Экспозиция. За стеклом у лысых обезьян

– Сандокан, ты серьёзно?! – воскликнула Личана, – Матику только что предложил обворовать представителей сестринского вида, а ты рассматриваешь это предложение! Он-то, ладно, не соображает, но ты-то взрослая обезьяна!

– Но идея, правда, рабочая, – начал оправдываться Сандокан.

– Это же воровство. И, в конце концов, это неприлично, – Личана приняла горделивую позу.

– Кстати, о воровстве, – неожиданно вспомнил Сандокан и повернулся к Матику, – Матику, ты случайно не знаешь, зачем моей дочери потребовались мелки с ветеринарного тренинга, да ещё и в таком количестве, что они не помещались в руки.

У Матику забегали глазки.

– Может, погрызть хотела? – самым невинным тоном сообщил он.

– У нас этих мелков целый склад, – сообщил Джентон, – я ещё удивлялся: вроде как, их положено возвращать. То есть это не остатки, а ты их с ветеринарного тренинга украл?

«Опять развёл Джентона, как ребёнка», – подумала Личана. Матику молчал.

– Почему у вас с Алисой одновременно проснулась жгучая потребность в мелках в организме? – Личана сделала упор на слове «одновременно».

– Нельзя, что ли, мелок погрызть? – довольно агрессивно спросил Матику.

– Да ладно, мелки, – вздохнул Сандокан, – у Алисы руки ещё и в угле были…

«Вот бестолочь. Не могла, что ли, руки помыть?» – неприязненно подумал Мотя про свою подельницу.

– Если Алиса где-то залезла в уголь, я-то тут причём? – совершенно искренне возмутился Матику.

Личана выразительно махнула рукой на внука.

– А Алиса что про всё это говорит? – спросила Личана у Сандокана.

– Сказала, что хотела накраситься, – Сандокану даже произносить это было неловко.

«Накраситься? Углём?! Чтоб я ещё когда-нибудь в жизни связался с девчонкой!»

– На самом деле, мы просто хотели порисовать, – Матику собрал волю в кулак и собрался врать дальше.

– Ты не умеешь рисовать. Вообще, – сухо прокомментировала Личана.

– Именно! – Матику почуял надежду, – поэтому Алиса меня подтягивала. Честно-честно, дядя Сандокан.

– Ты в это веришь? – без особой надежды спросила Личана.

– Придётся пока принять эту версию, – констатировал Сандокан, – а сейчас я пошёл к себе, думать про фотоаппарат. И про уголь.

Сандокан ушёл, выразительно посмотрев на Матику.

Личана демонстративно отправилась заниматься своими делами, она знала, что сейчас пытаться добыть из Матику какие-то сведения совершенно бессмысленно, поэтому Личана подошла вплотную к стеклу экспериментальной камеры. За стеклом замаячила парочка лысых обезьян. Личана хорошо умела работать с аудиторией, она поймала взгляд самца и приветливо улыбнулась, человеческий мужчина заулыбался в ответ. Джентону это не понравилось, но его много раз просили не мешать жене работать. Человеческая женщина посмотрела на Личану и заулыбалась тоже. «Как интересно! – подумала Личана. – То есть понгинианцы в этом случае ревнуют, а лысые обезьяны – нет. А вот в случае детей дело обстоит наоборот».

– Джелай, иди сюда! – позвала Личана.

Джелай болтался на подвешенном посреди экспериментальной камеры колесе и делал вид, что не слышит. Хотя не услышать зычный голос Личаны в небольшом замкнутом пространстве было сложно.

– Джелай, ты меня слышал? – ровным голосом повторила Личана.

– Что, мам? – Джелай решил не испытывать судьбу.

– Иди сюда, поможешь мне произвести впечатление на этих лысых обезьян.

– Может, позже, мам? Смотри, как круто я уравновесил колесо.

