Обещание

Анна Ларен

Обещание

Пролог

Он всегда мечтал о ней. С самого первого дня. Нет, ночи. Друг представил ее ему днем – молодую жену – они провели вечер вместе за ужином, она играла на фортепиано, они много смеялись, достали карты и разложили вист. А потом он ушел в свою холостяцкую квартиру – и полночи мечтал о том, что сделал бы с ней, окажись она сейчас рядом на постели.

О, он всегда был дамским угодником – и это самое невинное из его прозвищ. Он не вел списка своих побед, но если бы вел, то тот занимал бы не одну страницу. Он никогда не считал. Он не желал увлекать женщин ради престижа или очередного номера в тетрадке. Просто он слишком легко увлекался – и слишком тяжело ему давался отказ от своих желаний.

В этот раз пришлось отказаться. Жена друга – это было неприкосновенно. Он мог не флиртовать с ней, не показывать своих желаний, сдерживать лишнее слово. Он так и делал. Старательно, неукоснительно. Единственное, что он мог себе позволить – это приходить в свою берлогу и мечтать. И уж этим он пользовался без всякого стеснения. Возможно, он не был благородным человеком, но он никогда не мог упрекнуть себя в нечестности с самим собой.

Он и сам не знал, почему именно она. Едва ли не недоступность стала решающим фактором… он встречал много недоступных женщин, далеко не все сдавались под натиском его чар. Но никого из них он не представлял так живо в постели подле себя, как ее.

Было в ней что–то, что опьяняло. Невысокая, ладная, очень женственная в движениях и приветливая в разговоре. Спокойная, всегда дружелюбная. Милая – вот хорошее слово. Светлые, почти пшеничные волосы в сочетании с темными глазами придавали ее лицу интересный контраст. Ее нельзя было назвать просто хорошенькой. Была в ее лице та тайна, которую хотелось рассмотреть и разгадать.

Он повидал много женщин. И некоторые, наверное, были красивее ее. Он не помнил. Никого больше не существовало.

Хотя нет, к чему лукавить. Он мужчина, он встречался с женщинами и после знакомства с ней. Но ни с кем не оставался на ночь и никого больше не приводил к себе. Его берлога теперь была только для нее – пусть даже лишь в его фантазиях.

Иногда обедать с ними или ехать в театр становилось совсем сложно… тогда он находил правдоподобные причины отказаться. Они и сами не очень настаивали– вероятно, наслаждались началом семейной жизни.

А он шел в клуб, осушал несколько бокалов виски, а потом долго сидел на краю своей постели и думал о ней.

Это было похоже на сумасшествие.

Кто знает, может, это и закончилось бы лечебницей для душевнобольных, но пришла война.

Глава 1

Лондон, июль 1814 года

Шарлотта поняла, что вечер удался, когда Уильям перестал следить за тем, достаточно ли она ест.

Поначалу он то и дело пододвигал к ней блюдо, спрашивал, не душно ли, и с такой тревогой поглядывал на друга, словно от Александра зависело окончательное одобрение их брака. Это было смешно. И немного обидно. Сама она одобрила этот брак гораздо раньше, хотя согласилась выйти за него только после третьего предложения.

В первый раз он застал её врасплох. Во второй она решила, что он жалеет её. В третий Уильям рассердился и спросил, сколько ещё ему придётся выдумывать способов объяснить самую простую вещь на свете.

Тогда она наконец поверила.

Теперь их гость сидел напротив, говорил о лошадях, умудряясь делать эту беседу занимательной даже для неё, и время от времени улыбался. У него были очень красивые руки. Шарлотта заметила это, когда он разрезал для неё грушу, – спокойно, одним движением, словно никогда и ничего не делал неловко.

– Не доверяйте ему, – сказал Уильям. – Он утверждает, что я продал лучшую лошадь в Англии.

– В Гемпшире, – поправил Александр. – Насчёт всей Англии я не уверен.

– Я на ней падал.

– Именно поэтому она и была хороша.

Шарлотта засмеялась прежде, чем успела подумать, прилично ли ей смеяться над собственным мужем. Уильям посмотрел на неё с притворным укором, а потом сам рассмеялся и перестал тревожиться о жарком.

