Хозяин Вороньего мыса

Анна Ларен

Хозяин Вороньего мыса

Пролог

Британия, апрель 1806 года

Гроза разыгралась не на шутку. Блеск яркой молнии, сопровождающийся громовым раскатом – и небо раскололось на две половины. Из трещины хлынула вода.

Ливень шел всю ночь, не переставая, превращая дорогу к монастырю в грязное месиво. Сам монастырь, изредка освещаемый молнией, казался в ночи темной неясной громадой. Он был спящим, безмолвным, но тусклый огонек, мерцавший в одном из окон первого этажа, выдавал в нем присутствие жизни. Всякий, заглянувший в это окно, стал бы свидетелем странной сцены. В комнате, освещенной лишь одной свечой, за столом сидела крупная женщина в одежде настоятельницы. Лицо ее хранило суровое выражение, между бровей пролегла глубокая морщина. Возраст женщины определить было сложно: ей можно было с равным успехом дать и тридцать, и пятьдесят лет. Она строго смотрела на двух своих посетительниц. Одной из них была женщина средних лет в грубой крестьянской одежде c разбитыми сабо на ногах. Наряд ее явно не соответствовал погоде. Рядом с ней сидело странное существо. Девочка лет семи жалась к женщине, словно желала слиться с ней. Ребенка била мелкая дрожь, то ли от холода, то ли от страха.

Женщина держала на коленях узелок. Мокрые пальцы вцепились в него с такой силой, что костяшки побелели, хотя украсть этот узелок здесь было некому, да и содержимое его едва ли стоило подобных опасений.

– Как вас зовут? – спросила настоятельница.

– Мэри Марш, матушка.

– А ребёнка?

Девочка подняла голову. До этого она смотрела на тёмную полоску воды, медленно расползавшуюся от материнских башмаков по каменным плитам. Её собственные ноги были босы. Мать сняла с неё чулки ещё у ворот, выжала их и сунула за пазуху, а теперь Нелл боялась пошевелиться: под скамьёй было темно, и ей казалось, что холод поджидает именно там.

– Элинор, – ответила мать. – Мы её Нелл зовём.

– Я тебя спрашиваю, дитя. Ты умеешь говорить?

– Умею.

– Сколько тебе лет?

– Семь. Только я уже большая.

Мать быстро провела ладонью по её мокрой голове.

– Она может и воду принести, и вымести. Не думайте, что я вам совсем бесполезную привела. Шить пока плохо умеет, но научится. Я её учила, только…

Она замолчала. Под пальцами у неё выбилась из узла полоска серой ткани, и она принялась заправлять её внутрь, словно именно это сейчас требовало всего её внимания.

Настоятельница посмотрела на босые ноги девочки.

– Сестра Агнес, найдите ей что-нибудь сухое.

До этой минуты Нелл не замечала второй женщины. Та сидела сбоку, возле очага, в котором едва тлели угли. Теперь она поднялась, и девочка увидела, что у неё на рукаве пришита заплата, очень аккуратная, почти квадратная. Почему-то от этой заплаты стало не так страшно.

– Снимем платье, – сказала женщина. – А то ты нам здесь лужу устроишь.

Нелл ещё крепче вцепилась в материнскую юбку.

– После, – попросила Мэри. – Пусть пока со мной побудет.

Сестра Агнес не стала спорить. Она принесла шерстяное одеяло, обернула им девочку и присела перед нею.

– Ноги тоже спрячь. Обе. Одной мало.

Нелл послушалась. Мать смотрела на неё, не мигая, и от этого взгляда страх вернулся, хотя под одеялом уже становилось теплее.

– Мужа вашего нет в живых? – спросила настоятельница.

– С осени.

– Родных?

– Есть сестра. У неё своих пятеро. Она нас пустила, сколько могла.

За окном прогремело, и огонёк свечи резко наклонился. Нелл вздрогнула. Материнская рука легла ей на плечо, но не притянула к себе, как бывало прежде, а только осталась лежать, тяжёлая и неподвижная.

– Я работы не боюсь, – продолжала Мэри. – Но вместе с девочкой меня не берут. У мистера Хоббса на ферме я жила до Рождества, пока его жена не сказала, что лишний рот ей ни к чему. А потом… Вы не подумайте, она не больная. Просто давно досыта не ела.

– Вы просите принять её в школу?

Мэри опустила голову.

– Мне нечем платить.