Личана посмотрела на колесо – на нём было навязано странного вида полотнище. Концы полотнища сползали вниз. На концах болтался Джелай.

«Ну вот, опять тряпки», – с раздражением подумала Личана, а вслух сказала:

– В данном случае, нельзя говорить уравновесил – колесу совершенно всё равно на твоё полотнище. Иди сюда, щас же!

Джелай со счастливым видом продолжал мотаться на колесе. «Уже через раз слушается, что в подростковом возрасте-то будет!» – ахнула про себя Личана и вознамерилась забрать сына с полотнища силой. У неё бы это получилось – Личана была крупной дамой, а её сын Джелай – наоборот, мелким. Личана уже было двинулась в сторону Джелая, когда увидела, что к стеклу с другого конца камеры подошёл Матику. Какая-то человеческая женщина толкала своего ребёнка в сторону стекла, чтобы ребёнок, очевидно, насладился обществом обезьяны. Матику улыбнулся человеческому ребёнку. Разумеется, этого делать не следовало. Человеческий ребёнок тут же резко отвернулся и уткнулся в ветровку мамы.

– Зря улыбаешься, – сказал Личана внуку. Мотя повернулся к ней всем корпусом, Личана поморщилась – в эту минуту она прекрасно понимала чувства человеческого ребёнка. Дело в том, что Матику улыбался не так, как это принято у обезьян, с использованием зубов, а почти по-человечески, одними губами. Довольно приятное обычно лицо внука выглядело сейчас жутковато.

– Но, Личана, – Матику не называл её «бабушка» или «мама», – лысые обезьяны друг другу всё время улыбаются.

Ревущий перед матерью человеческий ребёнок сейчас весьма противоречил этому утверждению.

– Ну вот, ты его напугал, – вздохнула Личана и начала объяснять, – когда они улыбаются друг другу – это одно, а мы всё-таки представители другого вида, и взаимодействовать друг с другом нам следует осторожно.

– Но ты же тоже только что самцу улыбалась, а он – тебе, – возразил Матику.

– Это другое дело.

– Ага, когда то же самое делает взрослый, так это всегда «другое дело»! – Матику просто лучился сарказмом, что, надо признать, для его возраста, тоже было необычным.

Личана раздумывала: «Ладно, кто-то должен сказать ему правду».

– Просто ты улыбаешься, как человек! Это даже понгинианцам неприятно, не то, что лысым обезьянам! – выпалила Личана, – И нечего сиять, это не комплимент!

– А киперам нравится! – вдруг сообщил Матику. – И взрослым лысым обезьянам тоже! Меня только детёныши не переваривают.

«А ведь на этом можно доказать мою теорию», – подумала Личана. Что сказать, Матику был любимчиком публики.

– Только вот киперы почему-то перестали со мной играть, лишь гладят через решётку. Ну, признайся, Личи, это ты им запретила? Что я такого сделал, чтобы так меня наказывать?! – со звоном в голосе проговорил внук.

– Опять ты за своё?! Я же уже объясняла, что это естественный ход вещей. Каждый понгинианец в определённом возрасте перестаёт напрямую общаться с киперами. Это не зависит от твоего поведения, и я тут не причём. Это инициатива киперов!

Если честно, Личана радовалась тому, что внук будет меньше общаться с людьми. У Моти сформировалась почти патологическая привязанность к лысым обезьянам, он не только с удовольствием взаимодействовал с ними, он даже охотно шёл к ним на руки, а доверял явно больше, чем обезьянам нелысым. Поэтому ограничение общения с ними Матику воспринял, как расставание с близкими родственниками, и даже больше, ведь, например, за всё время жизни с Личаной и её семьёй Мотя ни разу не спросил, где его мать. Но самое неприятное было в другом: хотя Джентон обстоятельно и заранее объяснял, что ограничение общения с киперами неминуемо, Матику почему-то решил, что бабушка и дедушка таким образом наказали его за плохое поведение и время от времени пытался добиться амнистии.

