Обещание

Из соседней комнаты доносился стук. Как будто кто–то неловко работал молотком. В воздухе смешались запах мокрой шерсти, дыма и уксуса; от последнего Александру становилось дурно. Уильям приподнял пальцы над плащом.

– Воды.

Александр взял кружку. Здоровая рука дрожала, и он держал её обеими, пока не понял, что делает себе больно. Уильям пил маленькими глотками, сердясь на собственную слабость. Александр узнал это сердитое движение бровей. Именно так друг смотрел на заевший замок своего дорожного сундука.

– Вид у тебя, – сказал Уильям, – будто ты уже решил, какие цветы принести.

– Я никогда не разбирался в цветах.

– Хорошо.

Последнее слово было едва слышно.

Врач подошёл сам. Александр встал навстречу, надеясь, что наконец появится дело, которое можно выполнить: принести, заплатить, уступить место, найти ещё одного человека. Врач взглянул на него, потом на Уильяма, и тихо велел не давать тому много пить сразу.

– А дальше?

– Сядьте возле него.

Александр ещё некоторое время стоял. Врач не отвёл глаз. Пришлось сесть.

Уильям понял быстрее него. Или давно уже всё знал и только ждал, когда Александр перестанет делать вид, что существует какое–то другое занятие.

– Мне надо сказать тебе одну вещь.

– Скажешь утром.

– Ты всегда так разговариваешь, когда знаешь, что не прав?

Снаружи кто–то окликнул товарища. Голос был удивительно обыкновенный. Александр ненавидел этого человека за способность произнести имя так, будто завтра оставалось несомненным.

– Говори, – сказал он.

Уильям долго собирался с силами. Александр боялся догадаться раньше времени, чего от него хотят.

– Шарлотта.

Он всё–таки догадался.

– Я напишу ей. Я сам съезжу к ней, как только смогу.

– Знаю. Но этого мало.

Уильям задышал чаще. Александр хотел позвать врача, но друг поймал край его рукава.

– Я ведь забрал её оттуда. Сказал, что ей больше никогда не придётся просить. Что я обо всём позабочусь.

– Она знает, что ты её любишь.

– Любви мало, если нечем заплатить за уголь.

Эта совершенно чужая Уильяму фраза ужаснула Александра сильнее всего сказанного прежде. Друг, который обещал завтра разобраться с бумагами, теперь с трудом выговаривал слово «уголь» и был прав.

– У неё будут деньги, – сказал Александр.

– Тётка не пустит её обратно. А если пустит... – Он не закончил. – Я ничего не сделал. Всё собирался. Казалось, зачем спешить?

Александр ощутил короткую злость – на него, на себя, на забытые бумаги, оставшиеся за сотни миль от этой комнаты. Злость прошла почти сразу, оставив беспомощность.

– Посмотри на меня, Харкорт. Я не дам её обидеть.

– Женись на ней.

Он сказал это так тихо, что Александр мог бы притвориться, будто не расслышал.

– Ты не понимаешь, что говоришь.

– Понимаю.

– Она сама решит.

– Предложи ей. Когда кончится траур. Будь рядом. Ты ведь... – Уильям зажмурился. – Господи, я не настолько слеп.

Александр перестал чувствовать боль в плече.

Он смотрел на друга, на засохшую грязь возле виска, на губы, которые всё время приходилось смачивать, и не мог подобрать ни одного честного слова. Всё, в чём он считал себя одиноким, непристойно обнажилось здесь, между кружкой и чужим плащом.

– Ничего не было, – сказал он наконец.

– Знаю.

– Я никогда...

– Знаю, Александр.

Уильям произнёс его имя с нетерпеливой лаской, словно разговаривал с мальчишкой, который напрасно оправдывается за разбитое окно.

– Ты был хорошим другом. И ей можешь быть... хорошим мужем.

Александр покачал головой. Это движение вышло резким, почти сердитым.

– Ты говоришь о собственной жене.

– Именно поэтому.

Некоторое время они молчали. Уильям отпустил рукав и положил руку на грудь. Казалось, она стала ему тяжела.

– Я думал, буду ревновать, – сказал он. – Если когда–нибудь... Знаешь, раньше такие мысли приходят только по глупости. Теперь не ревную. Мне страшно за неё. Ты понимаешь?