– И вы знаете, как мало у нас места.

– Мне сказали, вы берёте помогать по дому. Пусть помогает. За еду. А как подрастёт, может, останется у вас. Монахиней.

Нелл не поняла последнего слова. Она знала только, что речь идёт о ней и что мать старается говорить тихо, но у неё всё равно не получается.

– Я много не ем, – сказала она.

Мэри повернулась к ней так быстро, что одеяло соскользнуло с плеча.

– Молчи, Нелл.

– Я только хлеба. Можно без масла.

Сестра Агнес поправила одеяло, и девочка заметила у неё на большом пальце тёмное пятнышко, похожее на чернила. Женщина некоторое время держала её плечо. Ничего не говорила, только держала.

– В семь лет никто не решает, станет ли ребёнок монахиней, – наконец произнесла настоятельница. – Здесь не покупают будущее за миску похлёбки.

Мэри покраснела. Даже при слабом свете было видно, как пятна проступили у неё на щеках.

– Я не так хотела сказать.

– Знаю.

Это короткое слово заставило её поднять голову.

– Оставьте её до утра, – сказала настоятельница. – Вы тоже переночуете. Агнес, распорядитесь насчёт кухни.

– Мне надо идти, матушка.

– Сейчас?

– На рассвете меня ждут на дороге. Женщина из Уитби обещала взять с собой. Там ищут работницу в прачечную. Если не приду, другой наймут.

Она говорила всё быстрее, а Нелл прислушивалась к шуму воды в водостоке. Вода падала куда-то с высоты, захлёбывалась, снова начинала стучать. Ей вдруг отчётливо вспомнилась дорога сюда: мать несла её на спине через разлившийся ручей, оскальзывалась, сердито велела не дёргаться. Тогда Нелл думала, что они идут попросить еды.

– Мы утром уйдём? – спросила она.

Мэри не ответила.

– Мам?

– Ты побудешь здесь.

– А ты?

Мать потянула за узел. Он не поддавался, разбухнув от воды. Сестра Агнес протянула руку, но Мэри отстранила её и наконец развязала сама. Внутри лежали рубашка, деревянный гребень и старый чулок, завязанный с одного конца. Из чулка она достала маленькую тряпичную куклу.

– Вот. Смотри, я и Бесс взяла. Ты думала, забыла?

Нелл не протянула руки.

Кукла была в коричневом платье, сшитом из того же лоскута, которым мать когда-то надставила собственную юбку. Раньше это нравилось Нелл: получалось, что Бесс тоже их родственница. Теперь она смотрела на куклу и никак не могла сообразить, почему её принесли сюда вместе с рубашкой и гребнем.

– Ты меня оставляешь?

Мэри прижала куклу к груди, словно девочка могла отнять её.

– Здесь тебе будет хорошо.

– Я не хочу хорошо.

– Нелл…

– Я с тобой.

Она выскользнула из одеяла, встала на холодный пол и обняла мать за шею. Мэри тоже обняла её, торопливо, больно, уткнулась лицом в мокрые волосы. От неё пахло дождём и дымом. Нелл знала этот запах лучше всякого другого и потому никак не могла поверить, что мать может сейчас подняться и уйти без неё.

– Я буду работать, – шепнула она. – Правда. Я больше не стану прятаться от миссис Хоббс. И кур не выпущу.

– Знаю, девочка моя.

– Тогда возьми меня.

Мэри ничего не сказала. Только пальцы её ещё сильнее стиснули детскую спину.

Сестра Агнес отвернулась к очагу и долго поправляла кочергой угли, хотя поправлять там было почти нечего.

Позже Нелл вспоминала эту ночь по отдельным кусочкам. Горячая миска, которую трудно удержать в озябших руках. Чужая рубашка, слишком длинная, с узкими завязками у горла. Мать, сидящая рядом на кровати и растирающая ей ступни. В темноте её лица не было видно, но Нелл слышала, как она дышит, и старалась не засыпать.

– Ты ведь утром меня разбудишь?

– Спи.

– Обещай.

Мать наклонилась и поцеловала её в лоб. Нелл почувствовала на щеке что-то мокрое, вытерла рукавом и сердито подумала, что дождь, наверное, проник даже сюда.

Когда она открыла глаза, в комнате было светло. Дождь закончился. На стене дрожало бледное пятно, и кто-то за окном с протяжным скрипом тянул воду из колодца.

На соседней подушке лежала Бесс.