– А я не верю! – уже совсем со слезами кричал Матику. – Они не могли просто так меня бросить!

– Ну и не верь! – в сердцах сказала Личана, подняла голову вверх и заорала: – А-а-а!

Джапи Хапер когда-то подсказала ей этот способ обретения внутренней гармонии, непонятно как, но это работало.

Матику удалился в угол, бормоча что-то нелицеприятное в адрес бабушки, и стал угрюмо выбирать семечки из стружки на полу и есть их. К нему подпрыгнул Джелай.

– Мотя, а что вы с Алисой делали?

– Ничего. Отстань, – желания общаться с названным братом у Матику явно не было.

– Ну скажи, что вы делали? – не отставал Джелай.

– У тебя глюки, что ли? Я же сказал: ничего, – Матику чуть возвысил голос.

– Дядя Сандокан же сказал…

– Вот у Сандокана и спроси…

Джелай от избытка эмоций укусил брата за плечо.

– Ай! Джелай, ты совсем псих, что ли!?

Матику вскрикнул достаточно громко: к месту потасовки двинулась Личана. Эффект получился совсем не такой, как хотелось Джелаю.

– Вы с Алисой вечно затеваете что-то крутое, а меня не зовёте, – Джелаю хотелось сказать что-то очень обидное, – с невестой.

Лицо Матику слегка видоизменилось, но он ответил не хуже:

– Больно надо с маменькиным сыночком связываться!

– Кто маменькин сынок? Я? – заорал Джелай.

– А, может, я? – насмешливо переспросил Матику.

Джелай с воплем ринулся в атаку, но Матику был крупнее, поэтому он довольно быстро утрамбовал Джелая в опилки. В этот момент подошла Личана. Матику боязливо спрятался за лежащим в опилках Джелаем. Это было не очень-то логичное действие, но не убегать же.

– Что вы тут делаете? – Личана подняла сына из опилок.

– Мотя мне новый захват показал, всё хорошо, мам, – быстренько соврал Джелай.

Личана сделала вид, что поверила и отошла. Матику потянул Джелая в угол:

– Ладно, слушай.

…Вечером семейство Тана выходило с экспозиции, выход был из здания ИИВП. Личана увидела, что Джелай чему-то очень обрадовался, у Джентона глаза полезли на лоб, а Матику начал внимательно смотреть в сторону. Личана посмотрела на стенку. На стенке было углём намалёвано огромное, похожее на гору страшилище, в котором только самый смелый зритель мог бы заподозрить гориллу. У страшилища были огромные белые зубы и красные глаза. Внизу красовалась подпись: «Клеопатра». На другой стенке было значительно больше похожее на гориллу существо с подписью: «Дядя Зур». Личана медленно повернулась к Матику.

Глава третья

Беспокойное семейство Сандокана Хапера

Алиса Хапер стояла посреди комнаты и смотрела в сторону и на потолок с прямо-таки вызывающей невинностью. В принципе, показывать, что она никогда ни в чём не виновата, у неё получалось намного лучше, чем у Матику, потому что, во-первых, Алиса была девочкой, во-вторых, она отличалась миниатюрностью и постоянно ходила в розовом. Эти обстоятельства, как правило, успешно обманывали посторонних и даже школьных учителей. Но в данном случае суд присяжных состоял из её родителей Джавы и Сандокана, а также бабушки Джапи, то есть на амнистию рассчитывать не приходилось.

– И тебе не стыдно? – вопрошала Джапи, красивая полная пожилая дама.

– Нет, – не думая ни секунды, сообщила Алиса.

– Как тебе может быть не стыдно! – возмутилась Джава, тоже красивая, но молодая дама. Джава была очень похожа на Джапи.

– А чего стыдиться? Я же ничего не делала! – нагло заявила Алиса и захихикала. – Но рисунки у кого-то получились офигенными.

