Война в наследство

-... от имени Его Величества Карла IX Валуа приветствует Ваше Величество... — продолжал свою речь глашатай, — король выражает свое... — здесь он сделал странную паузу, а следующее слово произнес как будто с трудом, — величайшее благоволение и радость по поводу вашего прибытия в Париж.

“Однако радоваться король отправил вместо себя своего брата”, — подумалось Конде.

Жан де Ла Форс также выступил на несколько шагов вперед. Его гнедой жеребец нетерпеливо фыркнул, но встал как вкопанный, когда наездник чуть натянул поводья.

— Его Величество Генрих III де Бурбон, король Наварры, герцог Вандомский, от своего собственного имени, лично, — здесь многозначительную паузу сделал де Ла Форс, — приветствует герцога Анжуйского, брата Его Величества, выражает ему свое почтение и …

Речь написали заранее, однако, почему-то никому не пришло в голову, что у ворот Сен-Дени их может встретить не король. Но умения импровизировать на ходу де Ла Форсу, впрочем, было не занимать. С другой стороны Анри даже слегка пожалел, что на месте глашатая не д’Обинье. У того импровизации и живее, и оскорбительнее.

Когда первые приветственные речи были произнесены, король Наварры и герцог Анжуйский выехали вперед и обменялись поклонами.

— Рад видеть вас, дорогой кузен, — неожиданно мягким мелодичным голосом произнес Генрих Анжуйский, — мой брат просит вас не держать на него обиды, так как королевский лекарь наказал ему беречь себя и свое здоровье, а астролог просил не покидать Лувр следующие двадцать дней.

— Какие обиды, дорогой кузен, — таким же медовым тоном проговорил Генрих Наваррский, — надеюсь, здоровью короля не угрожает ничего серьезного?

Сухой горячий ветер трепал перья на беретах и шляпах, поднимая пыль, солнце стало как раз в зените. По лоснящимся лицам дворян свиты герцога Анжуйского катился пот, оставляя на коже бороздки, будто бы она чем-то покрыта. Тут только до Конде дошло, что такую неестественную белизну и матовость коже господ из Лувра придавали обычные белила и пудра.

Рядом переминалась с ноги на ногу лошадь Луи де Фавве, которой явно передавалось нетерпение ее хозяина. Он уже с большим трудом сохранял серьезное выражение лица, едва сдерживаясь, чтобы не отпустить какую-нибудь колкость в адрес дворян-католиков.

Конде подумал, что многое бы отдал, чтобы понять, о чем думает сейчас, например, Колиньи. Неужели к этому можно настолько привыкнуть?

Нет, не то чтобы протестанты, облаченные в одежду преимущественно темных тонов, не страдали от жары. Колеты многих были вообще кожаными, а не из бархата. Однако они могли не переживать хотя бы за то, что пот испортит тщательно нанесенную на лица пудру, а накрахмаленные кружева потеряют вид от зноя и пыли.

— О нет, — заверял в это время герцог Анжуйский своего собеседника, — астролог и лекарь сошлись на том, что в стенах Лувра Его Величеству ничего не угрожает, и он будет рад видеть вас и принять сразу, как вы ступите под его своды.

— Рад слышать это, мсье, — Генрих продолжал обмен любезностями, не меняя тона и демонстрируя умение держаться, как царедворец, ничуть не менее искусное, чем пить и творить бог весть что, — давайте же, наконец, направим стопы свои в Лувр, куда я так стремлюсь, чтобы выразить свое почтение Его Величеству Карлу и, безусловно, ее величеству, королеве-Матери, а также мечтаю встретиться с моей восхитительной невестой. Как поживает Ее Высочество, Маргарита?

По лицу герцога скользнула едва заметная тень.

— Моя сестра здорова, — ответил он, но голос прозвучал так, будто он сдерживал раздражение, — и, конечно, также как вы в предвкушении долгожданной встречи.

К счастью для всех, на этом обмен любезностями на солнцепеке был закончен, и две процессии бок о бок двинулись к Лувру.