Нелл села, прислушалась, потом соскочила с кровати. Длинная рубашка путалась в ногах. Она выбежала в коридор, не сразу нашла лестницу и едва не столкнулась с сестрой Агнес, несшей таз.

– Где мама?

Женщина поставила таз на подоконник.

– Нелл, у тебя ноги босые.

– Где мама?

Сестра Агнес присела перед нею. Теперь Нелл увидела, что пятно на её пальце было вовсе не чернильным: под ногтем засохла тёмная полоска земли.

– Она ушла рано, дитя.

Нелл оттолкнула её руку и бросилась вниз. Тяжёлая входная дверь оказалась заперта; девочка дёргала за железную ручку, пока ладонь не заболела, потом стала стучать кулаками. За дверью были двор, ворота, дорога. Она помнила дорогу. Если бы ей открыли, она бы нашла.

Сестра Агнес подошла, но не стала сразу оттаскивать её. Стояла рядом, пока Нелл стучала, а потом подхватила, когда у той подогнулись колени.

Девочка извивалась у неё на руках, хватала за рукава и кричала, чтобы её пустили к матери. Сестра Агнес только придерживала рубашку, не позволяя ей сползти с худого плеча.

На лестнице появились две испуганные воспитанницы. Одна уже раскрыла рот, собираясь что-то спросить.

– За чулками, – велела сестра Агнес. – И за башмаками. Живо.

Она прижала дрожащую девочку к себе и понесла в кухню.

Нелл ещё долго смотрела оттуда на дверь. Всякий раз, когда за стеной раздавались шаги, она переставала плакать и поднимала голову.

Глава первая

Впервые Элинор решила покинуть монастырь через три дня после приезда. Она завязала рубашку, гребень и Бесс в прежний узелок, дождалась, когда сестра Маргарет понесёт помои к свинарнику, и выскользнула вслед за нею через хозяйственную дверь. Далеко уйти не удалось. У ворот пасся гусак, с которым новая воспитанница ещё не была знакома, и знакомство получилось таким шумным, что на крик выбежала половина обители.

Вторую попытку она предприняла уже с палкой.

На этот раз сестра Агнес нашла её на дороге: Нелл сидела на камне и вытряхивала из башмака мелкие острые камешки. Башмак был велик, палка мешала, узелок всё время развязывался. Увидев монахиню, она поспешно обулась, но встать не успела.

– Далеко собралась?

– В Уитби.

– Это в другую сторону.

Нелл нахмурилась. Несколько мгновений она разглядывала дорогу с таким выражением, словно та нарочно обманула её.

– А в какую надо?

Сестра Агнес присела на соседний камень.

– Сначала надо поесть.

– Я ела.

– Ты спрятала хлеб в карман. Это не совсем одно и то же.

Нелл прижала руку к юбке. Хлеб действительно был там. За завтраком она не смогла проглотить ни кусочка, но взять его в дорогу показалось необходимым.

Некоторое время они сидели молча. На дальнем поле человек вёл лошадь вдоль борозды; ветер доносил скрип упряжи и запах свежей земли. Сестра Агнес не говорила о благодарности, которой следовало бы исполниться девочке, получившей кров и пищу, и не объясняла, как непослушанием огорчают Господа. От этого было немного легче и в то же время обиднее: Нелл приготовила ответы на все подобные упрёки.

– Она за мной придёт? – наконец спросила девочка.

Сестра Агнес потеребила завязку передника.

– Не знаю.

Нелл посмотрела на неё. До сих пор все взрослые, если не знали ответа, принимались рассказывать что-нибудь другое.

– Ты можешь сердиться, – добавила женщина. – Только ноги-то зачем стирать?

Она развязала узелок, достала рубашку и оторвала от старого подола узкую полоску. Обмотала натёртую пятку, снова надела башмак. Девочка терпела, глядя на её склонённую голову.

Назад они пошли вместе. Узелок сестра Агнес несла сама, а палку Нелл оставила у дороги. Брать её снова не хотелось: слишком хорошо она напоминала о неудаче.

К осени девочка перестала спрашивать о матери. Если у ворот появлялась незнакомая женщина, она всё ещё выбегала во двор, но уже находила этому какое-нибудь объяснение. Ей нужно было принести поленья, позвать сестру-привратницу, посмотреть, не ушли ли куры за ограду. Постепенно исчезла и эта привычка.