– Не такими уж и офигенными, Клеопатра почти не узнаваема, – сообщил Сандокан.

– Сандокан! – в два голоса крикнули Джава и Джапи.

– А вот Зур вышел, что надо. Похож, – не обращая внимание на дам продолжил Сандокан.

– Ну, конечно, ведь Клеопатру Мотя рисовал. А дядю Зура – я, – самодовольно выдала Алиса. И прикусила язык.

Джапи и Джава довольно заухмылялись. Сандокан сделал широкий жест рукой.

«Мотя меня убьёт. Он-то ни за что не признается».

У Алисы на лице отразился весь спектр переживаний, связанных с отношением Матику к тому, что она раскололась таким позорным образом. Мама и бабушка приняли несчастное лицо Алисы за раскаяние в содеянном.

– Алиса, мы видим, что тебе стыдно, – проникновенным голосом начала Джапи.

– Нет, не видим, – сообщил Сандокан.

– Как это не видим? – Джапи очень удивилась. – Но она же расстроилась, следовательно, ей стыдно.

– Ей стыдно, потому что она своего подельника нечаянно выдала, а не потому, что она горилл на стенке намалевала, – объяснил любимой тёще Сандокан.

«Нет, не убьёт, – решила Алиса, – ещё хуже. Он просто решит, что я дура».

– Вообще-то Алиса по-прежнему здесь, а вы её в третьем лице обсуждаете, – укоризненно сказала Джава, – так нельзя.

– А делать мне замечания при ребёнке можно? – спросил у жены Сандокан.

– Тихо! Мы все трое взрослые и должны быть заодно, – напомнила Джапи цель сборища, – так, Алиса, папа правду говорит, что тебе ни капельки не стыдно?

Тут Алиса действительно погрустнела, ей не хотелось расстраивать бабушку, но она решила сказать правду:

– Нет, бабушка, мне не стыдно.

– Почему тебе не стыдно? Клеопатра Хэл – такая хорошая девочка, умница, отличница.

У Алисы и Сандокана закралось подозрение, что Джапи очень плохо знала Клеопатру.

– Тупая воображала, – чётко проговорила Алиса.

– Что-о?

– Это я про Клеопатру, бабушка, а не про тебя, – поспешно уточнила Алиса.

– В любом случае, не следует выражаться так экспрессивно. Ну, хорошо, предположим, Клеопатра тебе не нравится…

– Я её ненавижу, – опять поспешно уточнила Алиса.

– Предположим, Клеопатра тебе не нравится, – проигнорировала уточнение Джапи, – но рисовать-то её в таком виде зачем?

– Как – зачем? В знак протеста.

«Мы просто картон для плаката стащить не смогли», – едва не ляпнула Алиса, но на этот раз вовремя остановилась. А то взрослые и так уже, что называется, «спали с лица».

– И против чего же был сей протест? – поинтересовалась Джапи.

– Против произвола ботаников! – чётко отбарабанила лозунг Алиса. Вообще, она не очень понимала, что ей сделали ботаники, но раз Мотя сказал, значит, так оно и есть.

Взрослые выразительно переглянулись.

– Допустим, у бота… у хороших учеников могут быть свои просчёты, но это всё равно не повод рисовать их на стенке, – увесисто сообщила Джапи, – это, во-первых, некрасиво, а во-вторых, вы-то сами с Матику чем лучше? Нарисовали на стенке, считай, мелкое хулиганство. Вы тоже творите произвол, получается.

Алиса обдумывала эту сложную языковую конструкцию. Из задумчивости её вывел отец.

– Ну вот, зависла, – это он маме и бабушке, – меня тут вот что интересует. Ладно Клеопатра. Не очень правильно, но хотя бы понятно. А Визури-то вы зачем на стенке изобразили?

– Дядя Зур – стражник.

– И что? Вы пока ещё не очень злостные нарушители правопорядка.

– Ключевое слово – пока, – вставила Джапи.