Глава 5

В Лувре в тронном зале собиралась толпа. Кроме встречавших их герцога Анжуйского со свитой и самих протестантов, то и дело открывались двери, и в зале появлялись все новые и новые лица: Франсуа Алансонский в сопровождении своих людей, герцог де Гиз и Карл Лотарингский, Людовико Гонзага герцог де Невер, которому титул принесла женитьба на старшей сестре Марии Клевской…

Зал наполнялся людьми, разговорами, шепотками. И духотой. А духота — запахами. Духи, благовония, которыми в большом количестве пользовались дамы и кавалеры королевского двора, чей-то перегар, пот, запах несвежих пыльных портьер и едва уловимый, но все же никуда не исчезающий аромат нечистот города. Хотя, похоже, последний был частью Лувра.

В Нераке и Наварренксе Жанна д'Альбре никогда не устраивала приемов в разгар летней жары. Или же они проходили в замковом парке, если это было прямо необходимо. Во всяком случае, Конде не мог припомнить подобных сборищ позже апреля и раньше октября. Теперь же необходимость присутствовать в такой духоте на всех торжествах в Лувре, которые связаны со свадьбой Генриха Наваррского и Маргариты Валуа, окончательным примирением партий, предстоящим большим советом и войной с Испанией бесконечно угнетала. Радовало лишь то, что недолгий период внимания к его персоне закончился. Конде вполне устраивали вторые роли при дворе короля Наварры и десятые при дворе Валуа. Это позволяло стать чуть в стороне, наблюдать общую картину издалека, меньше говорить и больше слушать.

Протестанты ловили на себе косые насмешливые взгляды. Если в Бланди отдельные группы дворян-католиков выделялись на общем фоне, то теперь толпа разделилась на две части: пышущая роскошью, сверкающая драгоценностями, в том числе искусно украшенными золочеными эфесами шпаг, и поражающая нарядами кавалеров не меньше, чем платьями дам, и вторая, сдержанная в нарядах и цветах, от чего казавшаяся мрачной. Тяжелой серьезности и суровости по сравнению с двором Лувра протестантам добавляло то, что все они носили боевое оружие, без изысков, шпаги со стальными чеканными эфесами, единственным украшением которых мог быть фамильный герб.

Две эти части одной толпы практически не смешивались.

Лишь те, кому Лувр, его обычаи и нравы были вполне знакомы, чувствовали себя если не спокойно, то, по крайней мере, уверенно. Адмирал де Колиньи, поднявшись на смежную с залом галерею, разговаривал с маршалом де Матиньоном. Насколько помнил Конде, последний обещал Колиньи поддержку на совете, представляя сдержанную оппозицию против Таванна, который был, в общем, “за” войну с Испанией, но расходился с Колиньи в различных организационных и стратегических вопросах. Марсийак и де Кельнек с несколькими другими протестантами также о чем-то беседовали, вполне мирно, без насмешек и оскорблений, с Альбером де Гонди. Но большинство, которое составляли молодые дворяне со стороны гугенотов, и люди герцога Анжуйского и Генриха де Гиза, находилось в пока тихом, но явном противостоянии.

Кто-то из свиты герцога Анжуйского довольно громко сказал, что, пожалуй, стены Лувра впервые впитывают в себя такой букет из ароматов пота, конского навоза и ладана. В толпе придворных раздались смешки.

— Вы что-то имеете против лошадей, мессир де Вильекье? — внезапно громко поинтересовался у говорившего Генрих Наваррский, — по мне так милейшие животные. А пот не так страшен, если не мешать его с духами. Что касается ладана, возможно, тут стоит обратить внимание на его преосвященство, только что почтившего нас своим присутствием, — и он поклонился архиепископу Руана, появившемуся в зале за пару минут до этого.

— Я думаю, ладан здесь вполне уместен, — маркиз де Вильекье нехотя повернулся к Генриху, став вполоборота и глядя на короля Наварры через плечо, — он отпугивает воронов и крыс, которых что-то развелось в Лувре…

Послышались смешки. Что-то быстро заговорил Сен-Сюльпис почти на ухо де Вильекье, но так, чтобы его слышали окружающие. Дернулся со своего места де Ла Форс, которого вовремя поймал за плечо де Сэй. Конде, двинувшийся к своему кузену сквозь толпу в самом начале обмена любезностями, стал за плечом Генриха. Как бы это ни было глупо, это должно было произойти. И стало это понятно еще у ворот Сен-Дени, когда король Франции отправил навстречу королю Наварры своего брата вместо себя. Анри лишь до самого конца надеялся, что его кузену хватит выдержки и здравого смысла не начинать открытую перепалку при таком скоплении народа. Но что вышло, то вышло.

