерзкая горечь старой воды, в которой что-то давным-давно погибло. И где-то за спиной прозвучал его голос, взволнованный и совершенно безумный:

– Дышишь… дышишь…

Мне хотелось сказать: «Перестань кричать, я всё слышу», но воздух скрипел в лёгких, а язык не слушался. Так я вернулась. И именно таким был тот самый первый шаг, с которого всё это началось, нет конечно же было что-то и до этого, но на тот момент я ведь об этом не помнила.

Я вот сейчас задумалась, а смогла бы я бороться за его жизнь так же отчаянно, как он боролся за мою? С тем же безумным упорством, таким, что человек забывает про страх, и просто делает то, что должен. Я не уверена. Мне хочется верить, что да, что я бы тоже смогла. Но правда в том, что в тот момент, когда он оттачивал каждое своё движение, пытаясь вернуть меня, все признаки моей смерти были слишком очевидны. Настолько очевидны, что любой другой быть может уже искал яму поглубже, чтобы закопать и забыть. А он не смирился. И вот в такие минуты я спрашиваю себя: почему? Ведь даже если отбросить мистику, логику и здравый смысл – ничто не объясняет, почему человек будет так яростно бороться за жизнь незнакомки, выброшенной рекой. Ничто.

Я сейчас знаю о чём ты подумал! Но я разочарую тебя, я до сих пор не знаю, как оказалась в воде. И почему именно его берег меня принял. Наверное, возможны десятки сценариев. Может, я плыла на теплоходе и оступилась. Может, была на лодке, и волна накрыла. Может, отдыхала где-то неподалёку, решила искупаться, но течение увлекло меня, как тряпичную куклу. Конечно же, сейчас мои воспоминания вернулись. но они заканчиваются на моменте, который совершенно не подходит к этой истории.

Это было восьмое марта две тысячи двадцать второго года. Здесь я должна отметить важное, что этот день был три года назад, и два с половиной из них выпали из моей жизни. Я тогда шла домой с покупками. В руках был букет тёмно-фиолетовых тюльпанов, купленный мной исключительно ради того, чтобы во дворе у подъезда бабушки-соседки ахнули и начали гадать, кто же этот тайный поклонник, который одаривает меня цветами. Да, это последнее, что я помню. Цветы. Тяжёлый полиэтиленовый пакет и лёгкий запах духов, которым я всегда пользовалась весной. Весь этот день был моей маленькой системой собственной важности, которой я тогда пыталась себя подбодрить.

А впрочем, у меня была самая приземлённая и обыкновенная жизнь, настолько невыразительная, что мне порой неловко вспоминать о ней, рядом со всеми этими событиями, в которых я теперь существую. Ты, возможно, ожидал услышать что-нибудь эффектное, например, скрытые романы, загадочную профессию, пару опасных тайн в послужном списке, но вынуждена тебя разочаровать. Моя прежняя биография настолько лишена драматизма, что любой уважающий себя сценарист отправил бы её в корзину быстрее, чем успел бы допить утренний кофе. Я жила в небольшом городке на юге Московской области, и хотя мне, честно говоря, иногда хочется назвать его вслух, но я прекрасно понимаю, что жители этого тихого уголка вовсе не мечтают о внимании, которое может внезапно обрушиться на них. У них там есть свои истории и пусть так и остаётся.

Работала я, кстати, менеджером по продажам вентиляционного оборудования, что звучит почти анекдотично в сравнении с тем, во что превратилась моя жизнь сейчас. И нет, я не была экспертом по воздуховодам или обратным клапанам. В то время, если бы меня заставили всерьёз объяснить устройство хотя бы одного агрегата, я бы смутилась, покраснела и ушла пить воду, лишь бы не продолжать разговор. Вся моя работа строилась на интуиции, на способности быстро ориентироваться в базе, выбирать нужные артикулы, выставлять счета и притворяться, что понимаю, о чём говорят инженеры, когда перечисляют свои бесконечные модификации и стандарты.