Александр понимал. И от этого было хуже, чем от любого обвинения.

– Пообещай.

– Я позабочусь о ней.

– Пообещай всё.

Уильям смотрел на него с мучительным упрямством живого человека, которому предстояло сейчас потерять возможность на чём–нибудь настаивать. Александр вдруг подумал, что можно отказать. Встать, привести врача, снова заговорить о воде. Не дать этому последнему разговору стать чем–то, с чем придётся жить.

Но друг ждал.

– Я предложу ей стать моей женой, – сказал Александр. – Когда придёт время. Если она согласится, я женюсь на ней.

Уильям закрыл глаза.

– Поклянись.

Он поклялся.

После этого Уильям некоторое время дремал. Александр сидел, всё ещё держа кружку, хотя в ней почти не осталось воды. Хотелось поставить её, но тогда обе руки оказались бы пустыми, и это почему–то было невыносимо.

Друг ещё просыпался. Просил сказать Шарлотте, что ему не было страшно; потом сам поправился: не говорить глупостей, она всё равно догадается. Вспомнил, что не послал ноты. Александр ответил, что пошлёт. Уильям кивнул с облегчением, будто это было важнее всего остального.

Под утро он перестал отвечать.

Александр остался рядом, пока чужой человек не коснулся его плеча. Тогда боль вернулась целиком. Он с удивлением обнаружил, что стоять сам не может.

В кармане у Уильяма нашлось письмо. Бумага промокла, но подпись ещё читалась. Александр не стал разворачивать лист до конца. Увидел только нижнюю строку: «Я жду тебя. Ш.»

Он попросил чистый конверт.

Когда его увели в другую комнату, кружка всё ещё была у него в руке.

Глава 5

Лондон, июль 1815 года

В доме слишком хорошо слышали улицу.

Прежде Шарлотта не замечала, сколько раз за день проезжают под окнами телеги, как кричит мальчишка с газетами, как долго соседская горничная разговаривает у двери. Теперь всякий звук требовал объяснения. Кто–то шёл по ступеням – она поднимала голову. Скрипел пол в передней – она ждала. Даже когда уже знала.

Пруденс перестала говорить «показалось». Она просто входила и спрашивала, не нужно ли чего–нибудь.

Нужно было, чтобы всё это оказалось ошибкой. Вместо этого принесли чёрное платье.

Шарлотта смотрела, как горничная распарывает старую подкладку. На столе лежали обрезки, коробочка с булавками и письмо миссис Харкорт. Тётка писала разборчивым почерком, не позволяя горю повредить ни одной букве. Следовало покориться воле Провидения, вспомнить обязанности христианки и сообщить, какие распоряжения Уильям оставил относительно дома.

Распоряжений он не оставил. На второй странице тётка об этом уже знала.

– Вам тесно в плечах? – спросила Пруденс.

– Нет.

– Тогда не поднимайте руки. Я ещё не закрепила.

Шарлотта опустила их. Она легко выполняла небольшие просьбы: повернуться, постоять спокойно, выпить воды. Большие – понять, смириться, подумать о будущем – казались произнесёнными на незнакомом языке.

Ей привезли его вещи. Не все сразу. Сначала письмо и часы, потом небольшой сундук, из которого вынули сорочку, помнившую форму его плеч. Шарлотта сложила её обратно. Пруденс не спросила почему.

Хуже всего было, что вещи продолжали существовать. Пуговица оторвалась, и её можно было пришить. На сапоге осталась царапина. В кармане сюртука нашлась записка с адресом торговца нотами, и Шарлотта долго сидела с этим клочком бумаги, пытаясь представить минуту, в которую он положил его туда.

Всё случилось до.

Она начала так считать, не желая того. Чашка куплена до. Платье сшито до. Последний раз они ели в этой комнате до. Даже солнце, падавшее поперёк ковра, будто знало другое время и по ошибке продолжало приходить в прежнее.

Поверенный Уильяма явился в четверг. Вежливый человек с покрасневшими от жары веками держал шляпу на коленях и выбирал слова так тщательно, что она сначала ничего не поняла.

– Но деньги были, – сказала Шарлотта.

– Доход, миссис Харкорт. Ваш супруг получал доход согласно распоряжениям своего деда.

– Он говорил, что не зависит от тётки.

