Хозяин Вороньего мыса

Над последними словами она подумала дольше всего.

«Боюсь, я сегодня была не так терпелива, как вы надеялись. Но мистер Эшкомб выпил бульон. Завтра постараюсь написать вам ещё».

Элинор посыпала лист песком, стряхнула его и оставила письмо раскрытым. Утром надо будет добавить, как прошла остальная ночь.

Глава четвёртая

Утром Элинор разбудил колокол. Несколько мгновений она лежала, не открывая глаз, и удивлялась, почему сестра Маргарет не стучит в дверь. Потом вспомнила, где находится, и села так быстро, что одеяло сползло на пол.

Колокол звонил снаружи. Его глухой неровный голос то приближался, то пропадал за шумом ветра. В комнате стоял непривычный свет; на потолке дрожало отражение воды, оставленной в тазу.

Элинор оделась, наскоро убрала волосы и вышла. Возле хозяйственной лестницы Томас разговаривал с незнакомым человеком, державшим под мышкой деревянный ящик.

– Мастер пришёл, – пояснил он, заметив девушку. – Раму чинить.

Она обрадовалась. Хорошо было узнать, что некоторые вчерашние распоряжения ещё продолжают действовать и утром, когда доктор уехал.

Но в спальне хозяина их встретили без всякой радости.

– Позже, – сказал Натаниэль.

Он лежал лицом к двери и, судя по голосу, давно не спал. Мастер перемялся с ноги на ногу.

– Доктор велел сегодня, сэр. Я бы замерил, чего нужно, а потом уж…

– Позже.

Томас взял его за локоть и вывел в коридор. Элинор осталась.

– Рама стучит всю ночь, – сказала она.

– Тебе мешает?

– Я думала, вам.

– Как видишь, ошиблась.

Он закрыл глаза. Элинор посмотрела на окно, потом на опустевшую чашку. Рядом лежал хлеб: от одного ломтика был отломлен уголок.

Она забрала посуду и вышла.

Мастер ждал у лестницы, держа шапку обеими руками. Миссис Белл объясняла ему, что работу оплатят и что прийти придётся ещё раз. Он кивал, явно не впервые слыша подобное. Элинор вдруг представила, как он собирался с утра, укладывал инструменты и шёл сюда по холодной дороге, чтобы постоять несколько минут у кровати и отправиться обратно.

– Простите, – сказала она, проходя мимо.

Мастер удивлённо посмотрел на неё.

– Да что ж вы, мисс. Мы привычные.

Это утешение показалось ей хуже жалобы.

После завтрака миссис Белл повела её показывать кладовые. Наверху хранились простыни, полотенца, свечи, мыло и несколько стопок старого полотна, которое разрешалось брать на перевязки. Внизу, возле кухни, стояли большие медные баки. Горячую воду приходилось носить по узкой лестнице; на повороте два человека могли разминуться только боком.

– У мистера Эшкомба прежде был камердинер, – сказала экономка. – Мистер Уилкс. Уехал прошлой зимой к больному брату. Хозяин не велел искать другого.

Элинор опустила в корзину полотенце.

– А кто помогает ему сейчас?

– Томас. Когда позволяет. Иногда я.

– Вы одна?

Миссис Белл не ответила сразу. Она поправила край стопки, хотя тот лежал ровно.

– Мы делаем, что можем, мисс Марш.

Элинор стало стыдно за вопрос. Он прозвучал так, словно она приехала обнаружить чужую нерадивость, а не помочь людям, которые полтора года жили с этим человеком под одной крышей.

– Я не это имела в виду.

– Знаю. Свечей много не берите. Те, что покороче, годятся для коридора.

В спальню Элинор вернулась с тазом и чистым полотенцем. Натаниэль сидел, облокотившись на спинку кровати, и смотрел на что-то в руке. При её появлении пальцы закрылись.

– Что теперь?

– Вода. Вам будет удобнее умыться до завтрака.

– А завтрак будет удобнее съесть до обеда. Мы оба необыкновенно проницательны.

Она поставила таз, проверила воду пальцами и развернула полотенце.

– Здесь мыло. Я могу выйти.

Он смотрел на неё, не меняя выражения лица. Элинор уже почти решила, что опять придётся всё унести, когда он протянул руку.

Она подвинула таз ближе.

Он вымыл лицо и руки сам. Элинор отвернулась к камину и занялась углями; за её спиной плескалась вода, звякнула о край мыльница. Потом он бросил полотенце на столик.

На ткани остались серые полосы.

– Удовлетворена?

– Вполне.

– Жаль. Я рассчитывал доставить тебе больше забот.

Элинор взяла таз.

