Последние дни Эльлисара

— Все случилось очень быстро, — наконец, проговорила Селиан, — и в этом было самое страшное. Пока на севере шли стычки с Двором Льда, на востоке что-то случилось, было разрушено несколько кристаллов санктуария…

…Почему там оказалось такое количество шайсаров, что они мгновенно заполонили территории Двора Звезд, уничтожив тех, кто оставался дежурить на сторожевых башнях? Никто не знал. Двору Звезд пришлось сражаться за себя и свои земли на два фронта. С одной стороны Двор Льда, с другой — пустота мертвых земель и шайсары.

Вскоре резиденция Двора Звезд была уничтожена, а фэйри этого Двора истреблены.

Эту часть истории Линта'эл знал. Эти события еще тогда были восстановлены и едва не стали причиной масштабного конфликта уже Двора Ночи с Двором Зимы.

Никто не знал, что история Двора Звезд не закончилась на этом. Никто даже предположить не мог, что там можно выживать целых двенадцать лет.

Осталась горстка, едва ли сотня, уцелевших. Они нашли убежище в узкой долине, окруженной неприступными горами, — последнем островке жизни, чудом нетронутым среди расползающейся тьмы мертвых земель.

Варго'эл не был тогда ни файрином, ни лидером. Он был просто одним из них, таким же, как и все, потерянным, испуганным, отчаявшимся. Но именно он стал их опорой, тем, кто заставил их пережить эти двенадцать лет.

Он сделал невозможное — заставил их выживать там, где само дыхание мертвых земель отравляло воздух.

У них не было ни куска санктуария, чтобы остановить наступление пустоты. Именно Варго сказал: «Мы будем этими кристаллами. Мы сами станем санктуарием».

Они отдавали силу. Делились ею друг с другом. Кто-то передавал все, что у него было, чтобы сохранить землю, исчезал, становясь частью долины. Кто-то, наоборот, упрямо держался, чтобы быть донором для тех, кто слабее. И никто из них уже не понимал, где грань между волей и обреченностью.

Когда отчаяние сковывало их души, Варго'эл вселял в них веру в спасение, хотя и не мог сказать, придет ли оно. Он заставлял их жить, цепляться за каждый новый день, даже когда смерть забирала одного за другим.

Когда кто-то умирал, Варго говорил, что оставшимся выжить будет проще. И он же боролся за каждую жизнь, пока сам не истощил свои силы до предела, оказавшись на пороге небытия.

А вырвав самого себя из объятий смерти, он с еще большей уверенностью стал говорить, что однажды помощь придет. Не завтра, но однажды.

Из почти сотни их осталось лишь семнадцать. А их долина превратилась в такую же мертвую землю, как и все вокруг. И тогда им пришлось встретиться лицом к лицу с шайсарами, защищаясь из последних сил, используя остатки магии, чтобы отсрочить неминуемое.

Именно этот отчаянный выброс энергии заметили со сторожевых башен Двора Ночи…

В голосе Селиан’айт все еще звучал ужас от осознания того, что пришлось пережить другим, которых все считали давно погибшими. Но чувствовалось и другое — глубокое уважение, почти благоговение, когда она произносила имя Варго.

Линта’эл и сам его почувствовал. Перед глазами стояла галерея, фэйри Звезд, бредущие по ней, едва живые, странный блеск в глазах Варго’эла, когда они встретились взглядом. Наверное, надо быть чуточку безумным, чтобы выжить в таких условиях и заставить выжить всех остальных.

В его голове роились мысли. Линта’эл всегда считал войну и месть бессмысленной, но сейчас, слушая о страданиях Двора Звезд, он впервые почувствовал, как в его сердце зарождается что-то похожее на гнев. Но это был не гнев, жаждущий крови. Это было скорее потрясение перед стойкостью духа, способного выжить в аду, и горечь от осознания, какой ценой достается эта стойкость.

***

К концу седьмого дня стало проще. Большинство уже пришло в стабильное состояние, энергетические каналы были восстановлены, они снова обрели контроль над своей магией, жизненной силой и резервом, ощутили баланс, обрели почву под ногами. Теперь оставалось лишь ждать, когда их тела окрепнут.

