Война в наследство

Марию за это время трижды бросило в жар, а потом в холод. Она отчаянно боялась остаться наедине со своим новоиспеченным мужем. Но еще страшнее было присутствие в комнате такого количества людей, и она — в центре внимания… Принцесса Конде любила внимание. Но сейчас оно ей было совершенно ни к чему.

— Его Высочество прав, — внезапно произнес Шарль де Телиньи, — никакими писаными законами, ни божьими, ни человеческими, не установлено, количество свидетелей. Как и необходимость им быть в одних покоях с молодыми. Ваше Высочество, но вам все же придется выбрать того, кто позже засвидетельствует консумацию.

Конде оглядел присутствующих, взгляд его остановился на стоявшей у стены, как будто собиравшейся слиться с ней, камеристке.

— Мадемуазель де Ланмезан. Ее Величество, королева Наварры, Жанна д’Альбре сочла ее достойной, чтобы занять место камеристки и компаньонки моей будущей супруги. Стало быть, она заслуживает доверия.

Спустя еще несколько минут спора пастор все же уступил к некоторому неудовольствию тех, кто в пьяном угаре или из любопытства желал стать свидетелями исполнения долга в первую брачную ночь.

Ноэлу де Ланмезан оставили в смежной со спальней новобрачных комнате. Господин де Болан перед уходом, спросил:

— Есть ли у вас с собой псалтырь или Писание, мадемуазель?

Камеристка опустила глаза. Она даже не думала, что такое может понадобиться на свадьбе, и ее молитвенник лежал среди вещей в отведенных ей и нескольким другим девушкам, сопровождающим высокородных дам, покоях.

— Прискорбно! — господин де Болан цокнул языком, отстегнул от пояса книгу в черном бархатном переплете и протянул девушке, — это Женевский катехизис, подаренный мне самим мэтром Жаном Кальвином во время моего ученичества при нем. Молитесь о своей душе и о душах Их Высочеств. И сохраните его в целостности.

Мадемуазель де Ланмезан несмело взяла у пастора книгу и пробормотала слова благодарности.

И наконец, покои новобрачных покинули все, кому быть здесь не следовало.

Мария же не знала, что ощущает. Облегчение или же, наоборот, чувствует недовольство поведением супруга? Радует ли её то, что они остались наедине, или ей бы хотелось, чтобы всё происходило, как следует, на глазах у свидетелей, без повода для упрёков… Или же нашлось бы что-то такое, что дало бы повод для слухов? А сейчас разве не будет повода?

Конде между тем раздевался сам, отвергнув помощь слуг и камердинера. Он выставил их из покоев следом за шумящими и веселящимися гостями. Перевязь со шпагой и ножны со стилетом уже лежали на низком столике у кровати вместе с колетом, который успели с жениха стащить ранее.

— Не кажется ли вам, Ваше Высочество, — осмелилась, наконец, подать голос Мария. Ей придало немного смелости то, что они остались наедине, и чему бы ни суждено было произойти сейчас между ними, Мария никогда не ощущала робости перед принцем. — Не кажется ли вам, что ваше поведение сегодня вызовет пересуды… домыслы... породит слухи и…?

Анри замер, оставил в покое завязки на рубахе, недоуменно посмотрел на свою супругу и спросил:

— Предпочтете, чтобы я их вернул, мадам?

Мария встретилась с ним взглядом. В голове пронеслась мысль: до чего же непривлекательный человек — ее муж. Глубоко посаженные глаза, может, были бы еще ничего, но их кошачий, какой-то бесовский цвет отталкивал ее. Тонкие губы и острый подбородок казались Марии даже излишне аристократичными. А еще бледная кожа, да, признак благородства, но рыжина волос придавала ей какой-то болезненный цвет.

И дети… дети будут такими же. И дочери, и сыновья.

Она одернула себя, поняла, что он все еще ждет от нее ответа, осознала вопрос и вздрогнула. Нет, возвращения пастора, мадам де Вольвир, Генриха Наваррского и других она не хотела. Стоило ей представить, что все эти люди будут сидеть там, в смежной с их опочивальней комнате, разговаривать, смеяться, обсуждать, ее бросало в дрожь. Но порядок…

— Нет, мсье, — выдавила она.

— Я не позволю распространиться каким-либо порочащим вас слухам, Мария, — попытался заверить он, — и что бы ни случилось, чтобы их пресечь, всегда есть другой выход.