После ужина она играла. Крышка фортепиано ещё пахла полировкой; инструмент привезли неделю назад, и она до сих пор иногда проводила ладонью по его тёмному боку, проверяя, что он действительно здесь. В доме миссис Харкорт играть разрешалось, если это никому не мешало. Здесь Уильям спрашивал, почему она не играет.

Разница была почти неприлично велика.

Александр стоял у окна. Шарлотта видела в стекле его отражение и ошиблась в знакомом месте – там, где левая рука должна была повторить ту же фразу тише.

– Простите, – сказала она.

– Мне? – удивился он.

– Я сыграла неверно.

– Боюсь, я этого не заметил. Продолжайте, прошу вас.

Он произнёс это очень учтиво, но отошёл от окна и принялся рассматривать миниатюру на каминной полке. Вероятно, музыка интересовала его меньше, чем разговор. Шарлотта испытала короткое разочарование. Ей хотелось понравиться другу мужа; Уильям так много о нём говорил.

За картами разочарование прошло. Уильям позвал соседа занять четвёртое место, и тот присоединился с удовольствием человека, которому не терпится показать, как хорошо он умеет проигрывать. Александр проигрывал с тем же весельем, с каким выигрывал, а когда вошёл слуга с подносом, сам отодвинул свечу от его рукава. Он сделал это машинально, продолжая объяснять Уильяму, почему тот только что спас ему всю игру. Шарлотта почему–то запомнила это движение лучше удачных шуток.

Ещё он почти не смотрел на неё.

Нельзя было назвать его невнимательным. Он подавал ей карты, спрашивал, не утомилась ли она, один раз поднял упавший веер. Но всё происходило быстро, с лёгкой улыбкой; она не успевала решить, что ответить, а разговор уже продолжался между мужчинами. Казалось, он оставлял возле неё ровно столько места, сколько требовала учтивость.

Шарлотте было трудно представить его одного. За ним словно тянулся целый город, полный знакомств и развлечений. Их маленькая гостиная едва могла задержать такого человека на вечер.

Когда он уехал, Уильям закрыл дверь и вернулся к ней, потирая ладони.

– Ну?

– Что – ну?

– Ты его вынесла?

– С большим трудом. Особенно когда он сказал, что твоя лошадь была умнее тебя.

– Это он ещё был сдержан. – Уильям сел рядом и вытянул ноги. – Он тебе понравился?

Она задумалась. Уильям ждал с той открытостью, с какой дети ждут похвалы своему лучшему другу.

– Да. Только я не знаю, понравились ли ему мы.

– Почему?

– Не знаю. Он ведь привык совсем к другому.

– К чему же?

Шарлотта провела пальцем по рисунку на обивке. Теперь, когда гость ушёл, комната вернула привычные размеры. Вот здесь утром Уильям зацепился сапогом за ковёр; вот этот подсвечник они купили вместе, и он уверял, что продавец просит вдвое больше только потому, что она слишком восторженно на него смотрит. Вещи принадлежали им и ничего от них не требовали.

– К более занимательным вечерам, полагаю.

Уильям рассмеялся.

– Уверяю тебя, занимательнее проигрывать моей жене ему приходится не так уж часто. Хотя женщин, конечно, вокруг него всегда достаточно.

– Вот как?

Он не заметил, что голос её изменился.

– О, ты даже не представляешь. Есть люди, которым всё это достаётся без малейшего труда. Женщина ещё не решила, какое мнение о нём составить, а уже поправляет ленту. И ведь никогда не знаешь, что он ей сказал. Возможно, только спросил дорогу.

Уильям говорил с добродушным удовольствием. Шарлотта почувствовала внезапное раздражение, довольно несоразмерное причине.

– Как удобно, должно быть.

Он повернулся к ней.

– Что?

– Когда достаточно спросить дорогу.

– У тебя такой вид, словно ты осуждаешь весь дорожный надзор королевства.

Она не улыбнулась.

– Ты говоришь так, будто завидуешь.

Веселье сошло с его лица. Некоторое время он смотрел на неё, а она жалела, что вообще открыла рот. Ещё недавно они сидели так хорошо.

– Его свободе? – спросил Уильям наконец.

Шарлотта пожала плечами.

– И всем этим женщинам, которым нужно сказать всего два слова.

Он взял её руку. Она позволила, хотя отворачиваться ещё не перестала.