Но Линта’эл все равно оставался в лазарете, пока его не выгоняли, или пока на Ноктюрнис не опускалась ночь. Взгляд его притягивала остававшаяся закрытой дверь. Калиад’эл, прийдя в лазарет, шел туда. Там же почти все время проводили Вальтар и Дэрин, как только поняли, что младшего брата файрина можно оставлять без постоянного надзора. Линта’эл теперь знал имя: Сэлэми’эл — фэйри, которого нес на руках Варго. И в том, что уже седьмой день самые искусные в магии фэйри Двора Ночи все еще не сдавались, пытаясь удержать в ослабевшем теле едва теплившуюся жизнь, чувствовалась одержимость. Калиад’эл сказал, что больше не умрет никто. Калиад с маниакальным упорством делал все, чтобы это так и было.

Дверь для всех остальных оставалась закрытой. Никто ничего не говорил и не спрашивал. Только по тому, что в глазах тех, кто так же, как Линта’эл, оглядывался каждый раз, когда оттуда кто-то выходил, читалось облегчение, он понимал, что многие ждут исхода, любого, но очень надеются на лучшее. Он тоже надеялся, хоть и не знал того, за чью жизнь уже не первый день шла борьба.

В тот вечер, вернее уже под ночь, из лазарета его отправила прочь Ниэль’айт, старшая фэйри Двора Звезд. Многие из них могли о себе позаботиться и помочь своим в случае чего. И как только те, кто более-менее пришли в себя, нашли в себе силы обращать внимание на фэйри вокруг них, с удивлением отмечали юность Линта’эла. В какой-то момент Линт снова почувствовал себя неуютно. Им восхищались, но прислушиваться не хотели. Доверяли его навыкам, но относились как к ребенку.

Однако Ниэль’айт он послушался. Было и впрямь очень поздно. И в конце концов, не она, так Вальтар или Дэрин погонят его отдыхать.

Линта’эл вышел в холл, где по приказу Калиада установили кристалл санктуария — вытянутый, почти призматический монолит, высотой в три роста взрослого фэйри. Бело-голубой, с внутренним свечением, словно за его граненой поверхностью медленно колыхалась замерзшая звезда, кристалл излучал мягкое сияние.

Его установили на постаменте из черного обсидиана, украшенного тонкими серебряными нитями, которые складывались в круги и спирали.

Кристаллы санктуария использовали на границах — у сторожевых башен, в местах, где мертвые земли подбирались слишком близко. Их вплетали в магическую ткань мира, соединяли между собой и насыщали своей же силой. Они служили преградой, не давали разрушиться нитям кружева, пронизывающего все живое, останавливали распространение мертвых земель.

Здесь же его вплели в магическую ткань помещения, насыщая его магический узор энергией, что способствовало восстановлению сил тех, кто находился в лазарете.

Линт взял за правило, если сам он не подошел к грани, когда заканчивается свободный магический резерв сил и он не начал черпать силу из собственной жизненной, насыщать кристалл остатками этой энергии.

Он даже не удивился, когда увидел кого-то еще посреди ночи приложившего ладони к кристаллу. Сюда приходили постоянно. Наверное, было совсем мало тех, кто вообще остался в стороне. Дворы Тени, Мерцания и Мглы со Звездами связывали родственные узы. И теперь кто-то обрел близких, считавшихся умершими много лет назад. А кто-то, увы, хоронил их второй раз…

Равнодушных в Ноктюрнисе не было. Вряд ли можно было найти хоть кого-то, кого не тронула судьба Звезд.

Но увидеть именно этого фэйри Линта’эл не ожидал. Сиан’эл стоял, прикоснувшись к кристаллу обеими ладонями. Его плечи мелко дрожали, а лицо исказила странная гримаса. Услышав шаги, он повернул голову и увидел Линта, дернулся, но от кристалла не отошел.

Линта’эл замер, не зная, как реагировать на это. Он ведь совсем забыл о кузене Алин’юйт, даже не думал о нем все эти дни. Однако же…

Сиан’эл был сыном файрина Двора Льда, того самого, что был ответственен за произошедшее со Звездами. И Линта’эл даже представить себе не мог, что сейчас должно твориться в этой голове и этой душе. Как он вообще сейчас ощущает себя в Ноктюрнисе? Почему не покинул земли Двора Ночи? Ведь теперь каждый… каждый взгляд, направленный на него, был враждебным. И Алин… Уж она-то точно тут же прекратила с кузеном всякое общение.