– День ещё длинный.

Когда она принесла завтрак, он к нему не прикоснулся. Позже не захотел пить, потом велел убрать чашку, которую сам попросил поставить. В полдень Элинор обнаружила, что всё утро проходит между кухней и спальней, а в тетради доктора по-прежнему почти нечего записать.

На лестнице Бет остановила её за рукав.

– Вы на звон бежите или так?

– Он просил принести воды.

– Так ведь только что носили.

– Холодная стала.

Бет посмотрела на кувшин, но промолчала. Элинор вдруг очень отчётливо увидела собственный вид со стороны: новая сиделка, уверенная, что сумеет сделать всё лучше, в шестой раз тащит по лестнице одну и ту же воду.

– Может, я чего-то не понимаю, – сказала она.

– Он смотрит, когда вам надоест.

– А вам когда надоело?

Бет пожала здоровым плечом.

– Мне жалованье нужно.

В спальне Натаниэль лежал с закрытыми глазами. Увидев кувшин, кивнул на стол.

– Теперь принеси чистую чашку.

– Эта чистая.

– Я сказал – другую.

Элинор поставила кувшин. Руки у неё устали, а на запястье под манжетой тянуло место, где вчера сомкнулись его пальцы.

– Чем эта вас не устраивает?

Он открыл глаза.

– Мне следует отчитываться перед тобой о каждой чашке?

– Нет. Но мне хотелось бы знать, что именно нужно изменить.

– Твоё представление о собственном положении, для начала.

Она замолчала.

Он приподнялся, опираясь на локоть. Движение было коротким, резким; от усилия под тканью проступило плечо.

– Тебя наняли приносить воду и менять простыни. Агнес, по-видимому, забыла объяснить разницу между сиделкой и хозяйкой дома.

– Она объяснила мне обязанности.

– Тогда исполняй их. За это тебе и платят. Или в монастыре привыкли получать содержание за благочестивые разговоры?

Элинор почувствовала, как лицо становится горячим.

Вчера ей хотелось задеть его в ответ. Сейчас почему-то совсем не нашлось слов. Она смотрела на край подушки, где ткань протёрлась до мелкой сетки, и никак не могла отвести взгляд.

Натаниэль продолжал:

– Хотя, пожалуй, тебе повезло. Мало кто стал бы платить за усердие девицы, которую четырнадцать лет держали из милости.

Он знал это от доктора или Агнес. Элинор сама не рассказывала.

Она взяла пустой поднос.

– Свежая вода здесь. Еда будет в обычное время. Если понадобится помощь, позвоните.

Голос прозвучал ровно, и она успела почувствовать облегчение, прежде чем добраться до двери.

– Ты обиделась?

Она обернулась.

Он наблюдал за нею. Не было видно, доволен ли результатом, но продолжать разговор он явно собирался.

– Да, – сказала Элинор. – Поэтому сейчас уйду.

В коридоре она поставила поднос на подоконник и прижала ладонь к щеке. Кожа была горячей. Нельзя было идти вниз с таким лицом: Бет посмотрит, кухарка замолчит, а миссис Белл снова станет объяснять, как тяжело человек перенёс утрату.

Элинор открыла дверь своей комнаты и села у окна.

На столе лежало письмо. Она дописала утром, что ночью хозяину было неспокойно, но ничего определённого сказать пока не может. Теперь захотелось приписать всё остальное, длинно и подробно, чтобы Агнес объяснила, как тут следует поступать. Элинор уже представляла её ответ и оттого сердилась ещё больше.

Она сложила лист и запечатала его.

Потом достала из шкатулки счётную книжку. В ней были записаны деньги на дорогу, стоимость почтовой бумаги и обещанное жалованье. Раньше эти цифры казались знаком будущей самостоятельности. Теперь выглядели так, словно хозяин только что разложил перед нею её цену.

Элинор закрыла книжку, постояла и пошла на кухню.

Миссис Прайс месила тесто. Увидев девушку, она указала локтем на скамью.

– Сядьте, пока место есть. Скоро всё мукой занесёт.

– Я не устала.

– А я не спрашивала.

Элинор села. Кухарка некоторое время работала молча; её сильные руки переворачивали тяжёлый ком, прижимали, складывали. На окне стояла чашка с укоренившейся веточкой. Белые тонкие корешки расползались вдоль стекла.

– Дочь прислала, – сказала миссис Прайс, заметив её взгляд. – У неё такое во дворе растёт. Сказала – воткни в землю. А я всё не соберусь.

– Здесь во дворе холодно.

– Вот и я так думаю. А дочь говорит, мать вечно отыщет причину.