— В Лувре проблема с крысами? — деланно удивился Генрих. — Может, вам стоит завести кошек? Ах да, они ведь для начала передавят всех попугаев.

— Смотря, кто выпустит кошек, — улыбнувшись деланной улыбкой, произнес маркиз.

Генрих обернулся к Конде и спросил, достаточно громко, чтобы слышали все, кто следил за разговором:

— Как вы считаете, кузен, это угроза?

Анри окинул взглядом де Вильекье. Ему вообще было сложно воспринимать всерьез человека, одевающегося подобным образом, и еще сложнее давалось скрывать свою неприязнь именно к маркизу. А на нее у Конде были все основания, памятуя о поведении Вильекье в Жарнаке, после победы королевских войск.

— Если попугай угрожает ворону кошкой, стало быть, он понимает, что у него самого шансов в схватке с вороном немного, — ответил Анри, — только взглянув на кошку, мы сможем понять, угроза это или нет.

— У ворона против кошки всегда есть преимущество, — ухмыльнулся Луи де Фавве, — к тому же, господа, помните воронов в Наварренксе?

— Любой ворон может внезапно оказаться простой крысой, если ему обломать крылья, — вступил в разговор Сен-Сюльпис, — не думаете, что….

— ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЬ КАРЛ IX ВАЛУА, — голос церемониймейстера заставил прекратить перепалку с обеих сторон. Толпа расступилась, образуя живой коридор, и склонилась в поклонах и реверансах, — ЕЕ ВЫСОЧЕСТВО МАРГАРИТА ВАЛУА, — провозгласил церемониймейстер почти тут же.

Карл и Маргарита вошли в зал вместе. Король вел свою сестру, взяв ее за руку, нарушая самим же им установленное правило этикета. Он должен был идти со своей королевой. Но Елизавета Австрийская не появилась на помолвке золовки, сказавшись больной.

Брат и сестра Валуа при фамильной схожести их лиц были полной противоположностью друг другу: красивая, пышущая здоровьем и уверенностью Маргарита и худой, до желтизны бледный, не по возрасту лысеющий Карл, тяжело двигающийся шаркающей походкой.

Следом за королем шел маркиз де Вильруа, служивший его бессменным секретарем и порученцем, а за Маргаритой — красивая молодая женщина, очень похожая на жену Конде. Те же волосы, цвета спелой ржи, и такие же миндалевидные карие глаза. Правда, была она выше Марии и одета куда роскошнее.

Карл остановился, чтобы тепло поприветствовать адмирала, к которому благоволил последнее время. Он даже отметил кивком Шарля де Телиньи. Это было выражением настолько глубокой симпатии к простому дворянину, да еще и протестанту, что Телиньи теперь вполне могли счесть фаворитом.

Оба поклонились королю, а когда он прошел дальше, не отметив даже взглядом ни Гизов, ни Невера, Телиньи что-то быстро, явно озадаченно сказал адмиралу. Колиньи неопределенно покачал головой.

Когда король и его сестра заняли свои места, вновь прозвучал голос церемониймейстера, возвестившего появление королевы-матери. Екатерина Медичи не могла допустить промаха и не подчеркнуть свой исключительный статус в Лувре, показать, кто на самом деле хозяин здесь, в Париже, и во всей Франции. Ее, вечно в черном трауре, который она не снимала никогда со дня смерти Генриха II, сопровождала стайка разодетых в шелк и бархат фрейлин, совсем молодых девушек. Такая свита больше подошла бы ее дочери. Но у Маргариты не было фрейлин. Только компаньонка и наперсница.

Королева села в свое кресло, чуть в стороне от зала, в нише, за спиной короля, но при этом немного выше его, совсем чуть-чуть, так, что можно было даже не заметить. Но все же вся церемония появления в зале короля, его сестры и королевы-матери несла в себе одно послание: Екатерина Медичи открыто заявляла, что за любым решением Карла стоит и будет стоять она.

Три фрейлины заняли место рядом с ней, несколько других разошлись по залу, примыкая к той или другой группе придворных. Одна из них, чуть замешкавшись, оказалась среди протестантов, как раз между де Сэем и Конде, попыталась уйти в сторону, но оступилась. Рене де Сэй, стоявший спиной, ничего не заметил. А Анри успел подать ей руку. Она бросила на него взгляд, в котором читалась благодарность и вместе с тем растерянность и как будто испуг. Она вроде бы и поколебалась, но отдернула руку слишком резко. Он лишь успел заметить на ее запястье черную траурную бархатную ленту, никак не вязавшуюся с дорогим платьем в зеленых тонах и множеством ярких украшений. Между тем она отступила на шаг и скрылась в толпе.