Клиенты приходили уже знающими, что им нужно, и моё участие сводилось к тому, чтобы не перепутать, не нажать лишнюю кнопку и вовремя отправить коммерческое предложение. Поле для творчества было минимальным, и единственное место, где я могла проявить хоть каплю инициативы, – это предложить разрешённую десятипроцентную скидку, если клиент неожиданно начинал охать над итоговой суммой. И каждый раз, когда скидка срабатывала, я чувствовала себя королевой продаж, хотя это ощущение улетучивалось с той же скоростью, с какой приходил следующий заказ, требующий от меня ровно того же набора механических действий.

Такой была моя жизнь – ровной и тихой, ничем не выделяющейся. И если бы кто-то тогда сказал мне, что однажды я очнусь на безлюдном берегу, а незнакомый мужчина будет бороться за моё дыхание сильнее, чем я когда-либо боролась за что-либо в своей жизни, я бы только рассмеялась и решила, что это очередная дурацкая попытка пошутить. Но, как видишь, мир оказался куда изобретательнее моей способности предугадывать, и вся моя прежняя логика треснула ровно в тот момент, когда я сделала свой первый вдох после смерти.

Что ж… вернёмся туда. В тот самый день после… ну, давай назовём это кораблекрушением моей судьбы. Эпично не правда ли?! Я не помню, сколько времени провела в отключке. Может, несколько часов. Может, день или неделю. Тогда мой внутренний календарь уехал куда-то на обочину вместе со всеми воспоминаниями. Но однажды утром я просто открыла глаза. Первое, что я увидела был солнечный свет. Он бил в окна так ярко, что казалось, кто-то специально отполировал стекло ради моего пробуждения. Комната была незнакомой, но удивительно спокойной, такой тихой, что даже солнечные блики двигались медленно, не желая меня тревожить.

Я лежала на широкой кровати, и у изголовья, на тумбочке, стоял стакан с водой. Внутри которого было несколько ромашек и тонкая веточка колокольчиков. Такая маленькая и незначительная деталь, но в тот момент она ударила по мне сильнее любого флешбэка. Какая-то совершенно ужасающая мысль шевельнулась первой: как мило, что они стоят в стакане, а не на моей могиле. Да, чёрный юмор проснулся раньше памяти. Затем я медленно села и каждый мой сустав надеялся, что я передумаю и лягу обратно.

В голове крутилась пустота. Не то чтобы там не было мыслей, скорее, не было ни одной вещи, по которой я бы могла идентифицировать себя, откуда и как меня зовут. Но вот странность… Я отчётливо помнила, как сидела на той коряге, наблюдая за тем, как моё собственное тело уходит из жизни. Помнила цвета, запах речной тины, даже наклон тени, падающей от сосны на берег. То есть момент, когда я собиралась умереть, я помнила отчётливо, а вот жизнь – нет.

Нельзя сказать, что это сделало утро особенно приятным. Память такая штука капризная, и не стоит ожидать от нее какой-либо лояльности.

Так началось моё второе пробуждение, и оно оказалось не менее странным, чем первое. И сейчас я расскажу почему.

Я сидела на кровати, чувствуя своё тело, кем-то собранное по частям в спешке и кое-как подогнанное под прежние формы. На руках были мелкие ссадины, выше локтя проявлялся синяк правильной круглой формы. На ногах тоже была пара царапин, нестрашных, но достаточно выразительных, чтобы намекнуть на недавнюю борьбу с водой и берегом. Больше всего болела грудь, тянула тяжёлым внутренним давлением, и шея, но боль не ощущалась при прикосновении, она была больше похожей на фантомную. В тот момент, когда я как раз рассматривала новый тёмный синяк на ребре ладони, дверь скрипнула, и он вошёл.

То чувство, которое пронзило меня, трудно точно описать сейчас. Он остановился на пороге, его лицо явно выдавало то, что увидел он не человека, а нечто, с чем никто не рассчитывает столкнуться при дневном свете. Страшное чудовище, которое тихо затаилось под кроватью, и ждёт, когда его жертва проявит слабость.

Он шагнул назад в коридор, закрыл дверь наполовину. Несколько секунд ничего не происходило, а потом он снова вошёл, уже осторожнее, при этом вся его фигура была натянута, как струна. Он смотрел на меня пристально, выжидающе, не понимая, чего от меня ожидать. Мы молчали так долго, что я начала сомневаться, он ли первый нарушит тишину или мне придётся взять эту ношу на себя. В итоге я не выдержала:

– Привет. – тихо сказала я и немного улыбнулась.