И он указал на лежащий поверх шпаги стилет в таких же ножнах.

Мария вспыхнула. Волна негодования, почти гнева и обиды поднялась из самой груди, даже страх перед предстоящим пропал.

— Вы полагаете, что я… я… не сохранила… целомудрие, Ваше Высочество? Вы смеете предполагать?

— Нет, — коротко оборвал он ее, — но кровь… бывает не всегда даже у целомудренных женщин…

Принцесса Конде издала то ли вздох, то ли всхлип, а потом спросила все тем же голосом, в котором читалось негодование:

— И скольких же женщин вы лишили девственности, что знаете о таком… таком… таких вещах?!

На лице Конде застыло бесстрастное выражение, лишь вздернутая правая бровь могла выдать его истинное отношение к происходившему сейчас разговору.

— Немногих. Но я слушал разговоры тех, кто имел в этом больший опыт.

Его Высочество и впрямь позаботился о том, чтобы не было ни пересуд, ни домыслов. Окровавленная простыня была продемонстрирована жаждущим сего зрелища, а камеристку, сгорающую от смущения и стыда за исполнение порученной ей миссии, отпустили почивать. После чего Конде распорядился подать ему и его жене вина и холодного мяса прямо в покои и не беспокоить больше их до утра.

***

Ночь уступила место раннему летнему утру, оставив после себя странное послевкусие. Одновременное ощущение, что все случилось очень-очень давно и, в то же время как будто не с ним.

Но нет, Конде не был настолько пьян, чтобы не помнить прошедший день и последующую за ним ночь. Просто в тишине утра вчерашние суета, шум, церемонии, разговоры и лица казались далекими и нереальными.

Анри проснулся, как всегда, слишком рано. Никакая усталость предыдущего дня, попойки и происшествия не могли заставить его спать дольше, чем до рассвета. С улицы через распахнутое окно доносился щебет птиц, шелест листвы и тянулся ни с чем не сравнимый аромат летнего утра, обещающего ясный и жаркий день.

Мария спала глубоко и спокойно здесь же на одной с ним кровати, завернувшись в простыни. Ее русые, вчера напомаженные и уложенные в сложную прическу локоны, разметались по подушке. Белила и румяна частично стерлись, и лицо, полностью умиротворенное, показалось ему почти красивым. В жизни девушка никогда не была настолько расслаблена и спокойна, все время поджимала губы или хмурила лоб. А такой он видел ее практически впервые.

Он вспомнил ее испуганное лицо, а потом, как позже они здесь же смеялись, пили вино и гоняли слуг за закусками, слушали переливчатые трели ночных птиц и радовались тому, что все, требовавшееся от них в этот день, уже позади. Вот тогда он почувствовал к своей жене впервые что-то кроме сдержанного участия. Не любовь, но какое-то теплое чувство. Во всяком случае, оказалось, стоило принять каждому из них, что другому не менее тяжело дается вся эта ситуация, которую в итоге оба окрестили странной, и они вполне могут найти общий язык и поддержку друг в друге. Пусть и началась эта ночь с неловкого разговора и почти ссоры.

Анри показалось хорошим знаком, что поутру они оказались в одной постели. Может быть, их брак еще будет счастливым. Не таким, как у Телиньи. Такое он мог представить себе с трудом.

Расшитое серебром свадебное платье Марии, корсет, нижние юбки, туфли — все аккуратно было разложено на кресле здесь же в опочивальне. На полу лежала смятая кружевная сорочка Марии. Конде невольно улыбнулся.

Его вещи валялись здесь, все на полу и в беспорядке. Он хорошо помнил вчерашний вечер, так как был, конечно, навеселе, но не настолько пьян, чтобы вовремя не закрыть двери покоев перед разгоряченной сопровождающей молодоженов до опочивальни толпой. Лакеев он тоже выставил за дверь. Этот совет когда-то дал ему один достаточно умный человек: присутствие свидетелей в спальне мужа и жены необходимо только королям. А принц крови вполне может не позволить никому совать нос в его частную жизнь. И, похоже, совет оказался верным.

Он оделся и тихо, чтобы не потревожить спящую, вышел в гостиную, общую для опочивален принца и принцессы Конде. В одном из кресел в крайней неудобной позе, поджав под себя ноги, спала Ноэла де Ланмезан. Камеристка должна была дождаться, когда муж покинет спальню жены, и помочь той отойти ко сну, а после уйти в комнату, смежную с опочивальней Марии. Но в итоге ей так и пришлось ночевать под дверью своей госпожи.