– Помнишь, ты предложила мне хорошенько подумать?

– Помню.

– Я три недели думал, как заставить тебя перестать думать за меня.

– Уильям.

– Да, я знаю. Ты была уверена, что я всё испорчу, поссорюсь с тёткой, лишусь её доброго мнения, а потом обнаружу, что женился на девушке без гроша. – Он коснулся губами её пальцев. – Ни одного неожиданного обстоятельства. Всё так и случилось.

Она всё–таки рассмеялась, и он сжал её руку крепче.

– Шарлотта, мне нравится возвращаться домой. Нравится знать, что ты здесь, даже когда сердишься на человека, который ещё ничего не успел натворить. Я этого хотел. Именно этого. И когда спорил с тёткой, и когда просил тебя выйти за меня. Александр устроен иначе. Это не мешает ему быть моим другом. Но мне совершенно незачем жить его жизнью.

В голосе Уильяма было столько спокойной уверенности, что её раздражение вдруг показалось ей почти постыдным. Она придвинулась и положила голову ему на плечо.

– Я глупо себя веду.

– Это ненадолго. Обычно глупо веду себя я, и тебе придётся уступить мне привычное занятие.

Она сидела, чувствуя сквозь ткань тепло его руки. За окном проехала карета. Внизу слуга запирал двери; от стола ещё пахло разрезанной грушей. Всё было настолько обыкновенно, что Шарлотта испытала почти болезненную нежность.

Ей хотелось сохранить эту минуту. Только она не знала, как сохраняют минуты, и потому просто попросила:

– Давай завтра никуда не пойдём.

– Ты уже составила обо мне превратное мнение. Я способен весь день просидеть дома.

– Я хочу убедиться.

Он поцеловал её у виска и сказал, что подобная проверка его вполне устраивает.

Позже, убирая карты, Шарлотта нашла на ковре перчатку Александра. Тонкая кожа была мягкой, ещё сохранявшей форму чужой руки. Она положила перчатку на стол в передней и забыла о ней почти сразу.

Уильям ждал наверху.

Глава 2

В театр они выбрались в августе. Уильям заранее объявил, что спектакль посредственный, зато публика должна оказаться великолепной. Шарлотта спросила, зачем тогда сидеть лицом к сцене, и муж с удовольствием пересказал эту фразу Александру.

Тот улыбнулся. Шарлотта поняла, что опять старается угадать, достаточно ли ему весело.

В ложе было теснее, чем она ожидала. Уильям отдал ей лучшее место, потом долго спорил с приятелем, какое из оставшихся хуже. В споре не было никакой необходимости; оба знали, кто в конце концов сядет ближе к двери. Шарлотта слушала и чувствовала знакомую, немного завистливую нежность к мужской дружбе, которая успела обзавестись привычками задолго до её появления.

Александр замечал всё. Плохо закреплённую ленту на соседней шторе, человека, пытавшегося незаметно опуститься на чужое место, даму, демонстративно не смотревшую на знакомую. Он говорил об этом так, что Шарлотта смеялась, не чувствуя себя злой.

Потом к ним заглянул приятель Уильяма, и Александр мгновенно переменил разговор. Человек был взволнован, жаловался на какое–то семейное дело. Вместо шутки получил несколько спокойных вопросов, и Шарлотта впервые увидела, как легко её блистательный знакомый умеет стать серьёзным, не привлекая к этому внимания.

Спектакль действительно оказался не особенно хорош. Уильям уснул бы, если бы не считал своим долгом возмущаться каждой неудачной репликой. Шарлотта однажды прикрыла его руку своей, прося помолчать. Он немедленно перевернул ладонь и сжал ей пальцы.

Александр увидел это движение краем глаза.

Ему пришлось довольно долго смотреть на сцену. Там люди страдали с такой громкостью, что собственное молчание показалось почти неприличным. Актёр объявил, что не переживёт разлуки, и Александр ощутил внезапное желание посоветовать ему попробовать.

В антракте Шарлотта встала, чтобы поправить шаль. Уильям вышел к знакомому, обещав вернуться через минуту. Александр остался возле двери, достаточно далеко, чтобы ей не пришлось отодвигаться.

– Вам не нравится? – спросила она.

Он поднял голову.

– Спектакль?

– Вы совсем перестали смеяться.