И дальше он словно сорвался с внутреннего крюка и бросился ко мне. Схватил за плечи и упёр свои глаза прямо в мои.

– Кто ты? – кричал он мне. – Зачем ты здесь? Кто тебя подослал?

Каждое слово било мне прямо в голову, они вырывались с таким гневом, что я даже подумала, что передо мной человек с серьёзными психическими проблемами. И только тогда, когда из моих глаз непроизвольно скатились капли слёз, его пальцы ослабли, он отдёрнул руки, но продолжал смотреть на меня. Его глаза налились кровью, наблюдать за таким было ужасно страшно. Потом он схватился за голову и начал метаться по комнате, что-то тихо бормоча и выдыхая что-то подобие крика. Я не стала выяснять, что именно. Встала на колени, перебралась на другую сторону кровати, чтобы иметь хоть какой-то барьер. Глаза скользнули по комнате в поисках предмета, которым можно было бы отбиться, если он окончательно решится добить меня.

Несколько минут он так ходил по комнате, время от времени, останавливаясь и поднимая на меня взгляд, и когда наши глаза пересекались, он снова начинал биться в истерике. А потом вдруг выпрямился и спокойно вышел. Я выдохнула. У меня не было ощущения, что он вышел чтобы пойти взять нож или другое оружие, нет, это было как самопроизвольное устранение. Когда человек понимает, что сейчас требуется выйти, чтобы не совершить то, о чём будет жалеть.

Он вернулся, именно в тот момент, когда я уже решила сделать шаг из-за своей воображаемой преграды. Лицо его изменилось, исчезла та вспышка ярости и тот мрак, который только что толкал его вперёд. На смену пришло спокойствие и дружелюбность. Он опустился на стул, оставив, между нами, достаточно расстояния, чтобы я перестала сжимать пальцы в кулак.

– Кто ты? – спросил он. – Скажи… хотя бы что-нибудь.

– Я не знаю, – сказала я, стараясь не смотреть на всё ещё дрожащие его руки. – Правда. Я не помню. Ни имени, ни того, как оказалась здесь. Я просто проснулась. Всё.

Я не стала рассказывать о том, что видела на берегу, о собственном теле и о его руках, зная, что он может это неправильно понять.

Пальцы на его колене мелко дёргались, и я видела, как тяжело ему даётся держать под контролем ту силу, что несколько минут назад выбивала из него всю рассудочность. И всё же нашёл в себе ровный голос:

– Как ты себя чувствуешь?

– Терпимо, – ответила я, не переходя на шёпот, но и не поднимая тона. – В груди немного тянет и в горле, но в целом я в порядке. Кажется.

Он кивнул коротко, обдумывая мои слова, и, наверное, сверяя их с чем-то своим, внутренним. Потом посмотрел внимательнее, и от этого взгляда по моему телу пробежала волна холода, затормозила где-то в районе колен, вернулась вверх и та фантомная боль в шее стала ещё сильнее, перебив и без того еле сдержанным ритм дыхания. Этот взгляд был пронизывающим, как у человека, который пытается что-то выяснить, но никак не может найти за что уцепиться.

– Странно… – сказал он почти не слышно, но я всё равно уловила. – Ты очень… то есть… прости. Неважно.

Я не стала уточнять. Там, в этой паузе, явно пряталась тень какой-то другой истории, которая меня вряд ли бы обрадовала. Затем он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него остатки ярости, и наконец выдохнул:

– Прости за то, что произошло. Я не должен был так реагировать. Просто, понимаешь, я давно живу один. И такое… – он поискал слово, но так и не нашёл подходящего, – ну то, что случилось, немного выбило меня из колеи.

– Я понимаю, – сказала я как можно мягче. – Ты меня… напугал, но я вижу, что ты не желаешь мне зла.

– Ты точно ничего не помнишь? – спросил он, осмелившись всё-таки посмотреть на меня. – Ты помнишь хотя бы имя своё? Или почему оказалась здесь?

– Ничего, – повторила я и постаралась удержать голос устойчивым, чтобы не дать ему повода для новой вспышки.

