Экспозиция. За стеклом у лысых обезьян

Анна Кожевина

Экспозиция. За стеклом у лысых обезьян

ЧАСТЬ I

Глава первая

Где-то в экспозиционной камере…

Личана Тана была очень серьёзной женщиной. Оно и понятно, старший научный сотрудник, как-никак. Один из ведущих специалистов по поведению людей «Института изучения высших приматов», коротко ИИВП. Личана вместе с семьёй работала в полевых условиях, на экспозиции. Она наблюдала за другими высшими приматами через стекло и старалась с ними взаимодействовать. У неё хорошо получалось, начальство называло её «прирождённой подстрекательницей» и очень ценило за это, но иногда и ругало.

В данный момент Личана делала зарядку, несмотря на неюный возраст, у госпожи Тана была прекрасная растяжка. Личана закинула ногу на белую канатную сетку и с удовольствием потянулась. Если бы в её отечестве существовала профессия балерины, она была бы примой. Её муж Джентон делал сразу три дела одновременно: лежал на полу, лениво жевал сельдерей и одобрительно разглядывал растяжку жены, уговорить его делать зарядку у Личаны не получалось. Пока дети не забежали в помещение, можно ещё немножко отдохнуть.

Личана с некоторым раздражением вспоминала вчерашний учёный совет. Они с коллегой Сандоканом Хапером пытались доказать, что на экспозиции ничего особенного не происходит. Конечно, для учёных это не очень-то логичное поведение, но… В их родном мире (если так можно говорить, хотя у Личаны и Сандокана было сомнение, можно ли называть пространство, в котором они живут, «миром» или следует ограничиться куда менее обширным термином, например, «страна», но начальство настаивало на «мире») высшие приматы, за которыми Личана и Сандокан наблюдали через стекло, не водились. На основании этого директор ИИВП считал, что экспозиция – это портал в другой мир.

– Госпожа Тана, вы ведёте себя недопустимо, – сообщил заведующий кафедрой господин Кёртис.

«А чё я сделала?!» – едва не выпалила Личана, но вовремя вспомнила, где находится. Вот что бывает, когда постоянно воспитываешь детей околоподросткового возраста.

– Что именно в моём поведении вы сочли недопустимым, господин Кёртис? – с изысканной вежливостью спросила Личана.

– Вы постоянно прыгаете у стекла, как девчонка! – господин Кёртис явно начал выходить из себя. Личана вспыхнула:

– Но изучение лысых обезьян предполагает взаимодействие с ними! К сожалению, мы не можем выбраться за стекло, поэтому вынуждены привлекать их внимание через стекло. Сидя в глубине экспериментальной камеры, сделать это тяжеловато.

– Но у господина Хапера же как-то получается! – назидательно произнёс господин Кёртис.

«Ага, стравить нас решил», – подумала Личана.

– Вы не правы, господин Кёртис, – сообщил Сандокан, – во-первых, я ауролог, и моя задача, по большей части, настройка аур и другого оборудования, во-вторых, в нашей семье взаимодействием или, если хотите, подстрекательством занимается моя тёща.

– Ну да, как мужчина понимаю вас, тёщу не жалко, – неожиданно ляпнул Кёртис.

– У меня прекрасная тёща! – возмутился Сандокан. И это была правда, Сандокан очень уважал Джапи. – И потом взаимодействовать с лысыми обезьянами безопасно, через стекло они ничего нам сделать не могут. А сведения, которые Личи добывает при этом общении, дают нам бесценные аурограммы.

– А вдруг лысые обезьяны тоже изучают нас. С другой стороны, – Кёртис, видимо, начал успокаиваться.

– А они и изучают, – скромно сказала Личана, – они даже выделяют для общения с нами специальных людей, «киперов». Мы сильно подозреваем, что они являются учёными со стороны лысых обезьян.

– Во-о-от, – протянул Кёртис, – а вы, госпожа Тана, ведёте себя не как учёный, а как, я извиняюсь, фотомодель. Постоянно вертитесь рядом со стеклом и позволяете себя фотографировать.

– А почему нет, собственно? – спросил Сандокан, – Личи же прекрасно выглядит, пусть думают, что мы красивые.

– Спасибо, Сандокан, – вежливо сказала Личана. А про себя подумала: «Щас рванёт». И рвануло.