Она усмехнулась, присыпала стол мукой. Элинор вдруг стало легче от того, что речь идёт о чужом дворе и веточке, которую никак не могут пересадить.

– Мне тоже говорят, что я вечно отыщу причину, – призналась она.

– Чтобы не делать?

– Чтобы сделать по-своему.

– Ну, это здесь пригодится. Только завтрак пропускать из-за чужого дурного нрава не нужно.

Кухарка подвинула ей тарелку.

К вечеру мастер всё-таки починил раму. Томас привёл его, сам вошёл первым и коротко сообщил, что внизу ждёт лошадь, а у мастера ещё два дома до темноты. Натаниэль сказал что-то раздражённо. Томас ответил тише. Они знали друг друга достаточно давно, чтобы обходиться без длинных объяснений.

Элинор стояла в коридоре с чистым бельём и слышала, как открывают створку. Холодный воздух потянул даже через приоткрытую дверь. Затем застучал молоток.

Мастер ушёл через четверть часа.

У порога он оглянулся, поклонился и поблагодарил. Натаниэль ответил ему спокойно.

Элинор подождала, пока шаги стихнут, и вошла.

– Бельё можно оставить?

Он кивнул на кресло.

Она положила простыни, поправила покрывавшее их полотенце.

– Я принесла бы другую чашку, если бы эта вам действительно не подходила, – сказала она.

– Ты всё ещё об этом?

– Да. Я медленно думаю, когда расстроена.

Он посмотрел на неё без насмешки. Это продолжалось недолго.

– Постарайся не переутомиться.

Элинор кивнула и направилась к двери. Вслед он ничего не сказал.

Глава пятая

На четвёртое утро миссис Белл встретила Элинор у лестницы и молча взяла у неё корзину.

– Не сейчас, – сказала она.

– Что случилось?

Из спальни донёсся глухой удар. Миссис Белл обернулась, и Элинор увидела у неё на щеке красное пятно. Не след от удара – просто женщина была разгорячена и старалась говорить ровно.

– Томас придёт через минуту. Лучше подождите.

Элинор уже слышала голос хозяина. Он говорил отрывисто, сердито, но слов разобрать не удалось. Потом что-то звякнуло.

Она поставила корзину.

– Там нужна помощь?

Экономка колебалась всего мгновение. Затем открыла дверь.

Возле кровати стояла опрокинутая подставка. Таз, приготовленный для умывания, лежал на боку; вода растеклась по ковру и пропитала край одеяла. Сам Натаниэль сидел, вцепившись в простыню. Он был белее, чем обычно, и не смотрел ни на кого.

– Я просил оставить, – произнёс он.

Миссис Белл подняла таз.

– Да, сэр.

– Тогда оставьте.

Элинор заметила, что рубашка у него с одного бока совершенно мокрая. Он попробовал оттянуть ткань, но та прилипла к коже. Движение получилось неловким, и она сразу отвела взгляд.

– Я принесу сухое, – сказала она.

– Мне ничего не нужно.

Она вышла прежде, чем успела ответить.

В кладовой пахло лавандой и мылом. Элинор взяла две простыни, рубашку и полотенца. Руки сами перебирали знакомые вещи; это немного помогало не думать о выражении его лица.

Когда она вернулась, в спальне был Томас.

– Я придержу, сэр. Ненадолго.

– У тебя лошади нет?

– Есть. Она подождёт.

– А я, следовательно, не могу.

Томас стоял у кровати и смотрел на него. У него было терпеливое, тяжёлое лицо человека, которому уже несколько раз велели уйти и который всё-таки останется.

Миссис Белл взяла у Элинор бельё.

– Мы здесь устроимся, мисс Марш.

Та кивнула. Но на пороге остановилась, заметив, как Натаниэль снова пытается освободить мокрую рубашку и как дрожит у него рука от напряжения.

– Если подстелить сложенное полотенце, сухое не намокнет, – сказала она. – Я пока уберу воду.

Никто не возразил.

Она опустилась на колени, промокнула ковёр и отодвинула подставку. За её спиной коротко переговаривались. Томас помог Натаниэлю повернуться; кровать скрипнула, раздалось сдавленное ругательство. Элинор не обернулась.

Миссис Белл понадобилось ещё полотенце. Элинор подала, затем взяла снятую простыню. Тяжёлое мокрое полотно холодило руки. Неожиданно ей стало жалко не только Натаниэля, но и экономку, стоявшую над этим полотном так прямо, словно от её осанки зависело достоинство всех присутствующих.

Когда поменяли рубашку, миссис Белл задела локтем кувшин. Элинор успела поймать его у самого края.