Он ещё раз всмотрелся в моё лицо, словно проверял, не дрогнет ли там что-то, что выдаст ложь. Но я не лгала, и в какой-то момент он это понял.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда я постараюсь помочь. По крайней мере… разобраться в том, что с тобой произошло.

Я кивнула, не отводя взгляда от его рук, на тот случай если что-то внутри него снова сорвётся, именно по ним я узнаю первой.

– Спасибо, – ответила я, и постаралась снова улыбнуться. – Я правда не знаю, что со мной.

– И я тоже не знаю, – признал он. — Но ты жива. Это главное. И… – он запнулся. – это… неожиданно.

Я не знала, что сказать в ответ. Не знала, чего он ждёт, и не была уверена, стоит ли говорить вообще ещё что-то. И всё же тишину нужно было нарушить.

– Как тебя зовут? – спросила я. – Раз уж ты спас меня. Мне кажется, наверное, нелепо обращаться к тебе в голове как к хозяину дома.

– Меня… – начал он, но оборвал себя, потом опустил глаза и продолжил. – Зови меня Герой, а так я Герман.

– Хорошо, Гера. Спасибо, что не дал мне умереть.

Он поднял взгляд, и в нём блеснуло что-то странное, тяжёлое, словно моя благодарность была излишняя.

– Не надо меня благодарить, – сказал он. – Поверь я не сделал ничего такого, чем стоило бы гордиться.

Я тогда не разбирала его по деталям, как это обычно делают. Всё произошло сразу, где-то на уровне глубокого подсознания. Первое, что поразило была его осанка и внутренняя собранность, которую не создашь специально. В каждом движении была точность и покой, словно тело и воля давно договорились между собой. Это притягивало. В моей голове то и дело появлялись мысли о том, что да, этот человек умеет стоять на земле. Его сила ощущалась не как давление, а как неоспоримый факт, который давно был мной принят. Даже когда он просто сидел напротив, воздух между нами казался заряжённым. От этого было трудно оторваться.

На вид ему было не больше тридцати пяти. Меня увлекали его тёмные и тяжёлые волосы, неаккуратно приглаженные ладонью. И брови с таким суровым изгибом, что выдаёт людей, живущих много у себя в голове. Людей, у которых в мыслях куда больше разговоров, чем во внешней жизни. Его губы были настолько тонкие, что почти не выделялись на лице. Они совершенно не соответствовали той силе, которую он излучал. Такая деталь вносит в человека странную правдивость, словно под всей его сдержанностью может прятаться теплота, которую он сам давно положил на верхнюю полку и забыл.

Я не могла отвести от него взгляд не из-за внешности. Скорее оттого, что он создавал вокруг себя. Эта была некая аура, которая требовала к себе внимания, а потом резко отторгала, не давая даже шанса к ней прикоснуться. Всё в нём мне казалось одновременно совершенным и не уместным. Я присматривалась к нему украдкой, осторожно, словно любое лишнее движение могло снова задеть его хрупкое равновесие. Меня тянуло к нему, и только позже я узнала название этого чувства, которое пронзило меня в первый же миг. Тогда, сразу после того, как он вытащил меня из омута моего собственного забвения, я была слишком разбита, чтобы хоть что-то понимать. Мысли сыпались, как мокрый песок из ладоней. О какой там аналитике могла идти речь.

Тогда уже спустя несколько недель, после его отъезда с острова, я случайно нашла в его библиотеке книгу под названием «Изучая убийц». Очень уютное чтение для вечера, правда. Я открыла её от скуки, просто чтобы отвлечься, и попала на главу про синдром спасителя. Там говорилось о людях, переживших опасность и неожиданно привязавшихся к тем, кто их вытащил. Не обязательно романтическая тяга, а что-то глубокое, ближе к животному инстинкту самосохранения. Жизнь, которая тянется к руке, вернувшей её обратно. Я читала и чувствовала, как где-то в груди что-то нехотя признаёт знакомое. Я даже улыбнулась самой себе. Автор писал о вещах, которые слишком точно попадали в мои ощущения.