– То есть, по-вашему, господин Хапер, нам достаточно быть просто красивыми?! – взревел Кёртис. – Вас не смущает, что в глазах братского вида мы выглядим идиотами?

– Братский вид? – изумился Сандокан, – а пять минут назад были лысыми обезьянами, и очень опасными.

Обстановка уже конкретно так накалилась, Личана пыталась найти разумный выход, но получалось не слишком хорошо.

– Но ведь это вы запретили нам напрямую взаимодействовать с лысыми обезьянами, – осторожно начала Личана, – поэтому мы вынуждены придерживаться парадигмы «орангутаны», существующей у лысых обезьян. И вообще, вы думаете, мне очень нравится притворяться дурочкой?!

– Очень похоже на то!

Личана в этот момент подавилась от возмущения.

– Например, тёща господина Хапера просто смотрит на людей. А вы что-то исполняете, – тут Кёртис задумался, а стоит ли ходить уж совсем по тонкому льду и добавлять следующую фразу, но всё же решил добавить. – Хуже вас себя ведёт только ваш приёмный сын!

Увидев, что Личана готова взорваться, Сандокан торопливо заговорил:

– А Матику-то вам что сделал? Ну забавляется ребёнок, подумаешь…

– Он ведёт себя как полноценный подстрекатель.

– Он ведёт себя как ребёнок, обычный, – отчеканила Личана. И тут же мысленно засомневалась в своих словах.

– Среднестатистические дети обычно не пытаются выманить у лысых обезьян фотоаппарат! Это самая возмутительная экспозиционная аурограмма в истории! – сгустил краски Кёртис.

Те лысые обезьяны (самоназвание «люди»), которым, в отличие от киперов, было запрещено взаимодействовать с экспозиционщиками, условно назывались «посетителями экспозиции». Так вот, посетители экспозиции очень любили создавать аурографии и ауросъёмки экспозиционных обезьян с помощью своих устройств, которые назывались фотоаппараты, видеокамеры и смартфоны. Одна посетительница настойчиво фотографировала подошедшего к стеклу Матику. Матику, как водится, начал смотреть посетительнице в глаза. Среди понгинианцев (человеческое название – «орангутаны») это действие считалось весьма неприличным, но лысые обезьяны реагировали на него спокойно. Личана предполагала, что им даже нравится, но это, конечно, требует отдельных научных исследований. Так вот, Матику смог с помощью мимики и жестов каким-то образом донести до фотографировавшей его женщины, что он хочет заглянуть внутрь фотоаппарата. Во всяком случае, женщина вытащила из фотоаппарата какую-то мелкую деталь и показывала ему, а он рассматривал. И даже потом пытался объяснить Джентону и Джелаю, что он видел. Но они, похоже, не поняли.

– Эх, жалко, что не выманил. Мне было бы интересно, из чего он состоит, – прервал Сандокан мысли Личаны.

– Спроси у него, он расскажет, – ответила Личана.

– Вы обсуждаете это так, как будто бы всё нормально! – продолжал вопить Кёртис. – А между тем, у вашего Матику даже нет лицензии!

«Вот же идиотизм», – подумала Личана. Нет, не подумала, а услышала.

– Вот же идиотизм, – сказал Сандокан, – откуда у мальчишки лицензия на подстрекательство?

– Зачем вы вообще позволяете ребёнку подходить к стеклу экспериментального помещения? – строго спросил Кёртис.

– Дети у нас пока ещё наделены свободой перемещения, – ядовито ответила Личана, – Матику сам подходит к стеклу, потому что ему это нравится. Как я могу ему помешать? Привязать за ногу к дереву внутри экспозиционной камеры?

– Но вы же можете ему просто запретить!

– Как я ему объясню этот запрет? Он же ничего плохого не делает.

– А зачем объяснять? Он же ребенок, – убеждённо сказал Кёртис.

– А я взрослая. И всё равно не понимаю. И вообще, давайте оставим в покое моего родственника. И объясним мне. Если я не должна прикидываться дурочкой на экспозиции, стало быть, я должна подойти к лысым обезьянам и сказать им: «Здраствуйте, я старший научный сотрудник Личана Тана, изучаю вас так же, как вы меня. А за легко переходимой границей у вас перед носом есть развитая цивилизация, о которой вы знать не знаете». Так?

