Война в наследство

— А вот и ваш кузен, Ваше Высочество, — пропела Мария Клевская Анри в самое ухо.

— Он такой же кузен вам, как и мне, — парировал он, стараясь сохранить на лице бесстрастное выражение.

— О нет. Мы оба знаем, что вам он кузен в большей степени.

— Давайте подарим его Рогану? — устало спросил Конде, — они вроде как тоже кузены.

Смешок Марии стал ему ответом.

— Какой замечательный праздник, господа! — громко произнес Генрих, кланяясь присутствующим.

Хоть в данный момент все взоры оказались обращены к королю Наварры, слышно его было очень плохо, и это не преминул заметить Агриппа и, сложив руки рупором, проорал:

— Его Величество, король Наварры хочет говорить.

Вот его услышали все. Музыканты и артисты замерли, звуки музыки замолкли. Гости еле слышно переговаривались. Лица посланцев королевского двора, тех, что явились от имени герцога Анжуйского, исказило выражение насмешливого презрения. Вслух что-либо высказать или обсудить между собой, памятуя о не слишком удобном соседстве, никто из них не решился.

Девушка-артистка, одетая в пажеский костюм, то ли не увидела, что происходит в зале, то ли была слишком увлечена игрой на лютне, чтобы обращать на это внимание, продолжала перебирать струны. В сущности, ее музыка никому не мешала. Однако д’Обинье в два шага преодолел расстояние до нее, выдернул из ее рук музыкальный инструмент и бросил его на каменные плиты пола.

Струны жалобно звякнули, послышался треск ломающегося дерева. Конде не видел со своего места, но был уверен, что лютне пришел конец.

Девушка-паж испуганно вскочила, бросила полный отчаянья взгляд на лютню. По ее щекам побежали слезы.

— Мужлан! — заключил Наваррский, подходя и приобняв артистку, — как можно заставлять кого-то плакать в такой день?

Он что-то шепнул на ухо девушке, отчего та вытерла набежавшие слезы и неуверенно кивнула.

— О боже! — прошептала Мария Клевская, — он нашел себе шлюху на ночь прямо здесь, у всех на глазах. Лучше бы они поехали искать бордель.

Анри промолчал, с отстраненным интересом наблюдая за разыгрывающейся сценой. Он все размышлял над тем, попросить ли кого-нибудь, Рене де Сэя или Луи де Фавве — оба были достаточно близко, чтобы услышать его, остановить Генриха или позволить кузену позориться до конца.

— Так вот, — продолжал Генрих, — сегодня замечательный день. Женится мой кузен и моя кузина. Ваши Высочества! — повернулся он к молодоженам: — Мои поздравления! Все просто великолепно. И вы прекрасны, кузина. Но господам из Лувра, — он отвесил шутливый поклон в сторону Сен-Сюльписа и его товарищей, — наш протестантский праздник, вероятно, кажется излишне постным. В Париже во дворце они привыкли к чему-то эдакому. Так, господин де Сен-Сюльпис? А? Я хочу сделать подарок вам, — Генрих кивнул принцу и принцессе Конде, — и всем присутствующим. Конечно, невозможно затмить подарок короля, отдавшего вам Сентонж в наследные владения…

Конде про себя усмехнулся. Подарок-то очень сомнительный. Графство страдало уже почти тридцать лет от непрекращающихся боевых действий. Только за последние пять лет Сен-Жан-Д’Анжели пережил четыре осады: его захватывало протестантское войско, потом отбивала армия короля Карла, после чего на какое-то время город оказался в руках англичан, которые снова сдали его королю, и снова отбили протестанты. И хоть сейчас там царил хрупкий, но все же мир, чтобы привести дела Сентонжа в какой-то порядок, потребуется не один год осмысленного и грамотного управления. Если туда снова не придет война.

К тому же это не было подарком на свадьбу. Графство отдали Конде, как часть наследных владений, чтобы установить баланс в той части Франции. По стечению обстоятельств тамошнее население сплошь исповедовало кальвинизм. Их симпатии были на стороне Наваррского дома, принцев Конде и герцогов де Шатийон. А губернаторство в области Шаранты оставалось в основном в руках католиков. Переданный почти год назад Конде разоренный Сентонж должен был успокоить бунтарские настроения. Но никакого отношения к свадьбе Конде с Марией Клевской этот “подарок” не имел.

— Однако, — продолжал Генрих, — мой подарок призван не обогатить, а удивить, господа.