В обители Святой Анны жили двенадцать сестёр и почти столько же девочек. Большинство воспитанниц приезжало на несколько лет учиться чтению, письму и рукоделию; за них платили семьи. Нескольких, как Нелл, содержали на пожертвования. Сам дом пожертвовал сёстрам старый католик из соседнего имения, и на стене в трапезной до сих пор висел его портрет: пожилой господин в парике держал руку на книге и, по мнению Нелл, с неодобрением следил за каждой лишней ложкой каши.

Здание когда-то было усадьбой. К нему пристроили часовню, хозяйственные помещения и длинную узкую галерею, в которой зимой пахло мокрой шерстью. За домом находились огород, плодовые деревья и небольшой сад лекарственных растений. Дальше тянулся луг, а за ним дорога уходила между холмами. Море отсюда нельзя было увидеть, но перед ненастьем оно давало о себе знать: над крышей появлялись чайки, и воздух становился солоноватым.

Нелл быстро изучила дом и окрестности. Она знала, какую половицу надо переступать, чтобы не разбудить сестру-привратницу, где раньше других созревают сливы и почему нельзя трогать маленькую латунную коробочку на столе настоятельницы. Последнее знание досталось особенно дорого. В коробочке хранился нюхательный табак.

– Я только хотела понюхать, – объясняла она сквозь слёзы и чихание.

– Что ж, любознательность твоя вполне удовлетворена, – сказала настоятельница и вручила ей ещё один платок.

За годы жизни в обители Элинор много раз слышала, что её характеру недостаёт смирения. Сама она полагала, что смирения у неё достаточно, просто оно редко успевает пригодиться.

В одиннадцать лет она забралась на крышу дровяного сарая за котёнком, который, судя по возмущённому крику, вовсе не желал быть спасённым. Когда сестра Агнес подошла к сараю, на земле уже стояла лестница, а внизу собрались девочки.

– Не смотри вниз! – крикнула одна.

Разумеется, Нелл посмотрела.

Высота, прежде казавшаяся незначительной, вдруг увеличилась. Котёнок вцепился ей в рукав и протяжно завыл.

– Ступай сюда, – сказала сестра Агнес.

– Он не даётся.

– Я с тобой разговариваю. Кот, насколько понимаю, доволен своим положением.

Нелл всё-таки принесла его вниз, но при этом содрала ладонь о край крыши. Сестра Агнес усадила её у окна в маленькой комнате возле кухни, где хранились чистые полотняные полосы, сушёные травы и несколько бутылок с надписями, сделанными крупным уверенным почерком.

– Будет щипать.

– Я не боюсь.

Когда защипало, Элинор изменила своё мнение.

– Не дуй, – велела сестра. – Держи спокойно.

Девочка отвернулась к полке. Между пузырьками стояла глиняная чашка с отбитой ручкой; в ней лежали ножницы. Рядом сушился на нитке пучок каких-то листьев.

– А это от чего?

– От твоих вопросов пока ничего не нашла.

– Я серьёзно.

Сестра Агнес подняла глаза. Убедившись, что девочка и вправду спрашивает всерьёз, она назвала растение и объяснила, зачем его держит. Нелл слушала, забыв о ладони. Потом спросила про соседнюю бутылку. Потом про ножницы.

На следующий день она сама пришла после уроков и предложила вымыть чашки.

Сначала ей доверяли только простую работу. Мыть, сушить, складывать, следить, чтобы в тазу была тёплая вода. Элинор это раздражало. Она хотела немедленно научиться всему, что умела сестра Агнес, и считала перебирание полотна довольно бессмысленной задержкой.

Однажды, торопясь закончить, она сложила ещё влажные полосы в закрытый ящик. Через несколько дней сестра Агнес открыла его и молча подозвала помощницу.

Запах был красноречивее упрёка.

Элинор пришлось всё перестирать. С тех пор она проверяла каждую полосу, прикладывая её к щеке, и сердилась, если кто-нибудь пытался убрать бельё раньше времени.

В четырнадцать лет она просидела свою первую ночь у больной. Маленькая воспитанница по имени Роза металась в жару, скидывала одеяло и звала отца, который находился в нескольких днях пути. Элинор меняла намокшую рубашку, подносила питьё и никак не могла понять, почему Роза, обычно такая тихая, теперь не слушается и отталкивает чашку.

– Она же сама пить просила, – шепнула девушка, когда сестра Агнес вернулась.

– Ей трудно.