– Совершенно верно. Пожизненные выплаты не зависели от воли миссис Харкорт. Однако смерть получателя прекращает их.

Человек выждал, давая ей возможность задать вопрос. Она не знала, какой вопрос задают, когда само слово «пожизненные» вдруг обнаруживает свой полный смысл.

– А дом?

– Снят. Договор ещё действует, но в дальнейшем...

Он объяснял. Шарлотта слушала про личное имущество, расходы, ожидаемые поступления. Ей причиталась доля того, что останется после расчётов. Никто не собирался отнять у неё платья или часы Уильяма. Это почему–то было оговорено с особой деликатностью. Упомянул и прошение о содержании для офицерской вдовы: бумаги ещё предстояло собрать, решение не зависело от него. Даже благоприятный ответ не позволил бы сохранить этот дом.

– Вы говорите так, словно я уже спорю с вами, – заметила она.

Поверенный покраснел.

– Простите. Я хотел избавить вас от излишних опасений.

У неё не было излишних опасений. Были совершенно необходимые, и до этой минуты она почти ни об одном не думала.

Когда он ушёл, Шарлотта открыла шкаф и посмотрела на свои платья. Впервые за всё время захотелось плакать от злости. Она была одета, накормлена, сидела в хорошей комнате; кто–то говорил ей, что заботится об её правах. А Уильяма всё равно не было, и теперь даже горевать приходилось с оглядкой на срок договора.

Пруденс нашла её возле шкафа.

– Что вам подать, мэм?

– Ничего. Я только смотрю.

Она закрыла дверцу так осторожно, словно за ней кто–то спал.

На следующий день пришло письмо Александра. Он писал из Англии, куда его отправили после ранения. Почерк был непривычно крупный и неровный. Шарлотта сперва подумала, что он плохо владеет пером, и только потом поняла, какой рукой он мог писать.

Он сообщал немногое. Уильям был с ним до конца. Помнил о ней. Просил передать ей его любовь. Александр готов приехать, как только состояние позволит перенести дорогу, и будет признателен, если до того времени она позволит обратиться к её поверенному по вопросам, которые утомительно решать самой.

Внизу стояло: «Не отвечайте из учтивости. Я понимаю, что вам сейчас трудно писать».

Шарлотта перечитала эту строку. Все остальные требовали ответа. Тётка, поверенный, жена полкового знакомого, приславшая три страницы о смирении. Даже торговец спрашивал, доставить ли заказанные ноты.

Она взяла бумагу.

Сначала хотела попросить рассказать всё. Потом поняла, что не вынесет ответа. Написала только, что благодарна ему и надеется, что он поправляется. Подумала и добавила: «Не торопитесь с дорогой ради меня».

Пруденс принесла свечу для сургуча. На мгновение пламя качнулось, и Шарлотта вспомнила, как Александр отодвинул свечу от рукава слуги. Воспоминание было совершенно ненужным. Она удивилась, что оно сохранилось.

– Вы его видели? – спросила она.

– Кого, мэм?

– Мистера Эшфорда. Когда он приходил к нам.

– Конечно.

– Он всегда был таким... внимательным?

Пруденс не сразу ответила.

– Он замечал, если что–нибудь мешало. Это удобно в госте.

Шарлотта посмотрела на неё, ожидая продолжения, но горничная уже убирала ножницы. Ей хотелось узнать про него что–нибудь, не связанное со смертью Уильяма. И от этого желания стало стыдно.

Вечером она сама спустилась в гостиную. Села возле закрытого фортепиано и некоторое время держала руки на крышке. Играть было невозможно: музыка потребовала бы

вспомнить, как она здесь сидела прежде, как Уильям из соседней комнаты просил повторить, как иногда мешал ей сосредоточиться одним своим появлением в дверях.

Она убрала руки.

Письмо Александра лежало рядом. Шарлотта сложила его, потом снова развернула и прочла последнюю строку.

Впервые за день от неё ничего не требовалось.

Глава 6

Ноябрь 1815 года

Саттон затягивал галстук уже в третий раз, и Александр не имел ни малейшего основания быть им недовольным.

Ткань лежала ровно. Узел не мешал. Рукав сюртука достаточно свободно скользнул поверх ещё тугого плеча. В зеркале отражался человек, вполне годный для визита, если только от визита не требовалось невозможного.

– Вы можете перестать, – сказал Александр.

