Путь в Арвейн

Потому что после Пионеного подвала, такого тихого и безопасного, этот дом был чужим, холодным и враждебным.

В один прекрасный день или судя по погоде не очень, меня послали полоскать белье. Дом я убрала, а дальше как меня занять не приходило на ум.

У проруби я провела целое морозное утро. От ледяной воды кости ломило до слёз, но это был мой осознанный выбор. Либо здесь одна, либо дома с сестрами. Другими словами, выбора не было.

Река встретила меня тишиной. Вода темнела, отражая тяжёлое небо и ветер гулял по льду, жгучей поземкой. Людей, как я и ожидала, здесь не было. Кто же станет полоскать бельё в такой холод?!

Я присела на корточки, стянула варежки и вытащила из корзины тяжёлую ткань. Вода, застывшая на краях рубах, похрустывала. Намотала простынь на палку, окунула ее в прорубь и принялась полоскать, взбалтывая и встряхивая. Вытащила, взяла за края, подняла. Размахнула ткань, выбивая остатки щелока, ударила ею по доске, потерла. Раз, два… До десяти и опять полоскать. Кожа покраснела. Я поднесла пальцы ко рту, согревая дыханием, но толку не было. Хорошо. Пусть так. Первые дни они горели как от огня а теперь горят от холода.

Осталось только выжать, и примусь за следующую. Часок, другой и снова домой.

Я поднялась, пошатываясь, сунула руки подмышки и вскинула голову.

Тишина.

Только на затылке царапалось неприятное чувство – будто за мной наблюдали.

День выдался пасмурным, но мысли, несмотря на боль, были светлыми и чистыми.

Бок больше не болел, зажил и глаз, и пятна, иссиня— чёрные, покрывающие всё тело, по краям позеленели.

Я хотела другой жизни! Любой другой. Жизни, в которой я буду играть главную роль. Жизни со смыслом, с весом, увлекательной. Влиятельной, особенной…

Да любой, только как можно дальше отсюда!

После той ночи в переулке, после бессонных трёх ночей, я твёрдо решила, что больше здесь не останусь. Не стану мириться. Придёт весна, и я уеду в город рабов. Лучше среди чужих, но таких же, как я.

Я и мечтать не смела о нормальной жизни: муже, детях, доме который могу назвать своим. Все мои желания заключались в одном: только не здесь. Все что угодно, только не здесь!

Когда подходила к дому, все чудилось, будто за мной следят. Это чувство преследовало меня с той ночи в переулке. Оно накатывало, словно горячей водой кто плеснет по затылку и испариться прозрачной дымкой. Так было и в день, когда меня увели к Пионе, и когда вернули домой. Только, оглянувшись, я так никого и не заметила, и побрела дальше, размышляя над тем, что взять с собой в дорогу, чтобы не умереть с голоду. А самое главное — как отыскать эту самую дорогу, ведь я никогда не покидала окрестности кедрового.

А может, это и не главное, ведь наш лес неспроста зовётся в народе Борочеево поприще. Бродить по нему — рисковое дело, зимой в нем не выжить.

Колючий взгляд царапал спину, но я упрямо не оборачивалась. Впереди — нечто новое, иное, живое. Впереди — Джинна… Впереди мой нерадивый дом: перекошенный забор, пошарпанная калитка, её скрипучие петли и горы мусора во дворе.

Задвинув засов, я притаилась за дощатой калиткой и глянула в щель на улицу. Там по-прежнему безлюдно. Показалось. Но взгляд… он был осязаем, и даже теперь как вязкая смола, лип к лицу.

Я уеду. Уеду и сменю имя на Джинну. И однажды, спустя года, вышлю Олиану настоящее письмо в Дирк. В нём я расскажу ему, как сложилась моя жизнь, и о том, что я счастлива. Что нашла то что искала. Да, это было бы просто замечательно!

— Где ты опять ходишь, сестрица? — Послышалось за спиной. Я удивлённо обернулась.

Ни один член моей семьи никогда не упоминал о нашем родстве вслух. Это оскорбляло их.

— Что-то случилось? – Спросила я Нойту.

Сестра подошла ближе и, выразительно скривившись, и понизив голос, потребовала:

— Это ты мне скажи, падаль.

Вот это было привычнее. Я подобралась.

— Ты что, думала я не пронюхаю? Думала, обокрадёшь нас, купишь амулетик, и жизнь наладится? – в ее глазах сверкала свирепая ненависть, как тогда, когда я потеряла деньги. Ничего не понимая, я смотрела на неё не моргая, боясь пошевелиться.

— Игния, Нойта, девочки, давайте в дом! — позвала из окна наша мать.

Игнией меня тоже не называли годами. Кто-то приехал. Кто-то важный. Только кто?

— За тобой едут законники. – осклабилась Нойта.

Я попятилась к калитке, но сестра с остервенением схватила за локоть и сжала до новых синяков.

— Ни шагу, Ига. Рванешь — и на тебя собак натравят. Ты ж помнишь, что после морзаны остаётся? Вот и умничка. А теперь ступай в дом и признайся, что амулет купила. Это единственное что может тебя спасти теперь, когда все решено.

— У меня нет никакого амулета… — простонала я. — Я ничего не крала…

— Не тупи идиотина, подумай хорошо, что для тебя важней: жизнь или упрямство. Ты воровка и не меченая рабыня, и окромя нас у тебя никого и нету. А мы тебя спасать больше не будем, и фамилия наша тебя не защитит. Твоя песенка спета, и хош не хош тебя заберут, а вот куда сама решай. То то! За признание может смягчат, не зарубят и псам не отдадут.