Сиан’эл же отвернулся, а потом снова посмотрел на Линта’эла:

— Я… я не знал, не хотел… — проговорил он, голос его дрожал, почти срывался на крик, — я тогда… мне десяти лет не было…

Линта’эл молчал. Он не знал, что сказать. В нем боролись совершенно противоречивые чувства. Как и большинство фэйри в Ноктюрнисе он чувствовал, что почти ненавидит Двор Льда, не представлял, как можно кого-то обречь на ТАКОЕ, считал это преступлением, сравнимым с тем, что приписывали Двору Сумерек.

И в то же время ему было жаль этого фэйри. Сиан’эл и в самом деле не был виновен в произошедшем, когда он был ребенком. Но… разве дети не радуются победам своих отцов?

А еще Линт просто устал. Ему не хотелось снимать чужую вину или обличать его, как виновника. Он просто хотел уйти. Но теперь не мог.

Сиан’эл затрясся в беззвучных рыданиях, опускаясь на колени, а потом вдавил ладони в кристалл, резко направляя в него поток своей силы.

И Линта’эл тут же наметанным взглядом увидел, что тот исчерпал резерв. А то, что струится по его ладоням и поглощается мерцающим мягким светом санктуарием, уже жизненная сила фэйри Льда.

Он преодолел разделяющее их расстояние в два скачка, схватил Сиан’эла за плечо и отдернул его, словно тот был тряпичной куклой, игрушкой.

— Идиот! — он ощущал ярость.

Как он только посмел? Он решил, что так что-то искупит? Изменит? Лишить себя жизни в пределах Двора Ночи! Зачем?

Линт бы кинулся на него с кулаками, но усталость брала свое, а ярость, вспыхнувшая внезапно, угасла, оставляя неприятную слабость в мышцах.

Сиан’эл медленно поднялся, не глядя на него, обхватил себя за плечи и побрел прочь. Он вздрагивал, ноги заплетались. Он не повернулся и не сказал больше ни слова. И Линта’эл был этому рад.

Впрочем в этот момент он понял, что в зале санктуария он все еще не один. От стены, с противоположной стороны от кристалла отделилась высокая худая фигура. Линта’эл не сразу узнал этого фэйри, наверное потому, что серебристо-белые волосы были сейчас коротко обрезаны, а взгляд теперь был ясным и острым.

— Рэйн Варго’эл… — проговорил Линт.

— Зачем ты остановил его? — в его словах почудилась насмешка. — Хоть какую-то пользу принесла бы эта никчемная жизнь…

— Сиан’эл — сын Олиал’эла. Если он умрет здесь…

— Начнется конфликт с Двором Льда. Ты считаешь, что так он не начнется?

Линта’эл вздрогнул, понимая, что и в самом деле, кажется, конфликт неизбежен… с Двором Льда, а значит и с Двором Зимы. Новая война.

— Иногда, — Варго’эл проговорил вздохнув, — единственная польза, которую может принести кто-то — это умереть.

Глава 3. Сэлэми

Все, кто собрался в зале Ноктюрниса, где обычно проходил совет Двора Ночи и его вассалов, были связаны с Двором Звезд. Каждый из присутствующих кого-то потерял. Сам Калиад’эл никак не мог оставаться равнодушным. Его мать, фэйри, бывшая первой любовью прежнего файрина Двора Ночи, принадлежала к Звездам.

Линта’эл наблюдал за происходящим сверху, присев на пол, чтобы остаться незамеченным, и прислонившись щекой к резной колонне, стараясь не пропустить ни слова.

Калиад по большей части молчал, мрачно взирая на собравшихся в зале. Рядом стоял Вальтар’эл, сменивший халат целителя на обычное черно-синее одеяние с символами Двора Ночи.

Говорил файрин Мерцания, Арир’эл. Линта’эл видел его только со спины, но прекрасно мог представить и выражение его лица, и то, как сверкают глаза.

— Это не просто трагедия! Не просто истребление Двора! Это — мучительная агония, растянувшаяся на двенадцать лет! Мы думали, они мертвы. Мы похоронили их, оплакали. И дар последнего плетения не был отдан! Стоит ли говорить почему? И что же? Оказалось, что все эти годы остатки Двора Звезд пытались выжить! Без какой-либо помощи в мертвых землях! Это страшнее обычной смерти. И кто за это ответит? Мы будем молчать?

— Двор Льда должен быть наказан, — поддержал его кто-то из фэйри Мглы, — им удалось выйти с минимальными потерями. Слишком легко отделались за уничтожение целого Двора.