После этих слов зашедший в зал лакей подал ему клетку с певчими птицами. Король Наваррский открыл дверцу со словами:

— Музыканты играют прекрасно, но что может быть лучше пения птиц, господа.

Две ярко-желтые канарейки с пронзительной трелью выпорхнули из клетки и заметались по залу в поисках пути на свободу.

— Интересно, что-нибудь еще более глупое ВАШ кузен способен вытворить? — натянуто улыбаясь, проговорила Мария.

Но это еще был не конец. В трапезную один за другим заходили слуги, неся по две-три клетки с птицами. Какие-то клетки открывал сам Генрих, другие открывали лакеи.

Зал наполнился щебетом и птичьим пением. Канарейки, кенары, жаворонки и соловьи. Множество певчих птиц разлетелись по трапезной, находя себе место на балках под потолком, на незажжённых пока еще люстрах, гардинах с тяжелыми шторами и самих шторах.

Конде вынужден был признать, что гости сильно впечатлились. Кто-то зааплодировал. Слышались взволнованные и восхищенные возгласы. Даже самые безразличные и угрюмые лица менялись, выражая теперь как минимум удивление.

Д'Обинье громогласно читал какие-то вирши. Кажется, собственного сочинения. Анри пропускал весь их смысл мимо ушей. Его не отпускало чувство раздражения пополам с восхищением, сдобренное изрядной долей облегчения. Выходка кузена была не столь уж удручающе позорной или глупой.

Тем временем Генрих Наваррский, посмеиваясь, нетвердой походкой двинулся к молодоженам.

— Кажется, мне удалось расшевелить это унылое собрание, — весело сообщил он, опершись на стол, — в Париже не принято так скучно проводить приемы. Пора к этому привыкать и нам, ваши высочества.

— О, Ваше Величество, — Мария опередила своего мужа с ответом, проговорив певуче растягивая слова, — если вы еще и не испортите все впечатление от вашего подарка до конца вечера, я признаю, что он просто очарователен.

— Это вы очаровательны, дорогая кузина, — Генрих отвесил принцу и принцессе Конде пьяный поклон, — а теперь позвольте мне удалиться. Кажется, господа де Фавве, де Кавань и наш незабвенный герцог де Ла Форс проспорили мне и д’Обинье изрядную сумму.

— Вы поспорили, успеете ли напиться сегодня раньше всех? Или на количество выпитого? — поинтересовался Анри у кузена, вздернув вверх бровь.

— Отнюдь, — Генрих улыбнулся довольной улыбкой, — на то, что, даже если меня сегодня в этот зал занесут, ни у кого не будет причин быть недовольным и читать мне нотации. Даже у почтенного нашего адмирала.

— Ну-у-у-у, — протянул Конде, — еще не вечер…

Но король Наварры его уже не слышал, направляясь в сопровождении своего соратника и приятеля, требовать долг по пари.

— Должна признать, — задумчиво проговорила Мария, — иногда Генрих может приятно удивить. Но заметьте, как он всегда, на любом празднестве, перетягивает внимание на себя. Завтра большинство гостей будут вспоминать только о птицах на нашей свадьбе. А через месяц будут рассказывать, как однажды Генрих на каком-то празднестве выпустил в зал стаю певчих птиц. Только уже никто не вспомнит, где и когда это случилось.

Анри лишь молча кивнул, соглашаясь. На самом деле его не слишком волновала популярность кузена. И уж тем более методы, которыми он ее получал. Иногда оказаться в тени намного спокойнее и выгоднее.

Выбившись из сил или же просто решив, что стол, уставленный разнообразными блюдами, более подходящее место, сбив хрустальный фужер и зацепившись за край скатерти, перед ними приземлилась маленькая ярко-желтая птичка, жалобно пискнув. Отдышавшись, канарейка нашла в себе смелости перебраться на более удобное место.

— Вот это мило, не правда ли? — улыбнулась Мария.

Анри лишь пожал плечами.

— Она как будто бы совсем ручная, — продолжила девушка, глядя, как птица, совсем не обращая внимания на людей, прыгает по столу.

Она положила на ладонь немного крошек и протянула руку. Лимонная птичка, не испугавшись, с интересом начала присматриваться к угощению.

— На самом деле им нельзя давать хлеб, — проговорила Ноэла де Ланмезан, сидевшая рядом с Марией. — Мой отец разводит певчих птиц в своем замке, в Беарне, — добавила она, — от хлеба они гибнут.