Господин Кёртис был поражён. Искал контраргумент, но, очевидно, не нашёл и промямлил:

– Но, Личана, вы же не можете говорить по-человечески.

– Звуками не могу. А вот жестами – вполне себе. Если надо – выучу. Это не сложнее, чем универсальный жестовый язык, которым мы переговариваемся с обезьянами в соседних помещениями.

– Нет-нет. Не нужно таких радикальных мер, продолжайте исследовать, как всегда, – с рекордной скоростью слился Кёртис, – вам виднее, в конце концов, вы родились на экспозиции.

Это была правда, Личана родилась на экспозиции, и до определённого возраста даже воспитывалась киперами, поскольку мать отказалась от неё при рождении. У понгинианцев такое случается, бывает даже, что ребёнок какое-то время не признаёт себя орангутаном. Но у Личаны таких проблем не было, так как по другую сторону её быстренько взяла в оборот одна из многочисленных родственниц, и в целом до юности Личана доросла без каких-либо особых забот.

В юности, правда, одна проблема возникла – экспозиционным обезьянам довольно часто не удаётся найти себе пару в деревне. Нет, не потому что они непривлекательные, скорее, наоборот, во всяком случае, у Личаны с этим точно не было проблем. Просто девушек и юношей с экспозиции частенько заставляют вступать в брак по киперской разнарядке – то есть лысые обезьяны просто привозят тебе жениха или невесту, а то и того чище – отправляют тебя к будущему супругу. Разумеется, мнения самого экспозиционщика никто не спрашивает, а потом ещё удивляются, почему у пары нет потомства. Личану по киперской разнарядке выдали замуж за опасного самца Джентона. Все говорили, что он плохо обращается с самками. Возможно, так и было. Но Личана не знала о том, что Джентон опасный самец и его полагается бояться, поэтому при попытке будущего мужа отобрать у неё принесённый в экспериментальную камеру ананас Личана незатейливо огрела жениха поленом по голове. С этого дня у супружеской пары установились мир и покой.

Личана и Сандокан шли по домам. Разумеется, жили они не в экспериментальной камере, а в аккуратном посёлке городского типа под названием Тирокконт. В экспериментальную камеру они, что называется, прыгали, то есть проходили через сложную систему отсеков. Учёный совет также проходил не в экспериментальной камере, более того, господин Кёртис никогда не был на экспозиции.

– Хорошо хоть, это теперь проклятием не считается, – глубокомысленно изрёк Сандокан.

– Что? – спросила выведенная из задумчивости Личана.

– Нахождение на экспозиции, Личи, – мягко проговорил Сандокан, – не знаю, как ты, а я ещё застал те времена, когда экспозиционщиков больными называли и боялись.

– Ну, я, когда Коко совершила первый прямой контакт с человеком, в детском садике была, – припомнила Личана, – так что не очень застала. Скорее, почти не застала.

– А я застал, в меня пальцем тыкали и обвиняли в колдовстве, – вспомнил Сандокан тяжёлое детство.

– Ауролог – это почти колдун, – убеждённо сказала Личана, – но да, ребёнком это тяжело переживается. Я часто думаю о том: детей-то зачем на экспозицию помещать? Почему, если родители экспозиционщики, то дети автоматически получают этот статус?

– А что? – удивился Сандокан, – Алиса, по-моему, любит экспозицию: куча зрителей, можно не только перед родителями и бабушкой повыпендриваться. Посетители хлопают опять-таки. А мы, если и хлопаем, то по одному месту, а не в рамках аплодисментов. Алиске нравится, в общем.

– А Джелаю – нет! – Личана, наконец, решила рассказать, что её беспокоит. – Он регулярно спрашивает, почему посетители на него пялятся.

– Не сахарный, привыкнет, – довольно жёстко сказал Сандокан, – все же привыкают.

– Я не сомневаюсь, что он привыкнет, – Личана не знала, как сформулировать мысль, что случалось с ней крайне редко, – дело в другом, Джелай периодически… Не знаю, как это назвать… Дуреет, что ли. Нам киперы в экспериментальную камеру тканей накидали. Хорошие ткани, кстати, я одну даже забрала на платье. Так вот, он в эти ткани кутается.

– Ну, играет ребёнок. Что такого-то?

– Это он на экспозиции в ткани кутается. Потом выходим с экспозиции, а он лезет дома в шкаф и мои платья рассматривает. Как-то неправильно это. Ведь мальчишка же он, не девочка.