Дион’эл сделал знак, заставив замолчать фэйри своего Двора.

— Я не буду отрицать вину Двора Льда, — проговорил он, — но если можно обойтись без конфликта и бойни, стоит попытаться. Собрать суд Дворов. Вызвать Двор Льда и Двор Зимы. Файрин Великого Двора должен понимать, что разговор тут важен.

— Разговор? — язвительно усмехнулся Арир’эл. — Мы уже разговаривали. Тогда, двенадцать лет назад. И простили. Во имя мира. Ради того, чтобы не было бойни! Чем обернулась доброта Двора Ночи и его вассалов? Разве мы не имеем права на месть?

— Двор Льда знал, — прозвучал тот же голос из Мглы, — долина Трех Лун расположена так, что отследить происходящее там легко со стороны земель Льда. Они не могли и раньше не видеть, что в долине что-то происходит. Это делает их преступниками дважды.

С каждым произнесенным словом напряжение в зале нарастало, словно прилив. Молчал лишь молодой файрин Тени, Шеолан’эл. Он стоял в стороне. И Варго’эл, несмотря на то, что речь шла о его Дворе, о его фэйри, лишь смотрел и слушал.

Вальтар’эл поднял руку, заставляя умолкнуть всех, как бы сообщая, что говорить будет файрин. Воцарилась тишина.

— Вы говорите о справедливости! — голос Калиада звучал ровно, но Линта’эл хорошо знал эти интонации. — О возмездии! Но готовы ли вы снова увидеть, как умирают ваши близкие? На этот раз фэйри ваших собственных Дворов? Готовы умирать сами? Снова?

Досада. Вот что это было. Калиад сумел после стольких лет, даже столетий, наполненных кровью и смертью, создать хрупкий, но все же просуществовавший больше десяти лет, мир. И теперь его старания могут оказаться напрасными. Потому что и сам он считает, что Двор Льда должен быть наказан.

Даже Линта’эл так считал, хоть и не хотел самому себе в этом признаваться.

Файрин Двора Мерцания, Арир’эл, отвел глаза и промолчал.

— Вопрос не в том, будет ли конфликт, — спокойно проговорил вместо Калиада Вальтар’эл, — а в том, когда. И каким образом. С какой стороны ни подойти, мы упираемся в стену. Двор Зимы не отдаст на заклание одного из оставшихся двоих своих вассалов. Откупиться, как двенадцать лет назад, землями, ресурсами и несколькими жизнями они не смогут. Но как вы представляете себе это возмездие? Готовы ли к истреблению трех Дворов своими руками? Или к тому, что ваш собственный Двор может быть истреблен?

Кажется, эти слова заставили присутствующих задуматься еще глубже.

Тишину нарушил Дион’эл:

— Мы обсуждаем вину Двора Льда и справедливость мести. Но не услышали ни слова от того, кто пострадал от их действий или бездействия больше всех, — он обернулся туда, где на шаг позади остальных стоял фэйри Двора Звезд. — Рэйн Варго’эл. Что скажет файрин Двора Звезд?

Несколько голосов поддержали его. А Варго пришлось сделать шаг вперед. Он все еще слишком отличался от остальных. Худоба оставалась болезненной, от чего и движения его казались нетвердыми, то слишком резкими, дергаными, то неловкими и слабыми.

— Вы хотите услышать, что скажет файрин Двора Звезд? — медленно произнес он. — Хорошо. Я скажу. Мой голос ничего не изменит. К чему бы я вас ни склонил — к миру, к немедленному походу на резиденцию Двора Льда или к суду Дворов, — исход будет один. Двор Льда уже обречен. И Двор Зимы, его сюзерен, падет вместе с ним.

Он перевел взгляд на Калиада.

— От нас сейчас зависит только одно: прольется ли кровь наших Дворов...

Он замолчал, словно показывая, что сказать больше нечего. В зале послышался ропот.

— Что ты хочешь этим сказать, Варго? Что мы должны просто оставить все как есть и ждать, когда Двор Льда падет сам по себе? Объясни! Ты говоришь загадками! — резко потребовал ответа Арир’эл.

Варго качнул головой.

— Я не пытаюсь быть непонятным, — устало сказал он, — готовы ли вы сами понять, о чем я говорю? Вот в чем вопрос. Исток избрал для нас путь. И все мы пройдем его. Важно лишь понять, какой дорогой.