На мгновение он растерялся. Она заметила. Только это и следовало удержать в памяти; вместо этого он уже искал ответ, который ничего не выдаст.

– Я опасался, что мои замечания мешают вам следить за происходящим.

– На сцене всё объясняют по нескольку раз. Я успеваю.

Он рассмеялся. Шарлотта улыбнулась с тихим удовлетворением: наконец удалось сказать что–то, не заимствовав у мужа его лёгкость.

– Вам нравится театр? – спросил Александр.

– Пока я ещё выясняю. Прежде бывала редко.

– Тогда не делайте выводов по сегодняшнему вечеру.

– Разве это плохой вечер?

Вопрос был простым и совершенно искренним. Александр посмотрел на неё. Она стояла возле кресла, молодая, довольная, с едва заметным следом смеха на губах. Ей нравился

город, муж, возможность прийти сюда без предварительного отчёта тётке. Он вдруг понял, что её счастье не предназначено никого ранить. Просто существует.

– Нет, – ответил он. – Хороший.

Уильям вернулся с новостью, которую уже забывал по мере рассказа. Сел рядом с женой, спросил, не холодно ли, и получил от неё взгляд, заставивший замолчать с виноватой улыбкой.

Александр отодвинулся ещё немного.

После спектакля долго ждали карету. В проходе толпились люди, пахло мокрыми плащами, духами и уличной пылью. Шарлотта стояла возле Уильяма, придерживая подол, и смотрела, как Александр разговаривает с какой–то женщиной. Та сказала всего несколько слов, но успела улыбнуться дважды, прежде чем спутник увёл её дальше.

Шарлотта вспомнила рассказ мужа. Ей стало немного смешно от собственной прежней сердитости. Перед нею был человек, которому такая жизнь, вероятно, действительно подходила. Она не могла представить его в их маленькой гостиной утром, за неубранным столом, с поисками потерянной запонки и необходимостью обсуждать цену угля.

Уильям мог всё это делать, оставаясь любимым. Александр словно требовал другого освещения.

Он повернулся и заметил, что она подняла плечи от холода. Молча подошёл, придержал край шали, давая ей удобнее завернуться. Почти не коснулся.

– Вы продрогли.

– Немного.

– Карета уже здесь.

Он помог ей подняться. Уильям сел рядом, продолжая спорить с отсутствующим актёром. Александр стоял внизу, и Шарлотта вдруг почувствовала, что он опять останется снаружи, в своём отдельном городе.

– Поедемте с нами, – предложила она. – Можно ещё выпить чаю.

Александр поднял глаза. Одного мгновения оказалось достаточно, чтобы Уильям успел повторить приглашение громче.

– Да, разумеется. У нас осталось что–то от ужина. Шарлотта уверяет, что без тебя я начну бесконечно жаловаться на спектакль.

Он мог согласиться. Остаться ещё на час, услышать её голос в тёплой комнате, потом уехать и снова до утра не уснуть. Прежде он уже не раз выбирал именно так.

– Сегодня не могу, – сказал Александр. – Дал обещание.

Шарлотта кивнула, не спрашивая кому. Она не имела привычки расспрашивать чужих мужчин об их вечерних планах. Уильям пошутил, пожелал удачи, и карета тронулась.

Александр ещё некоторое время смотрел ей вслед. Обещание было выдумано. За весь вечер это оказалось единственной ложью, о которой он не пожалел.

Дома Саттон спросил, подать ли ужин. Александр отказался. Потом передумал и попросил чай.

Камердинер принёс одну чашку. Александр посмотрел на неё, на пустое кресло напротив и вдруг ясно понял, почему весь вечер казался ему одновременно хорошим и невыносимым.

Глава 3

Март 1815 года

– Если вы ещё раз затянете этот ремень, Саттон, мне придётся отправиться на войну без лёгких.

Камердинер освободил пряжку на одно отверстие.

– Тогда вам лучше не наклоняться за вещами, сэр.

– Утешительное начало кампании.

– Вы просили, чтобы ничего не болталось.

Александр посмотрел на него в зеркало. Саттон стоял позади с таким видом, словно точность хозяйского пожелания совершенно освобождала его от ответственности за последствия. Обычно это забавляло. Сегодня хотелось сорвать с себя всё, что только что застегнули.