Как будто почувствовав на себе его взгляд, Ноэла открыла глаза и вздрогнула.

— Идите спать, мадемуазель, — прошептал он ей, — ее высочество, скорее всего, проспит до обеда.

Камеристка неловко поднялась, присела в коротком реверансе перед принцем и нетвердо направилась к дверям опочивальни.

Конде вышел из покоев в сонную тишину коридоров замка. Не было слышно ни единого звука. Дремали даже немногочисленные часовые, оставшиеся на своих постах. Кое-кого из них он, кажется, видел еще вчера. Значит, их просто-напросто позабыли сменить. Задумай кто-нибудь сейчас напасть на все это собрание здесь, в Бланди — лучше времени, места и стечения обстоятельств не придумаешь. Надежда лишь на то, что телохранители, подчиняющиеся непосредственно Колиньи, все же вымуштрованы куда лучше наваррцев. А отряд из Пикардии, предоставленный Конде Сен-Мартеном, выставленный на замковые стены, не пропустил бы никого, кто мог бы представлять угрозу собравшимся на свадьбе гостям.

Услышав какой-то шум с улицы, Анри решил, что был не совсем прав. Далеко не все в замке спали в столь ранний час. Выглянув в окно, он увидел две уже готовые в путь кареты — одна, судя по украшениям и инкрустациям, принадлежала маркизу де Вильруа. Вторая — господина де Сен-Сюльписа, посланника брата короля. Конде даже слегка удивился, что оба они оставались в Бланди до утра. Однако все равно покидали замок в спешке и почти тайно. Интересно, можно ли и это рассматривать как скрытое оскорбление? Не от короля, конечно. Король может только одарить милостью или немилостью. А Конде, хоть и больше не считается врагом короны, все же нельзя сказать, что в большом фаворе у Его Величества Карла IX. А вот от герцога Анжуйского? Разница в их положении невелика. Даже поединок между ними вполне допустим.

Мысль не имела под собой никакого особого основания. Не станет он, конечно, высказывать Генриху Анжуйскому какие-либо претензии, во всяком случае, открыто. И уж тем более вызывать того на поединок. Последний тренировочный бой между ними закончился неприятно. Анри, не имевший никакого опыта в искусстве куртуазного фехтования, парировал выпады довольно грубо, но жестко, несколько раз упуская возможность ударить противника в шею или грудь — любой из таких ударов мог оказаться смертельным, а он боялся не суметь вовремя остановить руку и ранить брата короля. В итоге, просто чтобы выйти из боя, который давался ему нелегко, из-за того, что приходилось везде контролировать силу удара, инерцию и свои же собственные попытки просто перехватить руку противника и отобрать у него оружие, он позволил клинку Генриха Анжуйского оставить глубокую царапину на предплечье и признал свое поражение. И в дальнейшем отказывался от попыток втянуть его в такой шуточный бой. Чем заслужил в Лувре славу плохого фехтовальщика. Когда это было? Лет пять или шесть назад… еще до Жарнака, до Ла-Рош-Л’Абей и до Монконтура.

Так неторопливо размышляя, он спустился на первый этаж замка. И если нельзя было сказать, что здесь вовсю кипела жизнь, то, по крайней мере, она начала здесь пробуждаться. В коридорах уже встречались слуги, только что проснувшиеся и торопящиеся куда-то. Завидев его, они останавливались, кланялись и спешили скрыться с глаз.

В трапезной, хранившей следы вчерашнего пиршества, еще не успели навести порядок. Хотя несколько слуг уже собирали с пола осколки битой посуды и прочий мусор.

У витражного окна, придвинув к нему вплотную стол, сидел мэтр Никола Бреу, попивая из высокого фужера воду и раскладывая мудреный пасьянс на семьдесят восемь карт. Общую систему его Анри кое-как понимал, но в нюансах так и не смог разобраться. Среди молодых людей наваррского двора больше были популярны карточные игры с облегченной колодой.

Анри двинулся к поглощенному своим занятием мэтру и вдруг остановился, едва не наступив на что-то, ярким пятном выделяющееся на темном каменном полу — тельце маленькой желтой птички. Он огляделся внимательнее.