Он поднял взгляд и на мгновение Линта’элу показалось, что каким-то непостижимым образом Варго’эл знает, что он здесь.

— Но кто из нас вправе толковать волю Истока? Мы — лишь Его инструменты. Узор, который он плетет, никто из нас никогда не увидит целиком. Но даже избрав для нас путь, он оставляет нам выбор.

После слов Варго’эла в зале воцарилась тревожная, плотная тишина. Она была почти физически ощутима, словно воздух стал гуще, а каждый звук, каждый шорох звучали явственнее.

Однако тишина не могла длиться вечно.

Арир’эл вновь вышел вперед. В голосе зазвучала ледяная решимость. Он говорил о справедливости, о долге, о том, что если Двор Льда действительно обречен, то не должно быть колебаний. Раз конец неизбежен, пусть они сами станут его началом. Пусть Двор Ночи и его вассалы принесут смерть тем, кто ее заслужил. Пусть будет возмездие. Его поддержал кто-то из Мглы.

И спор вспыхнул с новой силой: голоса, возгласы, жаркие слова. Нить, натянутая до предела, снова дернулась — и в этот раз готова была оборваться.

Калиад’эл все еще сохранял спокойствие. Он не вступал в перебранку, не повышал голос, но взгляд его становился все строже, а фразы — все сдержаннее и холоднее.

Тем не менее, даже в этом гуле звучали осторожные и разумные голоса. Шеолан’эл высказался за суд и обдуманные действия, поддержав файрина Двора Мглы, Дион’эла. На их стороне были голоса присутствовавших фэйри Двора Ночи. И даже некоторые фэйри Мерцания были не согласны со своим файрином.

И никто не заметил, в какой именно момент Варго’эл покинул зал. Он исчез тихо, больше не произнеся ни слова, будто тень скользнул в один из боковых проходов.

Линта’эл видел: Калиад не хочет войны, но внутри его разрывают противоречия. Те же, что чувствовал спрятавшийся на галерее его младший брат. Однако оставаться здесь дольше было опасно. Если его обнаружат — поймут, что Шеол его пустил. А Шеол отвечал за то, чтобы в зал не проник никто посторонний. Насколько посторонним сочтет Калиад’эл Линта, оставалось только гадать. И последний был и не против, чтобы сие осталось всего лишь предметом размышлений. Подставлять Шеолан’эла он хотел еще меньше, чем попасться.

Линта’эл бесшумно поднялся, еще раз скользнув взглядом по собранию, и тихонько покинул галерею. Он спустился к массивным дверям зала, прячась в тени высокой арки. Здесь он не пропустит выхода Калиада и, может быть, наконец, поймет, что творится у брата на душе.

Фэйри расходились один за другим. Кто-то переговаривался вполголоса, кто-то молчал. Линта’эл ждал, затаившись у стены возле массивных дверей зала.

Калиад’эл всегда покидал эти собрания последним, оставляя возможность вассалам и фэйри своего Двора обратиться к нему с отдельным вопросом или просьбой.

Файрин вышел в сопровождении Вальтар’эла, но младшего брата заметил сразу. И взглядом он показал, что понял его без слов.

— Решение еще не принято, — коротко сказал Калиад.

Линта’эл качнул головой, давая понять, что хочет того самого разговора, ради которого файрин покидает зал совета последним.

Вальтар на миг задержался, потом, кивнув, ушел, оставив братьев наедине.

— Ты все равно думаешь о войне, да? — спросил он.

На этот раз промолчал Калиад’эл.

— Сиан’эл вчера приходил в лазарет, в зал санктуария. Он… — Линта’эл умолк, не понимая, стоит ли говорить о том, что сделал молодой фэйри Льда. — Что с ним будет?

— Он все еще в Ноктюрнисе? — кажется, Калиада это даже немного изумило, и, дождавшись подтверждения кивком, ответил: — останется пока здесь. Ему ничего не грозит. Никто его не тронет. Я об этом позабочусь.

— Хорошо. Кажется, он… сожалеет, — Линта’эл вздохнул, — если для тебя это что-то значит, я не хочу войны. Понимаю, Двор Льда заслужил суровой кары. Но… не надо. Это… как бесконечный круг… Мы отомстим им, Двор Зимы отомстит нам…

— Я тоже не хочу, — Калиад произнес это тихо, — но все намного сложнее, чем наши личные желания.