– Я уже закончил, сэр.

Он встал слишком быстро. Плечо немедленно напомнило, что несколько месяцев терпения не делают человека разумным. Саттон молча подал ему перчатки.

На улице шёл мелкий, почти невидимый дождь. Александр давно научился отличать лондонский дождь от всего, что называли дождём в походе. Этот был устроен для людей, которым есть где обсушиться. Ему вдруг стало стыдно за такую мысль.

Дверь открыла Пруденс. Прежде она только принимала у него шляпу; теперь задержала взгляд на его левой руке и сказала, что хозяйка ждёт в маленькой гостиной. Тот же дом, та же лестница. Отсутствие одного человека изменило даже время, которое требовалось подняться.

Шарлотта встала ему навстречу.

Первой его мыслью было: слишком худая. Вторая пришла почти одновременно и была хуже: даже сейчас он хотел дотронуться до неё. Он ненавидел себя за то, что обе мысли могли существовать вместе.

– Не вставайте, – сказал Александр, опоздав.

Она села. На коленях у неё лежало шитьё, такое маленькое, что едва ли могло быть настоящим занятием. В комнате было прохладно.

– Вы уже поправились?

– Достаточно, чтобы перестать обсуждать это с врачами.

Шарлотта едва заметно улыбнулась. Он испытал глупое облегчение, словно сделал что–то полезное.

– Я получила ваше письмо, – сказала она.

– Я получил ваше.

Они замолчали. Прежде за них всегда находил слова Уильям. Александр сел напротив, впервые ощутив меру этой утраты в самом простом действии: теперь никто не мог помочь им начать разговор.

– Простите, что так долго не приезжал.

– Я просила вас не торопиться.

– Это всё–таки не одно и то же.

Она опустила глаза на шитьё.

– Я не знала, чего хочу. Иногда думала, что должна вас увидеть. Потом боялась.

Александр поставил шляпу на край соседнего стула. Это было нелепо: шляпу следовало оставить в передней, и Пруденс наверняка предложила её взять. Он даже не помнил, как отказался.

– Вы можете спросить меня о чём угодно, – сказал он.

Шарлотта посмотрела на него.

– Вы были с ним?

Он кивнул.

– Долго?

– До утра.

Пальцы её остановились. Игла осталась над тканью.

– Он знал?

У Александра пересохло во рту. Можно было солгать, прибегнуть к тому обыкновенному милосердию, которому уже не суждено быть разоблачённым. Но Уильям просил не говорить глупостей.

– Некоторое время, – ответил он.

Она смотрела на него, не моргая, и он добавил:

– Он думал о вас. Ему хотелось знать, что вы будете в безопасности. Я обещал ему помочь вам.

Это была правда. Вся остальная правда оставалась за ней, как закрытая дверь за спиной.

– Он всё время боялся, что я вернусь к прежней жизни, – сказала Шарлотта. – Даже когда мы только поженились. Я не понимала зачем. Мне казалось, это уже невозможно.

Александр хотел произнести что–нибудь о том, что теперь этого не случится. Но она ещё не закончила.

– Он спрашивал, привыкла ли я. К дому. К тому, что могу сама выбирать. Я смеялась. Теперь думаю, надо было отвечать серьёзнее.

– Он знал, что вы счастливы.

– Вы уверены?

– Да.

Она вдруг закрыла лицо ладонью. Александр так и остался сидеть, сжимая перчатки. Ничего нельзя было поправить, придвинуть, отнести в починку. Хотелось обнять её, а он даже не знал, будет ли для неё это утешением или новой тяжестью.

Когда Шарлотта убрала руку, он подал ей платок. Она приняла его, не подумав, чей он.

Они долго сидели почти молча. Пруденс принесла чай, налила в чашки, заметила, что огонь в камине осел. Александр поднялся, чтобы поправить уголь, и неудачно повернулся. Шарлотта заметила.

– Оставьте. Пруденс сейчас позовёт кого–нибудь.

– Я в состоянии поднять кочергу.

– Конечно. Но вы не обязаны доказывать это мне.

Он сел. В её голосе на мгновение появилась прежняя твёрдость, почти забытая за чёрным платьем и опущенными глазами. Александр вдруг понял, что не знает эту женщину даже настолько, чтобы предугадать её простейшее возражение.