На столике лежало письмо матери. Она просила сообщить день приезда. Письмо пришло до известий из Франции; теперь ответ следовало писать совсем другой. Он уже начал дважды, и оба раза получалось, что больше всего его тревожит состояние дороги. Маргарет едва ли нуждалась в столь подробном описании дорог.

Ему следовало съездить к ней зимой. Было время, были лошади, были сотни достаточно уважительных предлогов покинуть Лондон. Он даже собирался. Потом Харкорт пригласил его на обед, и все разумные намерения рассыпались от одной мысли, что Шарлотта встретит его в передней.

Теперь он был почти рад отъезду.

Почти.

Из гостиной донёсся голос Уильяма, и Александр поспешно перевернул письмо.

– Наконец–то, – сказал он, входя. – Я уже решил, что ты останешься надзирать за миром из собственного кресла.

– Моё кресло не хуже твоего.

– У твоего жена. Оно опасно привлекательно.

Шутка прозвучала слишком близко к правде. Александр подошёл к графину, хотя пить ему не хотелось.

Уильям снял перчатки. За последние месяцы он немного изменился. Раньше его лицо казалось Александру постоянно открытым навстречу следующей забаве; теперь в нём появилось довольное спокойствие человека, которому есть куда вернуться. Это следовало бы радовать. Иногда радовало так искренне, что становилось ещё хуже.

– Она сердится? – спросил Александр.

– На Бонапарта. Справедливо, по–моему.

– Передай ему при случае.

Уильям улыбнулся и сел. В кармане его сюртука зашуршала бумага.

– Ты опять носишь с собой домашние распоряжения?

– Адрес торговца нотами. Обещал зайти.

– До войны или после?

– Не будь ослом.

В ответе не было сердитости, но Александр вдруг почувствовал себя именно ослом. На Уильяма жена не произвела впечатления хрупкой драгоценности, которой следует любоваться издали. Он покупал ей ноты, спорил из–за цены подсвечников, знал, каким образом она сердится на Бонапарта. Всё это было дано ему так просто, что Александр порой не мог выдержать обыкновенного разговора.

– Ноты я могу послать сам, – сказал он.

– Я успею. Я пришёл спросить, что ты думаешь о Грейвсе. Он обещает приглядеть за домом, если понадобится.

Они заговорили о счетах, об арендной плате, об упряжи, которую следовало продать, и о деньгах, оставленных на непредвиденные расходы. Александр слушал внимательно. Рядом с Уильямом было удивительно легко вернуться к тому состоянию дружбы, в котором ничего не приходилось прятать. Стоило не произносить её имени.

– А бумаги ты привёл в порядок? – спросил он наконец.

– Какие бумаги?

– Всё, что люди приводят в порядок перед отъездом.

– Ты говоришь как мой поверенный.

– Возможно, он прав чаще тебя.

Уильям откинулся на спинку кресла.

– Там нечего приводить. Тёткин стряпчий хранит всё, что касается дедовых распоряжений. Если я начну в них разбираться, отъезд придётся отложить до следующего мира.

– Я говорил о твоих собственных распоряжениях.

– Я вернусь и распоряжусь самым решительным образом. Например, мы перестанем отдавать столько денег за лондонский дом.

Александр хотел возразить, но Уильям уже наклонился, чтобы поднять перчатку, и с прежней мальчишеской серьёзностью добавил:

– Ты же понимаешь, я только начал жить.

Эти слова закрыли разговор лучше любого возражения.

Они ещё немного спорили о лошадях. Уильям рассказывал, как Шарлотта однажды назвала его жеребца несчастным созданием, потому что тому пришлось выслушивать столько противоречивых советов. Александр смеялся. Он умел смеяться в нужных местах даже тогда, когда хотелось выйти из комнаты.

Провожая друга, он удержал его у двери.

– Харкорт.

– Что?

– Всё–таки напиши поверенному.

– Напишу. Сегодня вечером. Или завтра с утра, если Шарлотта не займёт весь стол своими нотами.

Он сказал это так ласково, что Александр отпустил его рукав.

Вечером пришло короткое приглашение на ужин. Внизу, под уверенной рукой Уильяма, было приписано: «Я приготовлю для вас победу в вист. Ш. Х.»

Александр прочёл эти две строки несколько раз. Потом вызвал Саттона и велел передать, что не сможет прийти.