Сейчас, когда я всё это произнесла вслух, понимаю, насколько абсурдно это звучит со стороны. Девушка появляется на берегу после утопления, мужчина в ярости и панике вытаскивает её из-под воды, потом чуть не сходит с ума в доме, а она сидит и спокойно рассуждает об эффекте привязанности. Настоящая бытовая мистерия на фоне запаха ромашек в стакане. Любой человек услышавший такую историю, первым делом спросил бы, почему не вызвали скорую, полицию, кого угодно из тех, кто приходит и всё приводит в порядок. И они будут правы, так всё происходит по инструкции, и так должно быть, но тогда этой очевидной логики просто не существовало. Ни у него. Ни у меня. Мы оба приняли всё как есть.

Мы оба подчинялись этому соглашению, которое пока ещё не успели обсудить. И да, возможно позже, когда мы пришли бы в себя, он подумал бы, что надо позвонить в службу спасения. А я о том, что, если моё тело валялось на песке, это как минимум странно и, наверное, стоит выяснить, откуда я вообще взялась. Но в тот первый день нам было не до правил.

Глава 3

Глава 2. Стеснение.

Герман вдруг вскочил со стула, хлопнув ладонью по лбу, и в его глазах мелькнула не та паника, которая была ранее, а что-то подобие бытовой досады, которая так неожиданно вписалась в этот сюрреалистичный день.

– Блин. Рыба в духовке, – выдохнул он, и это прозвучало так обыденно и так смехотворно по сравнению с тем, что было минуту назад, что я невольно расслабила плечи.

Он уже сделал шаг к двери, но замер на пороге, медленно обернулся, посмотрел куда-то мимо меня и приложил палец к губам.

– Ты же ешь рыбу? – спросил он, и в его тоне прозвучала тень сомнения, словно он спрашивал не о гастрономических предпочтениях, а о чём-то более фундаментальном. Даже, возможно, о том, остались ли во мне вообще какие-либо базовые человеческие инстинкты.

– Не знаю, – честно ответила я, ненадолго задумавшись. – Наверное, ем. Кажется, да, я должна её есть.

– Хорошо. Я принесу тебе обед сюда. Не вставай пока. – деловито сказал он, но эта словесная забота была неуместна, так как я стояла в одних трусах и футболке, больше похожей на половую тряпку и явно пока не собиралась ложиться и отдыхать.

Герман снова потянулся к двери, и тут меня накрыло странное чувство, оно не было похоже на страх одиночества. С ним я, кажется, уже смирилась. Нет, это было что-то пошлее и приземлённее. Физическое омерзение. Прилипшая к коже слизь и волосы… боги, эти волосы. От них несло тиной, этим тяжёлым, горьковато-гнилостным запахом, который въелся в каждую прядь. Он висел на мне, как доказательство того, что я всё ещё наполовину та тварь, которую выволокли из воды.

И было не просто неприятно. Было жутковато-обязательно. У меня внутри завёлся крошечный, но неумолимый бригадир, который орал на подсознание: «Приведи себя в порядок, немедленно! Смой это! Иначе…» Иначе что? Иначе эта грязь прирастёт намертво? Иначе я навсегда останусь этим мокрым, вонючим существом с берега? Или случится что-то похуже, например, я сама начну тихо зеленеть и пускать корни? Бред, конечно же это бред. Но чувство было именно таким – истеричным и при этом до жути серьёзным. Этот ритуал очищения был не какой-то прихотью, а единственным способом не дать случиться чему-то похуже.

– Подожди, – мой голос раздался эхом по комнате, и он моментально обернулся, подняв бровь. – Где здесь… ванная? Я бы хотела… смыть эту тину.

– Вон там, – он кивнул на неприметную дверь в углу комнаты, которую я приняла за шкаф. – Санузел совмещённый. Всё есть. Чистые полотенца на полке, халат висит на крючке. Вода горячая, бойлер я топлю регулярно. – Он помолчал, явно решая, добавить ли ещё, и в итоге добавил. – Вода из своей скважины, артезианская, чистая. Бойлер на пеллетах. Газа здесь нет, конечно, но котельная автоматическая, так что всё работает.

Я поблагодарила, а внутри проскочила мысль с плохо скрытым сарказмом: «отлично, полный технический брифинг.» Крайне необходимо. Прямо критично знать происхождение воды и марку котла, чтобы смыть с себя речную грязь. Можно было просто сказать «горячая есть». Эта подробность звучала избыточно. Знаешь, он не просто информировал, а защищался от неозвученного упрёка в отсутствии комфорта. Или ему отчаянно хотелось доказать свою основательность и полную самодостаточность на этом заброшенном клочке земли. Посыл был ясен, что это не лачуга отшельника, а технологичный оплот автономии. Забавно, но пусть. Мне было важно знать, лишь, что вода будет по-настоящему горячей.