– Я вижу.

– Пока видишь, что трудно тебе.

Элинор обиделась. Она не спала почти всю ночь, терпела капризы, а ей ещё и выговаривали. Но потом Роза снова позвала отца, и в этом тонком измученном голосе послышалось что-то настолько знакомое, что Элинор отвела взгляд.

Она перестала убеждать девочку, что та должна вести себя разумно. Просто села удобнее и держала чашку, пока Роза не смогла сделать несколько глотков.

К утру у Элинор затекла спина, на рукаве засохло пятно от пролитого отвара, а Роза наконец уснула. Сестра Агнес нашла помощницу сидящей на полу: так было удобнее положить голову на край кровати, не выпуская маленькую ладонь, вцепившуюся в её пальцы.

После этой ночи в комнате возле кухни для Элинор устроили отдельную полку.

Она училась медленнее, чем хотела, и быстрее, чем предполагала наставница. Сестра Агнес могла рассердиться на небрежность, но никогда не раздражалась из-за вопроса. Знала она многое, а если чего-то не знала, не считала нужным скрывать. В молодости ей довелось ухаживать за больными в доме, где жила её община до возвращения в Англию. Позже она помогала местному врачу; тот, пожилой человек с больными пальцами, охотно брал терпеливую помощницу, способную подолгу придерживать повязку и не падать в обморок при виде крови.

Когда Элинор исполнилось семнадцать, врач позволил ей помогать на перевязках. К концу первого дня она так устала, что на обратном пути опустилась возле дороги и заявила, что больше не встанет.

– Прекрасно, – сказала сестра Агнес. – Будем ждать, пока нас подберут.

– Вы совсем не устали?

– Очень. Поэтому я бы предпочла добраться до дома.

Элинор с трудом поднялась.

Вечером она отказалась от ужина. Потом всё-таки пришла на кухню, когда остальные уже разошлись. Сестра Агнес сидела у стола, выставив вперёд опухшие ноги. Перед нею стояли две миски.

Элинор ничего не сказала. Подвинула одну к себе и принялась есть.

О будущем они заговорили значительно позже.

Воспитанницы обители взрослели и уезжали. Одних забирали родители, другим находили места компаньонок или учительниц. Время от времени в доме появлялись молодые женщины с детьми, и Элинор с некоторым изумлением узнавала в них девочек, с которыми ещё недавно делила яблоки. Ей самой ехать было некуда. Это обстоятельство долго казалось таким естественным, что она почти перестала его замечать.

Настоятельница однажды спросила, думает ли она остаться в общине.

Элинор стояла перед её столом и смотрела на латунную табакерку. За четырнадцать лет та почти не изменилась, только крышка потемнела по краям.

– Нет, матушка.

Ответ прозвучал слишком быстро. Она приготовилась объяснять, просить ещё времени, уверять, что не забыла всего сделанного для неё.

Настоятельница закрыла книгу.

– Хорошо, что ты это понимаешь.

– Вы не сердитесь?

– Мне хотелось бы дожить до дня, когда ты перестанешь принимать любой вопрос за начало ссоры.

Элинор покраснела.

– Я благодарна вам.

– Я спрашивала не об этом.

В саду она нашла сестру Агнес. Та сидела на низкой скамейке и отделяла сухие листья от стеблей. На коленях у неё лежал передник, наполненный сероватой трухой.

– Матушка со мной говорила.

– Подержи-ка корзину.

Элинор взяла корзину.

– Я сказала, что не останусь.

Сестра Агнес ссыпала листья, тщательно отряхнула передник и только тогда посмотрела на неё.

– Это ты мне сообщаешь или утешаешь?

– Не знаю.

– Тогда садись. Будем разбираться.

Элинор села. Ветер шевелил голые ветви яблонь; возле стены уже пробивались первые ростки, и земля была тёмной, сырой. Откуда-то доносился стук: в хозяйственном дворе чинили телегу.

– Я не хочу, чтобы вы думали…

Она остановилась, с досадой отломила сухой стебель и бросила в сторону.

– Что именно?

– Будто мне здесь плохо.

Сестра Агнес отобрала у неё следующий стебель.

– Этот ещё нужен.

Некоторое время они работали молча. Элинор хотелось сказать больше, но слова упорно становились жалкими и неуклюжими. Ей нравилось помогать больным, нравился сад, нравилось просыпаться в доме, где она знала каждый скрип. И всё же иногда, услышав за воротами колёса, она испытывала такое острое желание уехать вместе с незнакомыми людьми, что потом долго стыдилась этого желания.