Мертвых птиц было немного. Меньше, чем все еще сидело на балках под потолком и тяжелых ламбрекенах, украшавших окна. Но достаточно, чтобы признать: мадемуазель де Ланмезан все говорила верно. Пожалуй, стоило бы приказать слугам убрать тельца до того, как дамы и господа начнут спускаться сюда к завтраку. Вид мертвых птиц может вызвать неприятные мысли и расстроить кого-нибудь. Например, Марию. Да нет. Для нее вчерашние птицы — прошлое. Вряд ли она пожалеет об их судьбе. И да, разговоры на полночи, совместно выпитое вино и общее облегчение, оттого что их брак не так уж страшен им обоим, не отбило у Анри способности объективно оценивать женщину, доставшуюся ему в жены.

Он подошел к мэтру, увлеченно перебирающему карты, придвинул стул и сел напротив. Бреу открывал то каждую третью, то каждую седьмую или выкладывая их на стол, или убирая в колоду. И только когда Конде произнес: «Доброго утра вам, мэтр!» — поднял голову, оторвавшись от пасьянса.

— А, мальчик мой, доброе утро, — когда они оказывались в достаточно приватной обстановке, мэтр позволял себе оставить все церемонии, а Конде ничуть не возражал против этого.

Времена, когда Бреу пытался вложить в молодые головы воспитанников королевы Жанны какие-то знания, давно были в прошлом, но взаимная приязнь с некоторыми его учениками оставалась. И мэтр понимал, что все еще остается при наваррском дворе в Нераке только до тех пор, пока угоден Генриху Наваррскому, но не представлял себе жизнь в другом месте.

— В покоях наверху уж очень темно, — посетовал Бреу.

Он выложил на стол подряд семь карт. Паж кубков, король мечей, рыцарь мечей, паж пентаклей и девятка пентаклей, две дамы, Анри не разобрал каких и несколько мелких карт от двойки до шестерки.

— Вам не спится в столь ранний час?

— Я старик. Чем дольше мы живем, тем меньше хочется тратить времени на сон. Но вас-то что заставило подняться в такой час? — Бреу переложил карты в обратном порядке. Посмотрел на сочетание.

Конде пожал плечами:

— Разные мысли, мэтр, — он огляделся и, заприметив неподалеку штоф с вином и практически чистый кубок, налил себе сам. Вино оказалось кислым и слишком крепким. Видимо, из тех, которые подают гостям, когда всем уже все равно, что пить.

— Вас что-то беспокоит, мальчик мой? — мэтр Бреу оторвал взгляд от карт и посмотрел на Конде.

Анри снова пожал плечами, помедлил, но все же сказал:

— Вчера человек, которому у меня нет причин не доверять, несмотря на его принадлежность к католической партии, пытался предупредить нас об опасности в Париже. Адмирал не захотел его слушать. А мне… мне теперь неспокойно.

Мэтр взял из лежащей рядом с раскладом стопки карт верхнюю. Положил ее рубашкой вверх, так чтобы скрыть ее значение. Отодвинул наугад несколько карт из расклада, помедлив на паже пентаклей, которого все же убрал с другими. Открыл карту. Колесо Фортуны.

— Вы можете довериться Колиньи и его опыту. Не помню, чтобы его подводило чутье или чтобы он был слишком беспечен, — произнес мэтр Бреу, раскладывая карты на места по одному ему понятному принципу.

— Я так и хотел думать вчера, — ответил Конде, — но почему-то все время возвращаюсь к этому разговору. Кажется, мы не дали тому человеку сказать что-то важное. Или он не осмелился.

— Так, может быть, это не важно?

Анри промолчал в ответ.

— Знаете, господин де Колиньи в два раза старше вас, а я в полтора раза старше его светлости. И могу вас заверить, что кажется незначительным ему, мне видится и вовсе ничтожным.

— Думаете, стоит об этом просто забыть?

— Нет, — веско произнес мэтр Бреу после небольшой паузы, — люди с возрастом становятся дальнозорки, но не видят того, что прячется у них под носом, — усмехнулся он. — Стоит доверять нашим суждениям в большем, но следить за деталями, которые мы упускаем из виду. Этот ваш человек… поделился сведениями о возможном источнике опасности?

— В общих чертах, — Анри пожал плечами в третий раз, — но не сказал ничего нового.

— Значит, вам стоит задуматься над новыми деталями старых опасностей?

Конде улыбнулся.