– Вот и договорились, – пробормотал Томас. – Теперь бы самим не мыться.

Натаниэль издал какой-то звук. Элинор подняла глаза и поняла, что он почти засмеялся. На мгновение лицо стало другим, но это мгновение закончилось раньше, чем она успела рассмотреть.

Миссис Белл вынесла мокрое бельё. Томас отступил к двери, размял плечо.

– Я внизу, сэр. Позовёте, если понадобится.

Натаниэль ничего не ответил. Он откинулся на подушки и дышал тяжело, как после долгой ходьбы. Элинор поняла, что для него это и было тяжёлой работой, хотя со стороны он почти не двигался.

Она стала убирать оставшиеся вещи. На столе стоял небольшой глиняный горшок с мазью; крышка откатилась под книгу. Элинор достала её, вытерла край и вдруг услышала:

– Довольна?

Она посмотрела на хозяина.

– Чем?

– Представлением.

Элинор некоторое время держала в руке крышку.

– Мне случалось менять бельё у больных.

– Несомненно. Наверное, тебе уже нечему удивляться.

Она поставила горшок на место.

– Вы устали. Я уйду.

– Ты очень ловко обходишься без ответов, когда тебе удобно.

Элинор повернулась к нему.

Он смотрел прямо. Взгляд был злой и одновременно какой-то напряжённо ожидающий, и ей вдруг вспомнилась Роза, которая в жару отталкивала чашку, хотя сама просила пить.

Но перед нею лежал взрослый мужчина. Он знал, что говорит.

– Я не знала, что вы хотите услышать, – сказала она. – Теперь, кажется, понимаю. Мне вас не противно касаться. И смеяться над вами я не собиралась.

Он отвернулся.

Элинор взяла пустую корзину. У самой двери услышала:

– Левое плечо.

Она остановилась.

– Что?

– Подушка. Ты всё хотела её поправить. Теперь можешь.

Элинор вернулась к кровати. Подушка действительно сбилась: когда Натаниэля укладывали, он резко отстранился от Томаса, и угол остался загнутым под лопаткой.

– Мне нужно, чтобы вы чуть подались вперёд.

Он протянул руку. Она не сразу поняла, чего он ждёт, затем подставила предплечье.

Натаниэль опёрся на неё. Ладонь легла поверх рукава – горячая, тяжёлая. Под тканью напряглись мышцы. Элинор наклонилась, поправляя подушку, и оказалась так близко, что щекой почти задела его волосы.

От них пахло мылом и чем-то тёплым, человеческим. Ей вдруг стало трудно помнить, зачем она наклонилась.

– Готово, – сказала она слишком быстро.

Он лёг обратно, но руку убрал не сразу.

Элинор видела его пальцы на своём рукаве, маленький шрам возле большого пальца и тёмные волоски на запястье. Потом он разжал ладонь, и она отступила.

– Так лучше?

– Да.

Это простое слово смутило её больше, чем все прежние насмешки. Она зачем-то расправила край одеяла, хотя он уже лежал ровно, и вышла, забыв корзину.

В коридоре пришлось остановиться и вернуться за ней.

Натаниэль проследил за её движением, но ничего не сказал.

Доктор приехал после полудня. Элинор передала тетрадь и подробно рассказала, сколько хозяин ел, как спал и на что жаловался. О том, что рука показалась ей горячей, она сначала хотела сказать, но вовремя сообразила, что это не имеет отношения к жару.

Фенвик выслушал, задал несколько вопросов, потом кивнул.

– Вы сами спите?

– Да.

Он посмотрел внимательнее.

– Более двух часов подряд?

– Иногда.

– Поговорю с Белл. По ночам вас должны сменять. Если вы свалитесь, мне придётся лечить двоих.

После его ухода миссис Белл села вместе с Элинор составлять порядок дежурств. Первую половину ночи брала на себя экономка. Томас обещал оставаться поблизости, когда требовалось помочь перед сном. Элинор отвечала за утро и день, но после обеда могла отдыхать, если не происходило ничего срочного.

Впервые с приезда у неё появилось время, которое не требовалось немедленно занять делом.

Она вышла во двор. Ветер ослаб, и возле южной стены даже пригревало. Конюший мальчик чистил пряжку на упряжи, изредка дышал на неё и тёр рукавом. Увидев Элинор, он поспешно взял тряпку.

– Так лучше, – согласилась она.

– Я всегда ею.

– Конечно.

Мальчика звали Уилл. Он оказался сыном сестры миссис Прайс и жил в замке с осени. Очень любил лошадей, совсем не любил чистить медь и был уверен, что на верхнем этаже восточного крыла по ночам ходят.