— Чушь! — Линта’эл вскинулся, устремив на брата яростный взгляд. — Все это чушь! Мы уничтожим Двор Льда, Двор Зимы потребует возмездия. Кто падет от их руки? А что с Дворами Дня и Осени? Они останутся в стороне? А мертвые земли и шайсары? Все, что я помню — мы лишь можем замедлить их наступление кристаллами санктуария. Но нам все равно приходится отступать. А дальше? Останется горстка фэйри и клочок живой земли, как долина Трех Лун, где выживали Звезды! И что будет тогда?

Он замолчал, опуская взгляд. Калиад смотрел на него, долго и печально, но не нашел, что ответить. Файрину было странно слышать правду от подростка. А Линта’эл, сказав, что думает, внезапно ощутил почти физическую боль. За них обоих.

***

Совет собирался еще дважды. Но решение так и не было принято. Линта’эл не пытался снова проникнуть на галерею — в этом уже не было нужды. И так было ясно, о чем говорят за закрытыми дверями. Слова, произнесенные тогда, в первый день, пустили корни. Разговоры о возмездии, о необходимости наказания Двора Льда теперь звучали громче, увереннее и за стенами зала совета.

Варго’эл больше не появлялся на совете. Несмотря на свой статус файрина Двора Звезд, он отстранился, его молчание стало словно немым укором для остальных. Он появлялся в лазарете или оставался в отданных ему в Ноктюрнисе покоях, избегая встреч и разговоров. Его позиция и поведение оставались непонятными большинству. Его самого и его слова на первом собрании обсуждали. Но этого было слишком мало, чтобы пустить какие-то слухи, развить из этого нечто.

А тем временем все больше фэйри из Двора Звезд возвращались к жизни. И многие из них позволяли себе рассказать больше о тех ужасах, что им пришлось пережить в долине, окруженной горами.

Все, что рассказала Линта’элу Селиан’айт, обрастало новыми подробностями. Разрушенные кристаллы санктуария и фэйри, погибшие на сторожевых башнях в попытке сдержать полчища шайсаров — все это не могло быть простым совпадением. Продуманный, хладнокровно воплощенный план — вот чем это все было.

Линта’эл слушал обрывки разговоров в коридорах, видел выражения лиц, ощущал нарастающий гнев окружающих его фэйри.

И все яснее он понимал: его голос ничего не значит. Он был просто мальчишкой. Пусть даже признанным целителем. Но не тем, кто может изменить решение Двора. Он сумел донести свою позицию до Калиад’эла. И брат его понял. Но решение будет принимать файрин.

Работа в лазарете постепенно сходила на нет. Те, кто еще недавно находился между жизнью и смертью, теперь поднимались на ноги, сами просили у целителей простейшие поручения, старались вернуть себе контроль над телом, над магией, над собой. Осталась лишь одна закрытая дверь. За ней все еще лежал последний из пострадавших — Сэлэми’эл.

Линт лишь раз позволил себе задать вопрос. Дэрин’эл тогда ответил пространно, но он навсегда запомнил этот ответ и все так же верил в его истинность:

— Надежда есть всегда, пока жив тот, кому она так нужна.

Линт приходил каждое утро. Это просто вошло в привычку. Если его помощь была не нужна, шел искать Дэрин’эла. И тот нагружал его заданиями — то по теории магических узоров, то по свойствам плетений, то заставляя изучать анатомию и известные, описанные болезни, не связанные с повреждением магической ткани, все больше и больше погружая в искусство исцеления Двора Ночи.

Учиться Линта’элу нравилось. Тем более после того, как было признано его право открыто изучать сложные структуры и плетения. С этим приходили сразу два противоречивых чувства: он ощущал, как быстро растет, и как много еще не знает. Понял, какие ошибки совершал, когда самостоятельно пытался тайком повторить какие-то плетения по найденным схемам. Где-то нашел верный путь, где-то же наоборот, запутался окончательно.

Ему хотелось большего: понять принципы магии других Великих Дворов. Ему казалось, что там где-то скрыто нечто, способное даже остановить разрушение их мира. Или что-то еще, связанное с судьбой фэйри… И признаваться в этом своем чувстве открыто он не хотел. Спишут на юношеский максимализм, посмеются…

К тому же, ему самому хотелось верить, что это то самое чувство Истока, когда он направляет тебя самого, делая инструментом, и оно сдвинет все на нужный ему путь.