— Вероятно, вы правы, мэтр. И это следует обдумать, — он посмотрел внимательно на разложенные перед Бреу карты. Это явно была новая колода, созданная на заказ очень искусно: художник нарисовал лица изображенных на картах фигур с большой аккуратностью к деталям, так что они были даже узнаваемы. — Это последнее творение мастера Дюбуа? — улыбнулся Анри, — король мечей уж очень похож на адмирала де Колиньи.

Бреу взял карту и посмотрел на нее, вытянув руку перед собой, покачал головой и положил на стол:

— Я не вижу этого сходства. Детали… с возрастом они бледнеют, ускользают, теряют значение. Я вижу только властного, но разумного короля мечей.

— Я понял вас, мэтр, — проговорил Конде, — спасибо.

На широком выступе перед высоким витражным окном, рядом с которым они сидели, тихонько пискнула сидящая там серая пичуга. Жаворонок или соловей. Анри не очень разбирался в певчих птицах. Но остальные кенары и канарейки отличались ярким опереньем. Эта птичка сидела, грустно нахохлившись, глядя сквозь стекло на восходящее солнце.

Конде встал и протянул к птице руку. Та лишь обреченно глянула на него и спокойно дала взять себя, не сопротивляясь и снова тихонько пискнув. Он подошел к окну, забранному обычным стеклом в раме, не витражом или мозаикой, толкнул его свободной рукой, рама поддалась, и окно распахнулось. Анри раскрыл ладонь, предоставив птице свободу. Долго ее упрашивать не пришлось. Мгновение и она унеслась в голубизну прозрачного августовского неба, издав протяжную трель. Конде еще некоторое время стоял, глядя на расстилающийся пейзаж: город, а за ним леса, луга и распаханные поля.

Мэтр Бреу извлек из отдельной стопки две карты. Одна из них изображала мудреца, который лег рядом с оставшимися пажом кубков, королем и рыцарем мечей и несколькими картами значением поменьше. На второй зловещий скелет в капюшоне на черном скакуне символизировал Смерть. Старик сгреб все лежащие перед ним карты, не нашедшие в пасьянсе своего места, и убрал их на край стола. А Смерть вернул в стопку, положив в самый низ.

— Если бы я верил в знаки, — произнес Конде, — я бы сказал, что теперь еще и ваши карты предупреждают нас почти открыто…

— Знаки? — мэтр посмотрел на принца и произнес. — Это всего лишь картон с картинками на нем. Мистике в наше время придают слишком большое значение.

Глава 4

Париж

15 августа

Знойный ветер поднимал дорожную пыль, теребил сухие, слишком рано пожелтевшие в этом году листья, заставляя их шелестеть с каким-то неестественным, неживым звуком, периодически срывая и бросая под копыта лошадей въезжавшего в Париж кортежа короля Наварры.

То, что август был особенно жарким и засушливым, отмечали и на побережье, и в Провансе, и даже в Лотарингии, где обычно в это время года уже вовсю лили дожди. Но по Парижу зной ударил, казалось, сильнее всего.

Деревья стояли пожелтевшие, как будто уже не август, а октябрь. Несколько раз в предместьях, где было полно деревянных строений, вспыхивали пожары. Птицы подавали голоса лишь ранним утром, смолкая под лучами палящего солнца. А непередаваемый и неповторимый аромат Сены, казалось, стал еще более стойким и душным.

Глядя на понурые, измученные жарой лица горожан, бросавших на кортеж негодующие, откровенно враждебные и просто раздраженные взгляды, Конде подумал, что никогда не скучал по Парижу и не желал бы надолго поселиться в этом городе. Даже если забыть о предупреждении Франсуа де Монморанси, ничего хорошего настроения горожан не сулили даже ближайшим соседям, не то, что невесть откуда взявшимся на их головы протестантам.

Этими мыслями он поделился с Луи де Фавве и де Сэйем, ехавшим рядом с ним. Де Сэй, оказавшийся наряду с Шарлем де Телиньи в итоге свидетелем всего разговора, произошедшего между Конде, Колиньи и Монморанси, отреагировал напряженным молчанием, одарив Анри красноречивым взглядом. Он-то как раз считал, что раз губернатор Парижа не поленился лично ради этого предупреждения приехать в Бланди, адмиралу стоило бы с большим вниманием отнестись к его словам, интуиции и опасениям. А Фавве припомнил несколько старых шуток, ходивших в Нераке о гостеприимстве парижан вообще и обитателей Лувра в частности.