Дверь за ним уже почти закрылась, я посмотрела на свою футболку, цвета хаки, и новый вопрос возник сам собой.

– А есть чистые вещи? Можно что-нибудь? Это… – я потянула край рукава, и от него посыпался песок, – уже не очень.

Хозяин дома замер, оценивая ситуацию. Видно было, как в его голове быстро прокручиваются варианты. Наконец, он махнул рукой, снова возвращаясь к своей новой роли, заботливого спасителя.

– Да, конечно, сейчас принесу. У меня есть футболки, свитер… Штаны, наверное, будут велики, но с поясом разберёшься.

– Спасибо, – сказала я, уже с более искренней благодарностью

Он вышел, на этот раз было заметно, что он прям торопился уйти. Видимо боялся ещё одного брошенного вопроса в его адрес. Я услышала его быстрые шаги по коридору, скрип другой двери, потом тишину, нарушаемую лишь отдалённым металлическим скрипом, наверное, той самой духовки.

Постояв ещё немного, в своём воображаемом убежище, опасаясь, что он снова ворвётся в комнату, я тихо обошла кровать, держась за спинку стула, который минуту назад занимал Герман. Потом я сделала шаг и босые ступни коснулись прохладного деревянного пола. Опустив взгляд вниз, оказалось, что до этого я стояла на маленьком прикроватном коврике. И во мгновение меня пронзило панической мыслью: «Нет. Босиком нельзя». Откуда это? Логики было ноль. Пол чистый и безопасный, но внутри поднялась волна глупого, иррационального сопротивления, что я нарушаю какое-то важное и нерушимое правило. Звать Германа, чтобы он принёс носки? Смешно. Он и так уже был на грани между яростью и подобием гостеприимства. Я сжала зубы, отбросила это чувство, назвав его бредом потрёпанных нервов. И, стараясь не думать о голых ступнях, касающихся лакированных досок, быстрой пробежкой пересекла комнату, скользнула в прохладную темноту ванной и щёлкнула выключателем. Яркий свет хлёстко ударил по глазам, заставив на мгновение зажмуриться и я открыла их, в зеркале меня встретила незнакомка.

– Вот и ты, – проговорила я ей. – Вот и я, значит.

Футболка цвета болотной тины висела мешком, трусы были не то тёмными, не то просто грязными. Но больше всего внимания притягивали не одежда, а отметины на коже. Синяки, особенно на шее. Они были похожи на корни ядовитого растения, которые тянулись от ключиц к самому подбородку.

– Смотри, ты уже зацвела, – сухо сказала я той, которую видела в отражении.

Мои глаза наблюдали, как она стянула футболку через голову и её длинные волосы, сползли на плечи и грудь, как живая, чужая завеса. Они полностью скрывали её тело, превращая отражение в образ русалки. Но знаешь эта не была та прекрасная Русалочка из всеми нами известного мультика, а какое-то жуткое морское чудовище, которое живёт на глубине, пока рыбак-неудачник не выловит её случайно своей сетью.

Затем пришла очередь трусов. Она также непринуждённо их стянула, и тут произошло нечто абсурдное. Из сложенной ткани на кафельный пол с насмешливым стуком высыпалась плотная и влажная масса. Ты удивишься, но это не был песок. Выпала чёрная и жирная земля. Прям комками. Её было настолько много, что это не могло быть случайностью. Целых полкило чернозёма, аккуратно упакованного в бельё, словно сувенир на память о дне, проведённом на дне. Уж очень поэтично, получается, не правда ли. Видимо моё одиночество на этом острове, открыло во мне новый талант.

Я смотрела на эту кучу, потом на своё обнажённое отражение в зеркале, в синяках и с лицом, выражающим скорее научный интерес, чем ужас.

– Ну что ж, – сказала я вслух девушке в зеркале, – поздравляю. Можешь смело претендовать на звание самого неудачного комнатного растения сезона.