– Скажите, что у меня дела.

Камердинер посмотрел на уже уложенные вещи.

– Какие именно, сэр?

– Невыносимо важные.

– Разумеется.

Когда дверь закрылась, Александр сел за стол. Он наконец написал матери. Сообщил о возможном отъезде, попросил не волноваться прежде, чем получит от него прямой повод, и обещал писать при каждой возможности. Последнее было легко обещать, пока ещё никто не помешал взять бумагу.

Письмо Шарлотты оставалось под левой рукой. Это не было письмом; смешно было бы называть письмом приписку на приглашении мужа. Он всё равно старательно огибал её локтем.

В конце своего ответа матери Александр вдруг спросил, исправно ли топят комнаты в восточной части дома. Зачем ему это понадобилось, он и сам не знал. Брэмли существовал где–то за пределами настоящей жизни: управляющий присылал цифры, мать – просьбы приехать, крыша иногда требовала денег. Он давно привык считать всё это достаточно надёжным, чтобы не думать.

На следующий день пришлось ехать к Харкорту за забытыми бумагами. Шарлотта стояла у стола, связывая лентой небольшую пачку писем.

– Вы всё–таки приехали, – сказала она.

Он поклонился.

– Надеюсь, ваша вчерашняя победа не пострадала от моего отсутствия.

– Мы вовсе не играли.

Она улыбнулась, но усталость под глазами не исчезла. Александр почувствовал мучительное желание спросить, спала ли она. Вопрос был слишком домашним. Он спросил об Уильяме.

– Сейчас спустится. Он снова что–то ищет.

На столе лежали мужские перчатки. Одну она только что зашивала: возле большого пальца торчала оставленная игла. Александр смотрел на неё с таким чувством, словно застал что–то запретное.

– Вы ведь будете вместе? – спросила Шарлотта.

– По возможности.

– Я знаю, что это глупый вопрос. Вы не можете обещать.

Он поднял голову. Она больше не улыбалась.

– Я постараюсь, – сказал он.

– Спасибо.

Так мало стоило ей это слово. Он едва не попросил произнести его ещё раз, с какой–нибудь самой ничтожной причиной. Вместо этого отошёл к окну и начал расспрашивать о нотах.

Уильям сбежал вниз, держа шляпу так, будто она была главным виновником опоздания. Поцеловал жену, забрал бумаги, забыл перчатки. Она догнала его в передней.

– Возвращайся, – сказала Шарлотта очень тихо.

Александр отвернулся. Миг спустя Уильям хлопнул его по плечу, и он пошёл следом, с облегчением переступая порог чужого дома.

На улице он впервые за долгое время глубоко вдохнул. Казалось, воздух в Лондоне вдруг стал холоднее.

Глава 4

Окрестности Ватерлоо, ночь с 18 на 19 июня 1815 года

Уильяма нашли уже после того, как Александр перестал различать отдельные лица.

Кто–то всё время хотел от него ответа: где его лошадь, может ли он идти, понимает ли, что ему говорят. Он понимал. Просто отвечать было трудно. Под левой лопаткой будто лежал раскалённый камень, и всякое движение сдвигало его глубже. Александр помнил, что надо найти Харкорта, но всякий, кого он спрашивал, оказывался занят другим человеком.

Только к ночи ему сказали: здесь, за перегородкой, возле стены.

Уильям лежал на чужом плаще. Александру сразу стало не по себе от того, как аккуратно его уложили. После целого дня беспорядка, криков, лошадиного ржания и бесполезных попыток хоть что–нибудь привести в соответствие с приказами эта неподвижная аккуратность выглядела дурным знаком.

– Харкорт.

Уильям повернул голову.

– Ты долго.

Александр попытался опуститься рядом и едва не упал. Кто–то поддержал его за здоровое плечо, подсунул ящик. На мгновение он закрыл глаза. Когда открыл, Уильям смотрел на перевязь с таким вниманием, словно его собственное положение не заслуживало обсуждения.

– Скверно?

– Прекрасно. Мне больше не придётся поднимать тяжёлые вещи.

– Ты их и прежде не поднимал.

– Старался скрывать от начальства.

Они улыбнулись. Улыбка стоила Уильяму слишком большого труда, и Александр больше не стал шутить.