Они ехали позади Генриха Наваррского, которого теперь окружали адмирал де Колиньи и герцог де Ла Форс, назначенный на эту череду мероприятий глашатаем наваррского короля.

Д’Обинье, подходивший на эту роль всем: ростом, громогласностью, умением произносить и сочинять речи — не вышел только одним. Происхождением. Он оказался для этой роли недостаточно знатен. А Конде, к своему счастью, слишком знатен и недостаточно представителен. В итоге все сошлись на кандидатуре Жана де Комона, герцога де Ла Форса. Человека, в необходимой степени знатного, отличавшегося телосложением почти так же, как и д‘Обинье, и умевшего почти так же эффектно привлечь внимание к своей речи. Агриппе д’Обинье доверили же королевский штандарт Наварры, но сейчас красное знамя с золотыми цепями, уложенными в два наложенных друг на друга креста, нес Арно де Кавань. Д’Обинье остался в Бланди. Многие гости собирались приехать чуть позже, не создавая лишней суеты. Среди них была и Луиза де Телиньи, и Мария Клевская со своими горничными и камеристкой, и еще некоторые дворяне-протестанты, из тех, кому не стоило светить своими лицами с порога, вроде Габриэля де Монтгомери, получившего официальное прощение короля, но все же оставшегося персоной нон грата для королевы-матери.

Второй штандарт с гербом дома Бурбонов вручили сержанту телохранителей Колиньи. И виден он был где-то в самом хвосте кавалькады. Такое положение знамен показывало, что Генрих де Бурбон сегодня в первую очередь король Наварры, равный по положению королю Франции.

Из распахнутых ворот Лувра по опущенному мосту навстречу протестантской процессии выдвинулась другая, с королевским штандартом Валуа. Встретиться они планировали у ворот Сен-Дени.

Однако, вразрез с ожиданиями протестантов, во главе выехавшего из Лувра отряда был не король Карл, хоть встречу заранее оговорили, расставили всех ее участников в соответствии с требованиями этикета, и она считалась частью длинного церемониала предстоящих свадебных торжеств.

Две кавалькады остановились друг напротив друга. Навстречу протестантам выехал всадник, молодой дворянин в расшитом тонкой золотой нитью бежевом колете с испанским воротником настолько пышным, что голова, казалось, покоится на нем, как на блюде. На нем был ток, отороченный золотой парчой и украшенный белоснежным пером и драгоценной брошью с большим изумрудом и несколькими камнями поменьше. Сквозь разрезы на бархатных штанах виднелась все та же золотая парча. Сами же эти штаны казались похожими не то на короткую юбку, не то на две подушки, из которых торчали ноги в шелковых чулках и невысоких сапогах с золотыми шпорами. С надменного гладковыбритого лица, обрамленного русыми кудрями, не сходило спесивое выражение, как будто видит этот человек перед собой не благородных господ равных и выше его по положению, а челядь.

Конде, пожалуй, принял бы этого человека за шута, если бы одежда возглавлявшего процессию герцога Анжуйского не была еще более вычурной. Где-то позади своего герцога маячил господин де Сен-Сюльпис, передававший поздравления в Бланди. И Конде отметил, что тогда тот щеголял далеко не в самом лучшем своем наряде. Остальные, одетые каждый на свой лад, но в том же ключе, создавали разительный контраст с процессией, навстречу которой они выехали.

Протестанты, сопровождавшие Генриха Наваррского, отличались от свиты Генриха Анжуйского так же, как вороны с крепостных стен отличаются от павлинов из зверинца.

И вот тут Анри осознал, что еще меньше, чем по Парижу, он скучал по Лувру, хотя в прошлое его посещение главной королевской резиденции он не помнил моды на столь буйную демонстрацию роскоши.

Он посмотрел на де Фавве. Тот старался сохранять каменное выражение лица, а взгляд его скользил по дворянину, останавливаясь то на сапогах, то на штанах с буфами, то на берете.

— Его Высочество герцог Анжуйский, Ангулемский, Овернский... — выехавший навстречу протестантам дворянин, видимо, исполнявший роль глашатая у Генриха Анжуйского, начал перечисление титулов последнего. Его, кажется, звали Франсуа д’Эспине. Конде с трудом вспомнил человека, которого видел в Лувре три года назад. Все-таки да, мода была другой.