– Стражник, он, папа, за порядок. А значит, за ботаников.

– Гм… Ясно, – Сандокан повернулся к жене и тёще, – у меня – всё.

– Дело даже не в том, что нехорошо рисовать на стенке, – вступила Джава, – а в том, что Клеопатра и дядя Зур – наши соседи. А с соседями важно поддерживать хорошие отношения. Я, например, дружу с тётей Кирой, а ты карикатуру на её дочку и мужа на стенке нарисовала. Ей будет очень неприятно. Если бы Клеопатра изобразила на стенке тебя и Сандокана, мне тоже было бы неприятно. Она огорчится, и я вместе с ней. Понимаешь?

Алиса теперь огорчилась по-настоящему, рассматривать свои художества под этим углом ей в голову не пришло.

– Понимаю, мамочка. Я извинюсь, – Алиса уткнулась матери в живот.

– Надеюсь на это, – Джава погладила дочку по голове.

Но скромности и раскаяния Алисе хватило, как всегда, на полчаса. Дальше Алиса занялась любимым делом, а именно: начала спорить с бабушкой. Джапи пыталась усадить Алису за выкройку. Алиса осваивать шитьё не хотела. Джапи, как и все бабушки-приматы, сообщила:

– Не будешь уметь шить – никто замуж не возьмёт.

– Но мама же не умеет шить, – бесхитростно заявила Алиса, – а папа на ней женился.

Джава закашлялась.

– Это сейчас мама разучилась без практики, а раньше умела, – невозмутимо сообщила бабушка.

– А зачем нужно уметь шить? – спросила Алиса.

– Да, зачем? – Сандокана это искренне заинтересовало.

– Нужно уметь не шить, а заниматься рукоделием. Любым. Усидчивость развивать, а с ней у Алисы проблемы, да и у Джавы были в детстве, – пояснила Джапи.

– А зачем мне усидчивость?

– Иногда, чтобы чего-то достичь, нужно терпение, – Джапи понимала, что изъясняется непонятно, – как бы тебе объяснить? Ну, например, чтобы исправить двойку по не очень любимому, но необходимому предмету, нужны терпение и усидчивость.

– То есть вы всё-таки хотите из меня ботаничку сделать?! – завопила Алиса.

Бабушка с равнодушным выражением лица ударила тряпкой по столу, попутно порушив выкройку. Алиса резко проявила интерес к разработке платья. Джапи спокойно стала ей помогать.

Джапи умела построить Алису. Да, честно сказать, Джапи могла построить кого угодно. Глава семьи смотрел на это дело и думал, что без Джапи им пришлось бы сложновато, поскольку и ауролог Сандокан, и лекарь Джава были заняты своими работами, возможности вплотную заниматься развитием дочери у них не было. Джапи когда-то работала учительницей в школе, но сейчас работу она бросила и сконцентрировалась на воспитании внучки Алисы, поскольку предыдущие дети организовали у них в вольере (Сандо не понимал, почему это человеческое слово вызывает у орангутанов и горилл отторжение, по его мнению «экспериментальная камера» звучало гораздо глупее) филиал сумасшедшего дома.

Сандокан, улыбаясь, вспомнил весёлое знакомство с Джапи и Джавой. Его просто забрали из родной деревни и отправили в Тирокконт, и, когда молодой Сандокан пришёл в местное ИИВП знакомиться и оформлять перевод, внезапно выяснилось, что он женат по киперской разнарядке. Сандо пошёл в вольер на экспозиции и понял, что попал. Джапи тут же принялась его воспитывать, прямо в момент знакомства. Нельзя сказать, что между ней и Сандоканом возникли какие-либо чувства, кроме родственных, но Джапи была обезьяной долга. Они с Сандоканом завели первого ребёнка, затем второго, а потом вдруг неожиданно выросла дочь Джапи Джава и начала постоянно трогательно держать самца за руку и заглядывать ему в глаза. Джапи вздохнула с облегчением, передала Сандо Джаве, вышла на досрочную пенсию и начала проводить подозрительно много времени в кружке по рисованию, где преподавателем был орангутан примерно её возраста. Ну что ж, Сандокан искренне желал Джапи счастья, сам же он был вполне счастлив с её дочерью. Кстати, о семейном счастье. Алиса никак не унималась:

– Бабушка, а почему ты сказала, что меня никто замуж не возьмёт?