Чай был слишком крепким. Он выпил его, ничего не заметив.

Перед уходом спросил, может ли помочь с делами поверенного. Шарлотта ответила, что тот добр, но всё объясняет так медленно, будто она ослепла.

– Я могу попросить его говорить быстрее.

– Пожалуйста, не надо. Он начнёт ещё и извиняться.

Александр улыбнулся. Она тоже – устало, но уже по–настоящему. Он запомнил это с жадностью человека, которому нечего больше унести.

У двери Шарлотта вернула ему платок.

– Простите. Я испортила его.

– Он для этого и предназначен.

– Всё равно.

Он взял платок так осторожно, что она могла заметить. К счастью, не заметила: Пруденс принесла оставленную в гостиной шляпу.

В карете Александр долго не надевал перчаток. На ладони лежал маленький белый комок ткани. Он понимал всё неприличие того, что делает, и всё равно никак не мог убрать его в карман.

Дома его ждал ответ на ходатайство по службе. После выздоровления ему предлагалось уточнить намерения. Он ещё мог вернуться. На несколько мгновений эта возможность показалась почти спасительной: знакомые обязанности, люди, которым не требовалось объяснять, почему он молчит.

Александр взял перо и написал, что намерение оставить службу остаётся неизменным.

Потом написал матери. Спросил, нельзя ли в Брэмли устроить комнату для гостьи, которая пока ни о какой поездке не думает.

Глава 7

Когда возможность окончательно оставить службу перестала быть отвлечённым намерением, Александр неожиданно рассердился.

На агента, написавшего слишком сухое письмо. На врача, который опять заговорил о терпении. На Саттона, не сумевшего найти бумагу, которую хозяин сам убрал в другой ящик. Последнее было особенно несправедливо, и именно поэтому заняло больше времени, чем заслуживало.

Камердинер выслушал, достал нужный лист и положил перед ним.

Александр посмотрел на бумагу.

– Прости.

– Ничего, сэр.

– Есть за что. Я сам её переложил.

Саттон кивнул, принимая уточнение. Отсутствие утешительной лжи заставило хозяина немного прийти в себя.

Дело не заключалось в бумаге. Ему тридцать два года, впереди могла быть ещё долгая служба. Рука постепенно восстанавливалась; никто не объявил, что он отныне способен только сидеть у камина. Можно было остаться, принять новое назначение, дождаться возвращения силы. Выбор существовал, и именно это лишало его удобного оправдания.

В Англии отставка выглядела разумной. Когда вспоминал товарищей, казалась бегством. Рядом с Шарлоттой – возможностью. В одиночестве он не всегда мог отличить одно от другого.

К матери поехал без предупреждения. В дороге плечо ныло, и он несколько раз с почти злорадным облегчением подумал, что вот же причина, простая и вполне почтенная. Потом карета остановилась, боль стала меньше, а решение осталось при нём.

Маргарет встретила его так, словно не имела никаких претензий ко всем прежним редким приездам. Только вечером, когда он начал жаловаться на управляющего, подняла глаза.

– Ты мог бы чаще сам разговаривать с ним.

– Я для этого ему и плачу, чтобы не разговаривать о всяком пустяке.

– Тогда не сердись, что он решает пустяки без тебя.

Александр умолк. Мать продолжала вышивать. Он давно отвык от человека, который способен одним предложением лишить его удовольствия поворчать.

После ужина рассказал о письме агента. Маргарет отложила работу, но не стала немедленно радоваться.

– Ты уверен?

Он посмотрел на неё.

– Я думал, вы спросите, когда это наконец случится.

– Спросила бы. Если бы не видела твоё лицо.

Александр некоторое время молчал. Потом признался, что оставаться было бы легче.

Мать не поняла. Или сделала вид, что не поняла, оставляя ему необходимость объяснить.

– Там знаешь, что делать. Даже когда всё идёт дурно, существует следующее дело. Здесь каждый спрашивает, чего я хочу.

– А ты не знаешь?

Он почти сказал о Шарлотте. Не смог. Получалось слишком много желания там, где следовало бы говорить об ответственности.

– Я устал уезжать, – произнёс Александр. – Устал считать дом местом, которое подождёт. Вас – человеком, который обязательно поймёт. И всё равно, когда думаю, что останусь, не узнаю собственной жизни.