В этот момент церемониймейстер потребовал тишины, а Карл IX выступил вперед и подозвал к себе Генриха Наваррского. Все повернулись в ту сторону, в толпе произошло движение, и сам Конде внезапно оказался почти рядом с королем и своим кузеном, тотчас же забыв об инциденте.

Речь Карла была длинной, цветистой и полной благих надежд. Он казался чересчур, слишком искренним, настолько искренним и открытым, что рождающееся где-то в душе желание полностью довериться и поверить в то, что все разногласия в прошлом, наталкивалось на критическое убеждение рассудка: так не бывает, потому что ни один человек на земле не может быть настолько преисполнен благих чаяний и намерений.

Но стоило взглянуть на людей, собравшихся в зале, чтобы понять, далеко не все разделяют желания короля, а к речи его прислушивается только часть присутствующих.

Де Гиз, например, пожирал глазами, иначе это нельзя было назвать, Маргариту Валуа, не удостоившую его ни единым взглядом. Генрих Анжуйский откровенно скучал вместе со своей свитой. Его искренность брата никак не трогала. Многие дворяне-католики смотрели со сдержанным недовольством. Хотя перебивать короля, даже шепотом, никто не смел.

Карл вручил руку своей сестры Генриху Наваррскому, светящемуся самодовольной улыбкой, и объявил об официально состоявшейся помолвке.

После помолвки был бал и пир, открывавший длинную череду празднеств и торжеств, самым грандиозным из которых должна была стать свадьба, назначенная на третий день.

Кардинал де Бурбон сдержанно и с неохотой благословил помолвку. Было общеизвестно, что ближайший старший родич короля Наварры и принца Конде, во-первых, не благоволит к своим обоим племянникам, во-вторых, не раз высказывался против этого брака, в-третьих, он имел множество причин сомневаться в подлинности разрешения, пришедшего из Ватикана. У всех были такие причины. Зная, что инициатива принадлежит Екатерине Медичи, а также, что она торопила события даже после смерти Жанны д’Альбре, недовольные помалкивали. При этом жених отказывался менять вероисповедание, а невесте семья не позволяла этого сделать. Даже Гиз не смел высказываться на эту тему открыто.

Однако даже теперь, когда Карл IX выказывал протестантам такое расположение, а речи о мире и единстве стали для Лувра основной официальной позицией, а недовольные и несогласные открыто порицались всем двором, две эти большие группы, гугеноты и католики, предпочитали сторониться друг друга. Как, впрочем, любые группы и партии в Лувре. Так, люди герцога Анжуйского и гизары старались находиться по разные стороны зала, не пересекаться и не иметь друг к другу никакого отношения. Фрейлины королевы-матери избегали общества Екатерины де Гиз и Анриетты де Невер. Люди короля и те, кто не примкнул ни к одной из партий, вели себя со всеми группами одинаково отстраненно, выражая ярко свои симпатии и антипатии лишь по отношению к отдельным персонам.

Франсуа Алансонский же увидел в том, чтобы сдружиться с протестантами, возможность. Впервые за долгое время они стали заметной силой во Франции и при дворе, получили поддержку короля, в ближайшем будущем многие из них должны были занять при короле ключевые посты. И речь шла не только о Колиньи и его зяте.

Д’Алансон теперь держался возле Генриха Наваррского и своей сестры, открыто выражал симпатии протестантской партии, вступал в споры и конфронтации с теми, кто его новых взглядов не разделял. Его, правда, мало кто воспринимал всерьез, то ли в силу чересчур юного возраста, то ли потому, что его происхождение не добавляло ему веса при дворе, как человеку, не блещущему особыми талантами.

Конде сначала старался быть поближе к кузену. Он, скорее, предпочел бы оказаться рядом с Колиньи. Но тот вел беседу с Карлом де Бурбоном, который больше, чем сына своего старшего брата, Антуана де Бурбона, не любил сына Людовика Конде. Да и сам Конде сталкиваться с родственником, которого толком не знал и который заблаговременно предвзято к нему относится, не горел особым желанием.