– Ну… – Джапи явно затруднялась, – когда к тебе приведут жениха, ты должна будешь ему понравиться.

– А когда его ко мне приведут?

– Ещё нескоро, – улыбнулась Джапи.

– А кто это будет? – спросила Алиса, очевидно, имея некоторые соображения на этот счёт.

– Пока не знаем, – уклончиво сообщила Джапи, – но это будет хороший юноша-суматранец.

На самом деле, у взрослых семейства Хапер тоже имелись некоторые соображения на этот счёт. Собственно, такие мысли у суматранских кланов возникают примерно в момент рождения ребёнка. В отличие от кланов борнейских, хотя и там иногда присутствовали договорные браки. Плюс – нельзя исключать возможность киперской разнарядки. Но Сандокан решил не волновать дочь раньше времени, он считал, что Джапи сейчас перегибает палку.

– А это обязательно? – приуныла Алиса.

– Это совершенно обязательно, – спокойно сообщила Джапи и, видя огорчение в глазах внучки, ласково сказала, – но ты не волнуйся, сперва тебе нужно вырасти.

– Хорошо, – Алиса смиренно потупила глазки и тут же стала думать о том, как обойти многовековые традиции.

«Надо Моте рассказать, он что-нибудь придумает».

Глава четвёртая

"Худой пацан" Клеопатра

Капитан Визури, руководитель городской стражи и глава семейства Хэл, ещё не знал наверняка, кто нарисовал их с дочерью дивные портреты, а потому пребывал в тихой ярости. Его младшая дочь Клеопатра пребывала в ярости громкой:

– Как можно быть таким идиотом! – тут Клеопатра вспомнила про Алису. – И такой идиоткой!

– Клёпа, ты что, знаешь, кто тебя на стенке нарисовал? – поинтересовалась её старшая сестра Афия.

– Конечно, знаю! Это Матику Тана с его подружкой Алисой Хапер. Ненавижу! – почти прорычала Клеопатра, что для горилл было, в общем-то, несвойственно.

– Матику, конечно, плохо рисует, – Афия принялась рассуждать вслух, – очень плохо. Но, как папа говорит, это не улика. Плохо рисующих у нас в городе достаточно. И нарисовать тебя мог любой из них.

Афия быстро закрыла рот, поняв, как это прозвучало, но было уже поздно.

– То есть меня любой из жителей нашего города мог в виде горы с красными глазами нарисовать, да?

– Но я не это имела в виду… – попыталась оправдаться Афия.

– Это-это, – вмешалась ещё одна старшая сестра Ама, – ты всех бесишь.

– Что?! – завопила Клеопатра, но желание продемонстрировать логическое мышление и за одним опозорить сестру победило. – Ладно, я всех бешу. Это знают все, так же, как все знают, что Афия сейчас просто пытается выгородить своего дружка.

– Он мне не дружок! – повысила голос Афия. – Я просто нормально общаюсь с соседями в отличие от некоторых, кто ходит в школу исключительно, чтобы борьбу с соседом вести!

– Афия пытается выгородить своего непризнанного дружка, – Клеопатра просто лучилась ехидством, – но как я могу его не подозревать, если они с Хапер автографы оставили.

– Какие автографы? Что ты врёшь? – излишне поспешно возмутилась Афия.

– Подписи к картинкам. Или ты думаешь, я почерк своего одноклассника не узнаю?

– Да, это аргумент, – неохотно признала Афия, – а Алисин почерк ты откуда знаешь?