Маргарет смотрела на него очень внимательно. Ему было неловко от сказанного, но она не спешила ни хвалить, ни убеждать.

– Может быть, её придётся немного узнать, – сказала она наконец.

Он улыбнулся, хотя весело не было.

Утром прошёл по дому. В некоторых комнатах давно не открывали ставни; в других жили так привычно, что его отсутствие почти не замечалось. Возле окна стояло кресло отца, которым никто не пользовался. Александр сел, попробовал вытянуть ноги и обнаружил, что оно неудобно.

Это почему–то рассмешило его. Сколько лет вещь хранила достоинство только потому, что никто не решался проверить.

Потом пришёл управляющий. Они говорили дольше обычного. Александр несколько раз спросил о том, что прежде счёл бы недостойной себя подробностью. Выслушал ответ, понял не всё, попросил объяснить снова. К концу разговора устал, но впервые за много дней чувствовал усталость от сделанного дела, а не от бесконечного спора с самим собой.

Перед отъездом мать проводила его в сад.

– Я хотела бы, чтобы ты вернулся, – сказала она. – Но не хочу становиться причиной, которой ты будешь себя уговаривать.

– Вы слишком благородны. Обычно люди охотно становятся уважительной причиной.

– Мне предстоит жить рядом и выслушивать последствия.

Он рассмеялся. Потом наклонился и обнял её, неожиданно крепко. Маргарет положила ладонь ему на затылок. Мгновение он стоял так, почти как мальчик, которому позволили не объяснять до конца.

В Лондоне Александр написал агенту окончательный ответ. Просил продолжать действия для разрешённой продажи комиссии. Перечитал, проверяя, не оставил ли себе удобной возможности отказаться. Не оставил.

Письмо Шарлотте написал после. Сообщил, что видел мать, рассказал про кресло отца, предложил привезти книгу. О службе упомянул коротко: намерен окончательно остаться в Англии.

Он не связывал это с нею. Пока ещё не предлагал брака и не имел права делать своё решение её долгом.

Саттон, забирая письма, спросил, возвращать ли в сундук дорожные вещи.

– Нет, – ответил Александр. – Убери как следует. Некоторое время они нам не понадобятся.

Камердинер кивнул. Потом, поколебавшись, спросил:

– Вы этому рады, сэр?

Александр посмотрел на него. Саттон крайне редко позволял себе такие вопросы.

– Думаю, буду рад, – сказал он. – Когда перестану ждать, что жизнь сама объяснит мне, как ею распорядиться.

Саттон принял ответ серьёзно. Вышел, оставив хозяина за столом, на котором впервые за долгое время лежали письма о будущем, не начинавшемся с отъезда.

Окончательные бумаги пришли спустя несколько недель. Разрешение было получено, необходимые расчёты завершены. Александр перечитал сухие строки, ожидая почувствовать что–нибудь соразмерное окончанию стольких лет. Вместо этого заметил, что на столе не хватает места: рядом лежали счета из Брэмли и недописанный ответ матери.

Он убрал бумаги о службе отдельно. Перечитал письмо управляющего, достал карту поместья и впервые не отложил её до более подходящего времени.

Потом всё–таки взял старый мундир, висевший в гардеробной. Провёл рукой по ткани. Саттон стоял рядом, ожидая распоряжения, и на этот раз Александр не сделал вид, будто вещь больше ничего для него не значит.

– Сохрани, – сказал он.

Камердинер кивнул. Ни один из них не счёл нужным объяснять зачем.

Глава 8

Февраль 1816 года

В январе Пруденс научилась разводить огонь так, чтобы его хватало до полудня. Шарлотта заметила это случайно и рассердилась на себя за то, что горничной пришлось учиться без неё.

– Надо было сказать.

– Я сказала, мэм. Вы ответили, что вам всё равно жарко.

Она действительно могла это сказать. Последние месяцы в памяти соединялись плохо. Одни дни помнились до складки на рукаве, другие исчезали целиком.

Теперь приходилось помнить. Счета лежали в отдельной папке, которую она сперва боялась открывать, потом открывала слишком часто. Поверенный прислал первые расчёты. Денег оставалось достаточно, чтобы не умереть с голоду, и недостаточно, чтобы продолжать жить так, словно ничего не произошло. Именно этой разницы никто не умел объяснить без утешительных слов.