Кроме того, Анри не мог отыскать ни де Сэя, ни Фавве. То ли они успели куда-то улизнуть, заскучав на этом празднике жизни, то ли народу было слишком много, чтобы легко найти какого-то отдельного человека.

Ему в какой-то момент начало казаться, что духота в Лувре начинает действовать на голову похлеще вина. Анри все больше чувствовал, как рассеивается внимание, а гул голосов и музыки начинает отдаваться звоном в ушах. С тоской он думал, что в ближайшие несколько дней отказаться от присутствия на этих столпотворениях никак не получится.

Как раз когда он размышлял, не сбежать ли ему от этого всего, пока внимания на него не обращают, подошедший лакей сообщил, что Его Высочество принца Конде хочет видеть ее Величество королева Екатерина.

Королева-мать расположилась на возвышении в дальнем конце зала, в окружении нескольких своих фрейлин. Позади ее кресла стояло четверо гвардейцев и двое личных телохранителей. Даже король не окружал себя в Лувре такой охраной. Не слишком-то она уверена в своей безопасности даже здесь, в королевском дворце, в то время, когда ее сын провозглашает мир во всей стране и единство партий.

На желтоватом Екатерины лице играл нездоровый румянец, но ни грамма пудры или помады. Королева прекрасно понимала, что никакие средства уже не способны изменить черты ее лица. Но при этом весьма ценила красоту, окружив себя самыми красивыми дамами королевского двора, если не считать сестер Клевских и ее же собственной дочери.

Королева дежурно улыбалась такой неестественной натянутой улыбкой, что контраст между ней и холодными бесстрастными глазами Медичи был очевиден.

— Я рада видеть старшего сына Людовика Конде в Лувре, — произнесла она, и ее голос был таким же, как ее глаза, — надеюсь, со временем вы займете место при дворе моего сына, как французский принц крови.

Конде поклонился и ответил:

— Если это будет угодно Его Величеству.

— Его Величеству угодно, — улыбка королевы-матери стала шире, но от этого не стала искреннее, — мне очень жаль, что из-за междоусобных разногласий мы потеряли таких людей, как ваш отец. Или Франсуа де Гиз.

Екатерина Медичи сделала короткую паузу, видимо, наблюдая за его реакцией. Но, не дождавшись ничего, кроме вежливого внимания продолжила:

— Мой сын Карл отныне хочет объединить два двора. И многим не мешало бы вспомнить, что они являются вассалами французской короны, а не Наварры, а времена религиозной розни в прошлом.

— Ни мой отец, ни адмирал де Колиньи никогда не злоумышляли против короля Франции, — заверил королеву Конде, — как и я.

— Но вы служите Генриху Наваррскому, — парировала Медичи. Улыбка на короткое мгновение исчезла с ее лица, — и вы протестант.

— Я не служу королю Наварры, — ответил Анри. С точки зрения вассалитета Франции они с Наваррским были в одинаковом положении. Оба принцы крови, оба происходили из одной семьи, Генрих стоял лишь на шаг ближе к трону Франции, но при существующем положении это ничего не значило, — а мое вероисповедание не имеет никакого отношения к верности королю.

— Значит, вы верны королю? — на лице Екатерины Медичи снова, как приклеенная, появилась улыбка, — что же надеюсь, Его Величество сможет убедиться в вашей верности. Он ведь хочет вернуть вам губернаторство в Пикардии.

Екатерина Медичи снова сделала паузу, надеясь на какую-то реакцию от него. Конде нельзя было назвать опытным царедворцем. Но верный своему врожденному качеству, он никогда не выносил поспешных суждений и имел привычку обдумывать любое известие, каким бы благоприятным оно ни казалось.

— Я буду рад служить Его Величеству, — Конде снова поклонился.

Екатерина Медичи кивнула, давая понять, что разговор окончен.

Анри, еще в большей степени после общения с королевой-матерью ощутивший необходимость выйти на свежий воздух, снова начал поиски путей отхода. Он уже почти добрался до выхода из зала, когда его поймал Телиньи.

— Чего от вас хотела Медичи? — спросил он вполголоса.

Конде пожал плечами:

— Напомнить мне, что я вассал Валуа, похоже. И пообещала от имени короля вернуть Пикардию, если я как-то сумею доказать свою верность Карлу.