Птичка присела на руку Марии и попробовала клюнуть крошку.

— Ноэла, разве станет птица есть что-то заведомо ей опасное? Бросьте. Смотрите, как мило.

— Да, правда… все равно это неважно, — печально сказала девушка.

— Почему? — Анри не удержался от вопроса.

— Большая часть этих птиц погибнет здесь. Не найдут выход. Им нужно солнце. Никто не будет их здесь кормить. Некоторые выбьются из сил, пытаясь найти себе место. Некоторые разобьются о витражи…

— Не расстраивайте меня, глупая! — Мария сверкнула глазами на камеристку, — я теперь буду весь вечер об этом думать.

— Простите, Ваше Высочество, — произнесла камеристка и села на свое место.

Подошел лакей и с низким поклоном передал Конде записку. Тот с некоторым удивлением развернул листок, прочитал несколько слов, написанных торопливо и неаккуратно, нахмурился, а, подняв взгляд, увидел на другом конце зала Колиньи с таким же листком в руках, что-то удивленно спрашивающего у лакея, принесшего записку. Третий слуга пытался всучить такой же свернутый вчетверо листок Генриху Наваррскому, полностью поглощенному флиртом с юной мадемуазель де Клэво. Та была одновременно вроде бы и не против такого внимания, но не на глазах у всего протестантского дворянства и в том числе своего дяди, Кристофа де Клэво.

Адмирал между тем, видимо, выяснив все, что ему нужно, встал и, показав листок, что-то быстро сказал Телиньи, и они вдвоем покинули зал.

Конде решил, что точно не ошибется, если последует его примеру, раз уж Колиньи так уверенно отправился на встречу с автором послания. А гости так заняты птицами, вином и праздником, что не заметят их отсутствия.

Но сначала, опять же по примеру Колиньи, он отыскал в толпе гостей виконта де Сэй.

— Вы были правы, Рене, — сообщил Анри, показывая записку, — Франсуа де Монморанси действительно в Бланди. И он, правда, скрывает свое здесь присутствие. По крайней мере, от большинства.

Де Сэй сразу посерьезнел, как будто бы мгновенно трезвея. За эту способность: быстро даже в самой не располагающей к обсуждению дел ситуации уметь слушать и принимать решения — Конде очень уважал виконта. Жанна д’Альбре недаром также обращала на него внимание, надеясь сделать де Сэя соратником своего сына. Правда, Наваррский не слишком любил вокруг себя серьезных людей.

— Вы пойдете?

— Да. Колиньи, я думаю, уже там. А Генрих еще не разобрался с текстом, — Анри кивнул в сторону кузена, все еще пытающегося отделаться от лакея с запиской.

— Один? Вы же понимаете, что я мог ошибиться. А это всего лишь способ поймать адмирала, вас и Его Величество без сопровождения.

— Здесь, в Бланди? Не думаю. Но адмирал взял с собой Телиньи. Если хотите, идемте со мной.

Несмотря на то что в послании была просьба о конфиденциальности и секретности, де Сэй все равно настоял предупредить еще и де Фавве.

Им потребовалось время, чтобы отыскать нужную гостиную в незнакомом замке, и к дверям они подошли как раз в тот момент, когда внутри шёл ожесточённый спор. Здесь же они встретили Шарля де Телиньи.

— Что происходит? — вполголоса спросил Конде.

Телиньи пожал плечами:

— Вам проще зайти и узнать. Как я понимаю, вашим ушам вполне законно присутствовать при этом разговоре. Мои мессир де Монморанси посчитал лишними.

Анри шагнул к двери и очень отчетливо услышал:

— Послушайте же меня, Гаспар! — голос, очевидно, принадлежал Франсуа де Монморанси. — Королева принимает испанское посольство. Тайно, через Гонзага, который, кстати, на каждом совете поднимает вопрос о пересмотре условий Сен-Жерменского мира. Вам ли об этом не знать!

— Екатерина может пытаться делать все, что ей вздумается. Как и Гонзага, — это уже был голос Колиньи, — король Карл вовсе не симпатизирует испанцам. Вы сами можете помнить, что королева Жанна тоже в мае этого года принимала испанского посла в Нераке. Испанцы — последние люди, которым нужен мир во Франции. И король прекрасно это понимает.

— Пока это говорите вы! А потом он повторяет то, что льет ему в уши де Невер или королева-мать.