– Кто?

Он понизил голос.

– Женщина. Белая.

– Вы видели?

– Не я. До меня.

– Тогда, может быть, она уже ушла.

Уилл подумал, затем покачал головой.

– Там заперто.

Элинор не нашлась, что ответить на такое возражение. Из кухни выглянула миссис Прайс и позвала племянника, велев принести дрова. Он скрылся с явным облегчением: беседа о привидении окончилась прежде, чем пришлось объяснять всё остальное.

За стеной послышалось море. Элинор пошла вдоль хозяйственных построек и увидела узкий проход в сад.

Калитка не была заперта. Внутри стояли низкие яблони, почти касавшиеся ветвями камня; под ними темнели прошлогодние листья. Дорожка заросла по краям, но посредине сохранялась чистая полоса. Кто-то сюда ходил.

У дальней стены находилась скамья. Одна доска провалилась, и Элинор остановилась рядом, не решаясь сесть. Отсюда было видно море – узкий серебристый просвет между двумя скалами. Волны двигались медленно, словно всё пространство за стеной жило в другом времени.

Она простояла там дольше, чем собиралась.

Возвращаясь, заметила в мягкой земле следы колёс. Они вели к широкой двери у жилого корпуса и обрывались под навесом, где стояло садовое кресло с большими ободьями.

Элинор провела пальцем по деревянной ручке. Пыль осталась на коже.

Вечером она спросила миссис Белл, исправно ли кресло.

– Исправно, – ответила та. – Осенью смазывали.

Элинор хотела расспросить ещё, но экономка добавила:

– Не сегодня, мисс Марш.

Она кивнула. На этот раз возразить не захотелось.

В спальне горела лампа. Натаниэль не спал, держал книгу и смотрел в неё с таким выражением, словно чтение было ещё одним неприятным делом, которое приходилось терпеть.

Элинор поставила воду, спросила, не нужно ли чего-нибудь, и направилась к двери.

– Корзину, – сказал он.

Она обернулась.

– Не забудь. А то придётся опять за нею возвращаться.

Элинор посмотрела на него, потом на пустую корзину у кресла.

– Я начинаю думать, что вам нравится следить за моими ошибками.

– Пока других развлечений мало.

Она взяла корзину. Он снова опустил глаза к книге, но страница осталась неперевёрнутой.

Глава шестая

К концу недели Элинор научилась различать звон колокольчика по тому, как хозяин дёргал шнур. Иногда звякало коротко, один раз; иногда звук повторялся с настойчивостью, которая заставляла Бет вздрагивать даже на кухне. Сама Элинор больше не бежала. Она шла быстро, но оставляла себе несколько мгновений на то, чтобы поставить взятую вещь и вытереть руки.

Однажды он спросил, отчего она так долго.

– Мыла чашку.

– Свою?

– Вашу.

Он посмотрел на принесённую чашку, повертел её в пальцах и больше к этому разговору не возвращался.

Распорядок установился неровный, постоянно грозивший рассыпаться. Натаниэль мог съесть завтрак, а в обед объявить, что запах еды невыносим. Мог позволить помочь утром и прогнать её через час за ту же самую попытку. Временами Элинор думала, что начинает понимать его, но следующее столкновение возвращало прежнюю растерянность.

Тяжелее всего было с окнами.

После починки рама перестала стучать, зато при закрытых шторах в комнате быстро становилось душно. Элинор несколько раз предлагала проветрить. В ответ слышала отказ. Приходилось оставлять приоткрытой дверь, что раздражало хозяина ещё больше.

– Ты намерена устроить из моей спальни проходной двор?

– Я намерена здесь дышать.

– Похвальное желание. Для этого существует коридор.

Она закрыла дверь. Через четверть часа у неё разболелась голова.

На следующий день Элинор принесла чистую рубашку и заметила на белом вороте серое пятно. Сначала решила, что ошиблась при выборе белья, но пятно оказалось от шторы, которую она задела на пути к кровати.

Она посмотрела на пальцы. Потом на тяжёлое полотнище.

– Их нужно снять.

Натаниэль даже не повернул головы.

– Кого?

– Шторы.

– Я предпочитаю, чтобы они оставались на месте.

– Они грязные.

– Удивительно. Я думал, ты приехала наблюдать за моим здоровьем, а не за шторами.

Элинор почувствовала знакомое раздражение и заставила себя положить рубашку на стол.

– Здесь придётся провести ещё много времени. Нам обоим. Я не могу всякий раз нести бельё обратно в стирку, потому что задела ткань у окна.

Он посмотрел на неё.

– Нам обоим?

– До тех пор, пока я здесь работаю.