– Может, структуру ткани изучает? – попытался обелить Джелая Сандокан.

– Как-то слабо верится. А ещё нам накидали конусов из незнакомого материала, ну, того самого, который мы с тобой на материаловедческую экспертизу отправили. Кстати, есть результаты?

– Ещё нет.

– Так он напялил этот конус на голову и вопил, что он волшебник, – Личана осуждающе вздохнула, – у Алисы такого не бывает?

– Нет, она всё больше едой кидается. Тоже достала просто, – пожаловался Сандокан (дома пожаловаться на дочку не получалось, жена и тёща его бы за это осудили), – ну, ничего, у вас ещё Матику есть.

– А Матику – вообще тихий ужас, – Личана немного подумала, – нет, громкий. Джелай, значит, этот конус на голову надел, а Мотя в него орал. В конус, а не в Джелая. Звук разносился по всей экспериментальной камере. Как будто его без усилителя не слышно! И так без конца орёт…

– Интересный эффект, нужно исследовать, – неожиданно заключил Сандокан.

– Только не в моей экспериментальной камере, – сказала Личана и засмеялась.

Засмеялся и Сандокан.

Эти события Личана во время утренней растяжки пересказывала Джентону. Он проникался.

– То есть тебе за Мотины выходки теперь не только на родительском собрании, но и на учёном совете попадает, – хихикнул Джентон. И тут же об этом пожалел.

– Ты часто на родительские собрания ходишь? – неласково спросила у него супруга, – сходил бы и полюбовался на своего любимчика.

– Нет у меня никаких любимчиков, – веско заявил Джентон и тут же с тревогой произнёс, – что он опять натворил?

– Пока ничего, но обязательно натворит, это же Матику.

– Ну почему ты всегда ждёшь от Моти чего-то плохого?

– Может, потому что он постоянно делает что-то плохое?

Джентон хотел возразить, но Личана предупреждающе подняла руку:

– Джентон, дети.

Резко открылась дверь, и из внутреннего помещения послышалась возня. Потом в экспериментальную камеру радостно, с триумфальным выражением лица заскочил мальчишка-орангутан околоподросткового возраста (по человеческим меркам пятиклассник или шестиклассник), мелкий, худой, но с круглым лицом. Мальчик двигался очень быстро, но при этом его движения были дергаными и резкими. Он сделал круг почёта по экспериментальной камере, попутно уронив пластиковую канистру, на которую Личана заботливо разложила ткани, и взлетел на середину дерева. Дерево располагалось в экспериментальной камере под углом сорок пять градусов к полу. В этот момент в камеру лениво вошёл ещё один мальчик такого же возраста или чуть постарше. Он был крупнее первого, более крепкого телосложения. Его узкое умное лицо выражало подчёркнутую надменность. Он никуда не спешил. Первый мальчик на дереве показал язык и издал неприлично-фыркающий звук. Второй мальчик медленно посмотрел на первого и спросил:

– Ты дурак, Джелай?

– Привет, парни, – улыбнулся Джентон.

Личана в этот момент злобновато группировала ткани:

– Доброе утро, дети. Хотя какое оно доброе? Ты мне все ткани разбросал, паразит. А я только выкройку наметила.

– Мам, я помогу, – Джелай спрыгнул с дерева и, получив в полёте явно неестественное ускорение, предположительно от пинка, рухнул у ног матери.

Матику аккуратно рассматривал свои ногти. Личана живо представила сына, изучающего платья, и сказала:

– Не надо, я сама, – потом вспомнила о просьбе Сандокана, – Матику, дядя Сандокан хотел с тобой поговорить.

Ногти стали ещё интереснее.

– А чё я сделал? – произнёс Матику. Он был явно чем-то обеспокоен.

«Опять где-то накосячил, а мы ещё не в курсе», – догадалась Личана.

– Я не знаю, – спокойно объявила Личана, – но Сандокан разберётся.

Джентон посмотрел на жену и возмущённо приподнял надбровные дуги. Матику явно собирался писать диссертацию по ногтям, но, поняв, что его ногти разглядывает вся семья, наконец, объявил:

– Я не виноват, она первая начала.

«Ах, вот оно что! Алиса. Опять», – безошибочно определила Личана.