– Есть одно место, – сказала наконец сестра Агнес. – Я ещё не знаю, подойдёт ли оно тебе.

– Где?

– Вороний мыс.

Элинор повернулась.

О замке она слышала. Здесь вообще трудно было найти человека, который не слышал бы об Эшкомбах, хотя рассказы отличались друг от друга настолько, будто речь шла о нескольких семьях. Было известно, что жена хозяина и маленькая дочь погибли, а сам он после этого тяжело заболел. Дальше начинались подробности, которые каждый рассказчик считал совершенно достоверными.

– Ему нужна сиделка, – продолжала сестра Агнес. – Доктор Фенвик написал мне. Две женщины уехали. Третья ещё там, но ненадолго.

– Он так тяжело болен?

– Он так тяжело обращается с людьми.

Элинор невольно улыбнулась. Сестра Агнес не поддержала улыбки.

– Я говорю серьёзно. Он не ходит. Почти не позволяет за собой ухаживать. Может оскорбить, прогнать, отказаться от еды. Доктор считает, что здоровье его ухудшается от дурного ухода, но человек, которому этот уход предлагают, придерживается иного мнения.

– И вы решили отправить к нему меня?

– Пока я решила с тобой поговорить.

Элинор опустила глаза на корзину. На дне лежал маленький чёрный жук, ещё неподвижный после зимы. Она осторожно подставила ему стебель и перенесла на скамейку.

– Он старый?

– Нет.

– А доктор уверен, что… что я справлюсь?

– Доктор уверен, что ты умеешь слушать, когда перестаёшь говорить.

– Это случается чаще, чем принято считать.

– Вот и хорошо.

Сестра Агнес взяла её за руку. Элинор с удивлением почувствовала холод её пальцев.

– Не соглашайся из благодарности ко мне. И не соглашайся только потому, что тебе хочется доказать, будто ты можешь всё.

Она хотела возразить, но наставница ещё держала её руку, и это заставило помолчать.

– Я могу вернуться?

– Конечно.

Элинор кивнула. Только после этого ей удалось представить себя в незнакомом доме: она приезжает, ставит вещи, спрашивает, где вода и чистое бельё. Всё это было понятно. Всё это она умела.

– Тогда я попробую.

Через неделю, укладывая вещи, она нашла на дне ящика Бесс. От кукольного платья осталась почти одна подкладка, вышитые нитками глаза выцвели. Элинор подержала её на ладони, потом завернула в чистый платок и положила в дорожный сундук.

Гребень, привезённый матерью, сломался много лет назад. Рубашку износили и пустили на тряпки. Узелок тоже не сохранился.

Куклу она всё-таки взяла.

Глава вторая

Северный Йоркшир, апрель 1820 года

За последним поворотом море появилось так неожиданно, что Элинор подалась вперёд и едва не ударилась лбом о край экипажа.

До этого дорога шла между невысокими каменными стенами. За ними лежали поля, кое-где ещё залитые водой; овцы, сбившись в тесную группу, поворачивали головы вслед проезжавшим. Ветер тянул с востока, забирался под плащ, и Элинор уже успела пожалеть, что отказалась от второго одеяла. Но теперь она забыла о холоде.

Море было серым, с зелёными провалами между длинными белыми полосами пены. Оно поднималось к самому небу, и только узкая более светлая черта позволяла различить, где кончается вода. Далеко внизу волна ударила в скалы. Звука почти не было слышно, зато Элинор увидела, как брызги взлетели над тёмным камнем и рассыпались, не долетев до края обрыва.

– Там дом? – спросила она.

Кучер повернул голову. До сих пор он отвечал коротко, но терпеливо, хотя вопросов за последние полчаса было немало.

– Он самый, мисс.

Замок стоял на выступе берега. Две башни, неодинаковые по высоте, соединяла тяжёлая тёмная стена; справа к ней примыкал более новый корпус с высокими окнами. На крыше росла трава. Из нескольких труб поднимался дым, который ветер сразу прижимал к камню, так что казалось, будто дом медленно выдыхает его через щели.

Элинор не сразу заметила сад. Он прятался ниже, в углублении, обнесённом стеной; над стеной виднелись голые верхушки деревьев. Дорога делала крюк, огибая заросшую лощину, и только потом поднималась к воротам.