— Ищет, за что бы зацепиться, — задумчиво произнес Телиньи, — это за сегодня пятый подобный разговор. Она даже снизошла до беседы с Монтгомери.

Конде удивленно вздернул брови:

— Да неужели? Простила ему смерть мужа?

— Скорее, надеется поймать кого-то из нас на слове. Поосторожнее с ней, — и тут же сообщил, — адмирал хотел поговорить с вами. С Наваррским тоже. Но ему уже сказали. Колиньи ждет в смежной с этим залом гостиной, — и Телиньи указал в сторону, противоположную той, в которую до этого пробирался Конде.

— Что-то случилось?

— Не думаю. Может быть, хочет о чем-то предупредить. Мне вот без предупреждения сегодня назначили странную роль, — Телиньи дернул плечами, и чуть заметно кивнув в сторону Карла IX, — и я не знаю теперь, что с ней делать.

— Быть фаворитом короля Франции не так уж и плохо, — с усмешкой заметил Конде.

— Находясь в некоторой конфронтации по причине вероисповедания с доброй половиной двора и внезапно стать идейным врагом для второй половины, — приятного, в общем, мало.

— Но Колиньи как-то с этим справляется уже не первый год.

— Наш адмирал, — ближайший родственник семейства Монморанси. И пусть временно они потеряли то влияние, которым обладали в прошлое царствование, он может сколько угодно сражаться за веру против короля, но останется адмиралом Франции, имеющим крепкие тылы и сторонников.

— А вы — его зять. И вас он без защиты уж точно не оставит…

Телиньи неопределенно кивнул.

— Идите уже. Вас ждет Колиньи, а меня король. И оба имеют свойство быстро терять терпение.

В смежную с залом гостиную, которая, по всей видимости, обычно использовали для игры в карты на чуть менее официальных приемах, Принц Конде и король Наваррский вошли вместе, недоумевая, зачем Колиньи понадобились именно они посреди торжества и почему нельзя было передать это через кого-то или отложить разговор на более удобное время.

Адмирал встретил их с таким выражением лица, будто что-то напряженно обдумывал. И Анри почему-то показалось, что Колиньи борется со жгучим желанием устроить выволочку. Останавливает его явно теперь только, что по статусу и положению оба Бурбона выше. Но высказать им наедине свое недовольство он все же собирается.

— У нас мало времени, господа, — сказал он, — вам обоим не стоит надолго выпадать из поля зрения. И я просто хотел бы вам напомнить о том, что вы не в Нераке и не в Наварренксе. И каждое свое слово нужно взвешивать и обдумывать.

Анри попытался припомнить, где и когда они успели совершить оплошность. Но в голову приходил только его разговор с Екатериной Медичи, о котором Колиньи никак не мог знать. Ни о его содержании, ни о нем самом.

— Кажется, сегодня все мы, — сама учтивость, — ответил на тираду адмирала Наваррский, — да и мне особо не с кем было вести опасные беседы. Ваша светлость, может быть, вы объясните нам…

— Я о вашей перепалке с фаворитами герцога Анжуйского перед появлением короля, — резко бросил Колиньи, — мало того, что это было ниже вашего достоинства опускаться до ссор с этим сбродом, так еще и сделали вы это на глазах всего двора.

Кузены переглянулись. Уж этого эпизода ни один из них не стыдился ни капельки, и никакого раскаяния они не испытывали. Так же, как и не ожидали особых последствий. Да и вообще, уже успели забыть о нем. И тем более не были готовы к тому, что Колиньи обратит на него хоть какое-то внимание.

— Вы ведь слышали, с чего все началось? — спросил Генрих, — это было уже неприкрытое оскорбление, во всеуслышание, да еще и произнесенное человеком, стоящим ко мне спиной....

— Вас будут провоцировать, попытаются задеть или оскорбить, — отрезал Колиньи, — но вы оба должны помнить о том, зачем вы здесь. Есть шавки, а есть волки. И пока вы будете гоняться за шавками, волки загрызут вас. Вильекье — шавка. И Сен-Сюльпис — шавка. Мало того что вы роняете свое достоинство, вступая с ними в перепалку…

-то есть мы должны это терпеть? — удивленно спросил Наваррский, — с самого утра, с самой встречи у ворот Сен-Дени мы только и делаем, что терпим насмешки, косые взгляды, обсуждения за спиной. В конце концов, шавки начинают смелеть. Им бы не помешала хорошая трепка.