– Хватит уже, – одёрнул жену Джентон, – Сандокан тебя про самку лысой обезьяны с фотоаппаратом, с которой ты через стекло разговаривал, спросить хочет.

– Педагогика насмарку, – сказала Личана Джентону, а Матику объявила:

– Сандокан зайдёт сегодня после обеда.

Глава вторая

Внук неопределённого статуса

Личана вздохнула, вечером она явно прослушает лекцию Джентона о том, что придирается к Матику и что нельзя было выводить его на чистую воду путём манипуляций. Личана и сама понимала, что часто несправедлива к мальчишке, но ничего поделать с собой не могла. Матику приходился им с Джентоном не сыном, как думало большинство окружающих, а внуком.

У Личаны и Джентона было пятеро детей, впрочем, двух дочерей киперы забрали почти сразу после рождения, так что чета Тана их не воспитывала. С девочками они общались от случая к случаю, просто по-родственному, детско-родительских отношений, понятное дело, с Джуди и Лорейн не было. Зато Личана периодически помогала воспитывать чужих малышей, приведённых в их локацию киперами, потом малышей забирали киперы, с ними Личана тоже поддерживала отношения. Из своих родных детей Личана с Джентоном воспитывали троих – Захара, Мишель и вот теперь Джелая. Впрочем, «воспитывали» – громко сказано, Джентон, скорее, придерживался воспитательной политики жены.

Старший сын Захар был беспроблемным ребёнком, прямо эталонно-приличным, поэтому Личана наивно считала себя и мужа (ну, прежде всего, конечно, себя) гениальными педагогами. И очень сильно удивилась, когда Мишель оказалась в положении в подростковом возрасте. Проблемы усугублялись тем, что Мишель успели отправить замуж по киперской разнарядке в место, весьма далёкое от их родного дома. Личана навела справки о женихе, по счастью, сделать это было нетрудно, ведь Бату, будущий муж Мишель, был соседом Захара по экспозиции.

Бату оказался нормальным парнем, правда, доставляющим киперам немало проблем, чего стоит выманивание бананов у посетителей путём забрасывания из экспериментальной камеры удочек, которые он находчиво сооружал из тряпок. Ну и бог с ними, с методами на экспозиции, главное, что дочке повезло: у них с Бату случилась любовь с первого взгляда, что в браках по киперской разнарядке является большой редкостью и удачей. Но дальше всё пошло не так удачно. В положенный срок Мишель родила сына, мальчик родился с переломом теменной кости. Травма была очень серьёзной, новорожденного Матику долго лечили человеческие лекари и, в конце концов, вылечили. На этом неприятности не кончились, наоборот, для Матику и Личаны они только начались. Мишель категорически отказалась воспитывать сына, причём Бату, как удалось позже узнать Личане, не возражал против появления пасынка. Лысые обезьяны подумали и решили отправить мальчишку, которому не было ещё и года, в город, где на экспозиции работала его бабушка.

В результате в один из дней на экспозицию, где Личана разрывалась между рабочими обязанностями старшего научного сотрудника и заботой о новорожденном Джелае, принесли внука. Поймите Личану правильно, в тот момент она не испытала нежной привязанности к внезапно свалившемуся ей на голову родственнику. Плюс ко всему они с Джентоном были в шоке от поведения дочери. Но нужно было что-то делать.

– Мы не потянем одновременно двух детей, Джентон.

– Потянем, ведь бывают же у обезьян близнецы, – убеждённо сказал Джентон.

– Если ты про Ферразов, – одна из их соседок в посёлке в том же году родила близнецов, – то Вероника Ферраз – домохозяйка, а я всё-таки работаю…

И тут им в экспозиционное помещение принесли Матику, до этого его показывали лишь через стекло. Личана посмотрела на внука и насторожилась. У Матику был удивительно осмысленный взгляд и странное выражение лица. Джелай сполз с её коленей и потянул к Матику ручки. Личана ещё раз посмотрела на Матику, она поняла: его выражение лица было почти человеческим, Мотя, как его называли киперы, смотрел, как кипер.

– Я не уверена, что мы справимся, – снова сказала Личана.

– Я сам буду его воспитывать, – вдруг сказал Джентон.