Конде толкнул дверь и вошел без предупреждения и стука. Раз уж его тоже сюда пригласили, он посчитал, что имеет на это право.

— Господин де Монморанси! — пришлось изобразить удивление, — рад вас видеть. Почему-то я не заметил вас в зале.

Франсуа де Монморанси сидел в кресле лицом к двери, но увидев Конде, встал, чтобы поприветствовать того. Колиньи, напротив, лишь слегка повернул в сторону принца голову. Лицо губернатора Парижа было одновременно усталым и обеспокоенным. Его дорожная одежда, изрядно запыленная, выдавала спешку, с которой он покинул Париж и прибыл в Бланди. В пыли были даже темные волосы, так что он выглядел старше и более седым, чем стоящий напротив него Колиньи, сверлящий собеседника яростным взглядом своих стальных глаз.

— Ваше Высочество, — начал было Монморанси, но Колиньи резко перебил его:

— Его светлость считает, что всем нам не следует появляться в Париже, и безо всяких объяснений завтра развернуться и уезжать восвояси.

Конде перевел взгляд с одного на другого. Все, что он успел услышать о короле, Людовико Гонзага, герцоге Неверском, королеве Екатерине Медичи, было достаточно общеизвестными фактами. Королева не жалует протестантов, де Невер — итальянец и по определению противник любых сближений с протестантами; король же достаточно умен, чтобы понимать, что сильная Франция — это Франция, в которой решены противоречия двух партий, но слишком зависим от королевы-матери и своих советников. Да и Париж никогда не был в достаточной мере дружелюбен к гугенотам. Все это никак не зависело три года назад заключенного Сен-Жерменского мира, и обе стороны честно выполняли его условия. Карл IX все больше проникался мыслью о правильности поддержки Вильгельма Оранского против испанцев и союза с Англией.

— Может быть, у его светлости есть достаточные основания так считать? — спросил Анри.

Монморанси чуть качнул головой.

— Простите, Ваше Высочество, я здесь и правда не ради поздравлений. И хоть господин де Колиньи не верит мне, считая все мои опасения напрасными, возможно, вы послушаете меня.

Конде посмотрел на Колиньи, тот лишь раздраженно махнул рукой. Франсуа де Монморанси же продолжил говорить, бросив на адмирала раздосадованный взгляд:

— Париж с каждым днем все больше становится похож на пороховую бочку. Любая искра и все взлетит на воздух. Горожане на улицах сначала орут “Да здравствует де Гиз!”, а потом ищут среди соседей протестантов. Несмотря на кажущуюся милость короля, вас и вашего кузена навряд ли ожидает там теплый прием.

— Чернь всегда неспокойна, — парировал Колиньи, — и с той и с другой стороны. Вспомните приезд короля в Монтобан. Или его поездку в Шаранту. Все мы знаем, что от беспорядков и бунта против Его Величества нас тогда уберегло только присутствие в кортеже ее величества Жанны. А Париж вообще никогда не был тихим местом. Что же вы предлагаете только из-за этого королю Наварры оскорбить короля Франции? Кстати, вы ведь посылали и за ним?

— Ему передали записку, — поспешил сообщить Анри: “Во всяком случае, попытались”, добавил он про себя, — но в том, что он придет, я сомневаюсь.

Колиньи понимающе кивнул.

— Беспорядки в Париже — это лишь то, что выходит на поверхность, — продолжил Монморанси, — сколько у вас человек в Париже, господа? Люди де Муи, наваррские телохранители короля, ваши люди, Ваше Высочество. Тысячи полторы в общей сложности?

— Не считая тех, кто приехал с Монтгомери и де Бонне, — пожал плечами Конде, — еще какое-то количество дворян наваррской свиты.

— Де Бонне торопится в Амьен, — возразил Колиньи, — он не останется в Париже даже на свадьбу Его Величества.

— Значит, я прав в своих подсчетах. Лотарингцы в Париже собрали около трех тысяч. Это только своих людей. Есть еще наемники, швейцарцы.

— Де Гиз исполняет свое обязательство перед королем в поддержке кампании во Фландрии. Это обсуждалось на последнем совете, — заметил адмирал.

— Вы не хотите признать, Гаспар, что всё, о чём я говорю, складывается в весьма неблагоприятную картину! — воскликнул Монморанси, не выдержав, — каждый факт отдельно ничего из себя не представляет. Но все вместе! Ваше Высочество, что думаете вы? — обратился он к Конде, молча слушавшему их перепалку.