– Она общешкольную стенгазету рисует, – сказала Ама, – я тоже её почерк сразу узнала.

– А я такие вещи не запоминаю… – задумалась Афия.

– Надеюсь, тётя Личана ему всыплет, – с недостойной хорошей девочки радостью сообщила Клеопатра.

– Надейся-надейся, – мрачно сказала Ама, – а с чего вдруг Тана начал тебя рисовать? За что такой почёт?

– Понятия не имею, может, завидует? – неуверенно спросила Клеопатра.

– Было бы чему завидовать! – мстительно сказала Афия, – это ты ему без конца завидуешь!

– Ну-ка повтори…

Клеопатра приготовилась к драке, она была поменьше Афии, но гораздо более уверена в себе. Всё-таки Афия дралась только с сёстрами, а Клёпа – со всеми подряд. Клеопатра действительно была отличницей, но на звание «ботанички», которое ей упорно пытались всучить Матику и Алиса, не тянула. Дело в том, что училась она прекрасно, но вот поведение зачастую было, как у «худого пацана», Клеопатра не совсем понимала, что это значит, но так говорила её мама.

– Повторяю для тех, кто в бочке: это ты всё время завидуешь Матику, потому что он умный сам по себе, а ты – только после того, как уроки выучишь и книжек начитаешься. Ботаничка! – Афия захихикала.

– Ну, я хотя бы не повернулась на шмотках, – спокойно сказала Клеопатра, – горилла-тряпколюб.

Афия начала хватать ртом воздух, в этот момент Клёпа сделала выпад вперёд и попыталась оторвать у сестры кусок подола платья.

– Ты что творишь, психопатка?! – взвизгнула Афия. – Это же новая коллекция!

– Какая такая коллекция? Ты это платье сама на прошлой неделе дошила, – влезла с комментарием Ама.

Ама почти всегда поддерживала Клеопатру, хотя сёстрами они были только по отцу.

Гориллы обычно живут гаремными группами, но в семье Визури Хэла гарем существовал лишь формально. Кроме Киры, матери Афии и Клеопатры, а также двух старших сыновей Викинга и Квабены, у Визури была вторая жена – Шинда, но после того, как она родила дочку Аму, проблемы со здоровьем помешали ей дальше участвовать в размножении. Так что Визури уже много лет жил в таком же моногамном браке, как и его приятели орангутаны Джентон и Сандокан, а Шинда жила в семье на правах родственницы.

Нездоровье Шинды было на первых порах настолько велико, что она отказалась от дочери и воспитанием девочки занимались киперы. Но потом всё устаканилось, и Ама вернулась в семью. Всё это было ещё до рождения Клеопатры, и она знала эти события по рассказам родственников. Клеопатра понимала, что, скорее всего, маме было очень неприятно, что у папы была ещё и Шинда, но без Шинды не было бы Амы. С Амой, в отличие от Афии, Клеопатра дружила. Наверное, Ама тоже была, как «худой пацан», по крайней мере, они постоянно играли и хулиганили вместе, этому не мешало увечье Амы – в детстве она потеряла правую руку, но носилась по лианам быстрее Клёпы.

– Ну да, я шила это платье сама, но по эскизам новой коллекции, я взяла выкройку из журнала «Горилла сегодня». Хотя… о чём с селянками разговаривать!

Афия ушла, хлопнув дверью. Клеопатра с Амой придумали месть для Матику, ну, то есть, придумала, конечно, Клеопатра, а Ама ей ассистировала. Они с Амой сконструировали из пластиковых кубов и каната, которые украли из вольера, ловушку: стоило наступить на канат, как кубы падали на голову. Клёпа злорадно хихикала, представляя, как на голову Матику свалятся кубы.

– Только я не понимаю, Клёпа, как ты добьёшься, чтобы на канат наступил именно Матику? На экспозиции-то много обезьян, – спросила Ама.