Проблемы начались почти сразу, киперы проводили что-то, что у них называлось «адаптация», то есть изначально внука выдавали на пару часиков, а перетащить его на другую сторону экспозиции не удавалось. Адаптация затянулась надолго, в результате к тому возрасту, в котором дети начинают говорить, Матику не знал понгинианского. И не особо хотел знать, родным языком Мотя считал язык лысых обезьян. Матику периодически пытался говорить по-человечески, что у него, разумеется, не получалось, речевой аппарат лысых и нелысых обезьян устроен по-разному, Личана, как специалист, это хорошо понимала. Джентон же был вынужден в спешном порядке вспоминать человеческий жестовый, который он неплохо знал когда-то, и учить внука разговаривать через жесты. Это было довольно сложное мероприятие и довольно долгое. В конце концов, Матику заговорил на понгинианском, правда, то, что они вскочили буквально в последний вагон формирования речевых способностей, всё же сказалось, Мотя разговаривает как бы с акцентом, рублеными фразами. «Слишком много разговаривает», – вставила про себя Личана.

На данный момент Матику «слишком много» разговаривал с Сандоканом.

– А как ты смог донести до самки лысой обезьяны, что тебе интересно устройство фотоаппарата?

– Мне неинтересно устройство фотоаппарата, дядя Сандокан, – несколько виновато произнёс Матику, – я просил её изображение показать, но она не врубилась. Ужас какая тупая.

– Ты ей ногой в стекло постучал, она просто офигела, – предположил Джелай.

– Джелай! Что за слова! – на всякий случай сказала Личана.

– Но она же правда офигела, мам, – простодушно повторил Джелай.

– Джелай!

– Но если действительно офигела, – подтвердил Джентон.

– Джентон! – Личана подняла лицо к небу и страдальчески произнесла: «А-а-а!» Этот жест обычно производил фурор на экспозиции. На домочадцев он не особо действовал.

– Потом она что-то вынула из фотоаппарата и стала махать этой маленькой штучкой, – Матику в воздухе помахал ладонью.

– А что за штучка, ты не рассмотрел? – продолжал расспрашивать Сандокан.

– Не особо, она плоская и во-о-от такусенькая, – Матику пальцами отмерил в воздухе пространства два на три сантиметра, – сделана, видимо, из того же материала, что и наши канистры.

«Ни фига себе – не особо», – про себя восхитился Сандокан, а вслух добавил, обращаясь, по большей части, к Личане:

– Теперь, главное, понять, для чего лысым обезьянам эта штука.

– Зачем? – некстати спросил Матику.

Такие вопросы раздражали Личану, особенно тогда, когда она не знала на них ответа. Как сейчас.

– Затем, что мы с Сандоканом – учёные, и должны исследовать любые проявления людей.

«Как же пафосно у меня получилось», – не похвалила себя Личана, а Сандокану сказала:

– Может, зарядное устройство? – они знали, что человеческой электронике нужна подзарядка.

– Человеческие зарядники офигеть какие большие! – сообщил Матику. – Я видел на ветеринарном тренинге.

– Снова «офигеть»? Вы других слов не знаете, что ли? – возмутилась Личана. И три её мужика радостно ответили:

– Да.

Личана задохнулась от возмущения, а мужчины, между тем, продолжали оживлённый научный диспут.

– Не знаю, может, та мелкая штучка – портативный принтер? – выдал умную фразу далёкий от науки Джентон.

– Принтер – это большая штуковина, в такой корпус, как показал Мотя, не поместится, – возразил Сандокан.

– Может, это переносчик, – сказал Джелай.

– Ну уж, – усомнилась Личана.

– Ну, вот папа говорит – принтер, а ведь проще донести информацию на маленькой штучке, чем печатать из фотоаппарата.

– И потом, я видел у лысых обезьян печатающие фотоаппараты, – сказал Сандокан, – они выглядят по-другому. Вот если бы перетащить за стекло такое устройство…

– Как его перетащишь? – спросила Личана. Вопрос был преимущественно риторическим, но внук почему-то решил ответить:

– Можно с ветеринарного тренинга свистнуть.

Личана и Джентон одновременно сделали строгие лица, но не успели ничего сказать.

– А что? Взять шест подлиннее, тогда можно через решётку действительно достать. Тем более что большинство человеческих фотоаппаратов имеет вязочку сбоку. Её можно подцепить. Но ведь киперы обычно с фотоаппаратами наперевес не ходят. И на тренинг их тоже не тащат.