Он ответил не сразу. Слова Монморанси не могли не заронить в его душу сомнений. Но привыкший всецело доверять суждениям Колиньи, он не дал им развиться, задвинув поглубже.

— Последние несколько лет король ведет себя по отношению к протестантской партии лояльно и с большим пониманием, — заметил он, — с гораздо бóльшим, чем можно было бы от него ожидать. А Гизы способны на что угодно. И если Карл Лотарингский или Генрих де Гиз задумают что-то, никто не удивится...

— Но в преддверии войны с Испанией им незачем ослаблять наши общие позиции. Тем более что влияние при дворе де Гиз не потерял, — продолжил за него Колиньи.

— Неужели даже ваша интуиция вам ничего не подсказывает? — Монморанси откинулся на спинку резного кресла, положив руки на стол и сплетя пальцы. Его взгляд задержался на Конде, и тому показалось, что герцог готов сказать, что-то важное. И это должно перевернуть их понимание ситуации, и оно, по крайней мере, самому Франсуа де Монморанси кажется очень серьезным. Но по какой-то причине он или не может, или боится высказать свой главный аргумент.

Колиньи вдруг засмеялся:

— Интуиция? Полноте, милый мой кузен, — он внезапно забыл обо всех церемониях, — это вы из-за своей интуиции пытаетесь нас убедить в грозящей нам эфемерной опасности?

И вновь Анри показалось, что Монморанси вот-вот скажет, ради чего он приехал сюда и вызвал их на разговор, прячась ото всех. Но тот лишь покачал головой:

— Хотел бы я быть так же уверен, как и вы, что опасность эфемерна и есть только у меня в мыслях.

В коридоре послышался какой-то топот шагов, шум и гул, что-то громыхнуло, как будто кто-то упал, уронив с собой вместе как минимум замковый канделябр, раздался смех нескольких пьяных голосов.

— Это Генрих, — с некоторой досадой произнес Конде, — я уведу его. Все равно ему говорить что-либо бессмысленно, — последнее он сказал для Монморанси.

— Идите, Ваше Высочество, — Колиньи положил руку Анри на плечо, — не вижу смысла вам здесь задерживаться. И заберите Шарля. Нет ничего хуже, чем стоять под дверью, за которой ведут пустые разговоры, пока твоя жена скучает одна.

Анри быстро попрощался с герцогом де Монморанси и покинул комнату. Своим поспешным уходом он все же преследовал не одну, а две цели. Первое, конечно, надо было увести отсюда Наваррского, захватившего с собой не одного человека, как сделали это Конде и Колиньи, а целую компанию, бывшую в таком же подпитии, как и он сам. А второе… Он надеялся, что прав в своих наблюдениях, и что теперь, без свидетелей, Франсуа де Монморанси наконец решится сказать адмиралу то, к чему вел весь этот разговор. И тогда будет понятно, беспочвенны ли его предупреждения…

Глава 3

Тяжелое свадебное платье с серебряным шитьем медленно сползало с плеч Марии. Ноэла де Ланмезан и три служанки возились со шнуровкой, юбками, корсажем. На ковер одна за другой падали шпильки, и пряди волос, освобождаясь, ложились мягкой волной на плечи.

Мария стояла неподвижно, кусая нижнюю губу, будто боялась, что малейший вздох выдаст ее смятение. Руки ее дрожали, и пальцы то и дело цеплялись за кружево сорочки, в которую ее облачили.

— Тише, дитя, — раздался ровный голос дамы в черном. Мадам де Вольвир, в прошлом наперсница Жанны д’Альбрэ, женщина суровая и набожная, подошла ближе. — Сегодня вы должны помнить: брачная ночь — не забава, а долг. Муж ждет от вас кротости и повиновения.

— Я… постараюсь, мадам, — прошептала Мария, опуская глаза.

Ноэла поспешила расправить складки сорочки. Служанки шептались меж собой, собирая на поднос снятые украшения.

— Страх естественен, — продолжала дама, внимательно вглядываясь в лицо Марии. — Но вы должны помнить: союз ваш заключен не ради прихоти. Каждая женщина обязана нести свое бремя. Помните о нем. Подарить славному роду де Бурбонов Конде наследника — ваш долг.

Мария глубоко вздохнула и судорожно выдохнула. Внутри все холодело от одной мысли, что ожидало ее за пологом брачного ложа. Она знала, что союз этот — обязанность, долг, продиктованный политикой, но не могла отогнать образ неизвестного и пугающего таинства. Ее страшило само действо. Она представляла, как руки ее мужа будут касаться ее тела, и ведь не одни лишь руки. От этого по спине пробежал неприятный холодок.

Мадам де Вольвир положила ладонь на ее плечо, сухую, тяжелую, как камень.

— Красота увянет, дитя мое. Но добродетель и послушание не стареют. Помните об этом — и все прочее приложится.

Мария закрыла глаза, вцепившись пальцами в кружево. Она кивнула. А что ей оставалось? Только лечь на приготовленное ложе, забраться под покрывало и ждать.

Снаружи уже слышались шаги, смех, пьяные песни и напутственные речи жениху.

Они все приближались.

Мария затаила дыхание и, чтобы как-то унять дрожь, стала читать про себя первую пришедшую в голову молитву: удержи меня по слову Твоему, и буду жить; и не дай мне постыдиться в надежде моей.

Душе эти слова не приносили сейчас ни успокоения, ни уверенности, но как-то немного отвлекали от доносившегося до ее слуха шума.

Двери распахнулись, и в покои ворвалась толпа. Впереди — сам Конде с тем же привычным выражением лица, словно ему нет дела до происходящего вокруг, за ним Рене де Сэй и Телиньи, а с ними еще несколько молодых дворян. Голоса их перекрывали друг друга, переходя в совершенно непристойный гогот. Генрих Наваррский сиял, словно золотой экю, явно довольный тем, как его очередная, не слишком приличная для дам шутка вызвала столь живой отклик.

— Ну же, кузен, — крикнул он, ухватившись за колет Конде и дернув его. — Сбрось свои латы, здесь тебе не поле брани!

Остальные поддержали его дружным хохотом. Кто-то громко добавил:

— Смотрите, монсеньор, не уроните оружия раньше времени!

Толпа загалдела еще громче, но пастор, вошедший последним, нахмурился. Месье Жан де Болан, наваррский аристократ, оставивший меч ради Писания, был сегодня тем, кому официально доверили проследить за исполнением молодыми брачных обязанностей и засвидетельствовать еще раз законность этого брака, который он же и провозгласил этим днем в церкви.

Конде, отстранив Наваррского, дал камердинеру стянуть с себя колет, остался в простой белой рубахе, но большего не позволил, остановив всякие попытки раздеть его до конца.

— Довольно, господа, — произнес он глухо.

Смех стих, сменившись многозначительными перешептываниями.

Мария готова была натянуть покрывало себе на голову. Но боялась пошевелиться. Она была бледна, словно статуя, и, встретив взгляд мужа, невольно зажмурилась.

Конде обвел взглядом толпу, столпившуюся в покоях. Слуги держали свечи, молодые дворяне шептались и усмехались. Наваррский, довольный своей выходкой, уже подталкивал его к постели.

— Скажите, господа, — тихо, но отчетливо произнес Конде, — разве в супружеской спальне должно быть столько свидетелей?

Наступила короткая пауза. Первым заговорил пастор, месье де Болан.

— Ваше Высочество, консумация брака должна быть несомненной, ведь от нее зависит законность союза.

Несколько голосов подхватили, одобрительно зашумев:

— Верно, так заведено!

— Без свидетелей нет брака!

Принц Конде выпрямился, и в его зеленых глазах оранжевыми огоньками отразился свет свечей.

— В Писании сказано, — возразил он, — «И будут двое одна плоть; так что они уже не двое, но одна плоть. Что Бог сочетал, того человек да не разлучает», — он перевел взгляд с пастора на присутствующих. — Разве не ясно отсюда: все, происходящее между мужем и женой, — дело лишь их двоих и Господа Бога? Разве для освидетельствования консумации не хватит простыней и одного свидетеля?

Раздалось несколько несдержанных возгласов. Нахмурился Шарль де Телиньи. Де Сэй качнул головой, словно бы предупреждая. Пастор поднял руку, и, дождавшись, пока все не умолкли, заговорил:

— Ваше Высочество, святой апостол Павел ясно сказал: муж оказывает жене должное благорасположение, и жена мужу; не уклоняйтесь друг от друга. Как же признать брак состоявшимся, если не засвидетельствовано, что он исполнен?

— Но святой апостол ни слова не сказал о том, что этому должны быть свидетели, — продолжал стоять на своем Конде.