— Ну же, девочки, бегом!

— Уже идем мамочка! — крикнула ей Нойта и обернулась ко мне. — лучше соберись, подумай как обо всем расскажешь и иди со мной. Ты столько бед принесла в этот дом, что лучше бы тебе не вольничать, а делать так как говорю. Слышь?

Она дернула меня выжидая повиновения, а я покосилась на калитку. От морзаны не убежишь. И если Нойта не лжёт, меня разорвут, даже не выслушав.

Одеревеневшими ногами я двинулась в сторону дома, усиленно думая только о том, как мне теперь доказать, что все монеты тогда растащила ребятня.

Кого они пригласили?

Я чувствовала себя мошкой увязшей в меду. Мне ни за что не выбраться из этого дома, не сбежать от своего проклятья.

Нет. Нужно успокоиться. Псов с границы возят редко. Выводят только по ночам, а сейчас ещё день. Пара часов до сумерек. Если бежать сейчас, смогу добраться до леса, а там меня разорвет нечто похуже…

Нужно успокоиться! Вдохнуть поглубже. Выдохнуть.

Если мыслить хоть каплю разумно, то морзану привозили, когда заподозрили в Шилейле идийского шпиона. Псина порвала его в клочья. Но привозили ведь её не ради какого-то воришки и не для представления. Привозили указом императора, а вместе с псиной — двух настоящих химер и восемь стражей. И всё это — чтобы справиться с ней.

Нет, морзану на меня не натравят. Но собак могут.

Проходя мимо Хоба, я поёжилась. Только бы его на цепь посадили, а то ведь попрётся спасать, глупый.

Глава 12 Свидетель

После ослепительного снега на улице в доме было темно и, как назло, тихо. В ушах колотилось неугомонное сердце, а перед глазами стояли муть и страх. Но глаза привыкли, и я разглядела собравшихся. В гостиной, вокруг обеденного стола, расселась вся моя семья и человек, от присутствия которого меня откровенно замутило. Храмовник.

Его красные, внимательные глаза вспыхивали в полумраке комнаты, руки, сцепленные на животе, сверкали перстнями, и вид его был сыт и доволен. Перед ним на столе мать разложила дорогой сервиз, расставила расписные чашки на блюдца, благолепно нарезала колбасу и сыр, отложенные на помолвку Нойты, вино и взвар из лесных ягод и шиповника. Улыбалась она столь приторно, что я быстро смекнула: защищать семью будет насмерть, даже если придётся обвинить меня во всех грехах Межморья. А вот тот, кто, скорее всего, пришёл защищать меня… был последним, кого бы я хотела в это вмешивать и видеть здесь в том числе. Само его присутствие затмевало всю агонию, в коей пребывала моя душа в тот момент.

— А вот и невеста! — обрадовался отец Олиана, улыбаясь. — Ну просто глаз не оторвать! Истинная ведьма!

Я с сомнением покосилась на Нойту. Раскрасневшееся от гнева лицо, дикие выпученные глаза и улыбка, больше похожая на оскал, вполне могли являться причиной столь активного внимания Бута. Она была похожа на хищную кошку, загнанную в угол.

— Такова наша порода, — горделиво выпятила грудь мама. — Вы помните Хельгу?

— Конечно, конечно, — заговорил старик, щурясь. — Приезжает в храм временами, возит детей.

Он повернулся в кресле отца в нашу сторону, и у меня задрожали колени.

— Подойди, дитя. Хочу тебя как следует рассмотреть.

— Договор подписан, нужно только ваше согласие, — отрезал Олиан холодно и отстранённо. — Это всё ни к чему.

— Подписан, но я должен убедиться сам.

Нойта толкнула меня в спину, вынуждая выйти к свету. Я сконфуженно ступила, не понимая толком, что происходит.

— Ваше милосердие, — подал голос Варн. — А подскажите ка, что будет, если господину Вальдису продадут фальшивку? Ведь мы от этого не отмоемся никогда.

— Продадут?! — мрачно повторил храмовник и нахмурился.

— Что ты творишь?! — прошипела мать, ткнув его локтем. Варн её проигнорировал, ожидая ответа храмовника, который насупил густые белые брови и обратился скорее к моему отцу:

— Если девочка по-прежнему пуста, это всплывёт у алтаря.

Я? Он приехал за мной? От удивления я впилась взглядом в Олиана, требуя ответа. Что он задумал?

— Мы бы этого не хотели, — протянул Варн, встал и отошёл подальше от матери.

Храмовник задумался. Я посмотрела на лица родных, пытаясь понять, меня ли отдают Олиану. Выходило, что так. Олиан подумал, что я не пуста, решил просить моей руки и даже привёз храмовника! Обычно хватает и старосты. Таких важных людей так просто и не упросить. Более того, его выезд за пределы храма стоит целого состояния! Боги! Боги! Сейчас он станет меня проверять, а во мне ни капли магии. Я ничего не умею. Как же стыдно! А что сестра со мной сделает после такого?

Теперь понятно, почему она подумала об амулете: не могла я иначе вдруг стать магиней. А что насчёт законников? Она послала за ними, как только Олиан пришёл свататься ко мне?

Я трусливо отпрянула в тень, но Нойта снова толкнула меня вперёд, и мать пригрозила строгим взглядом.

— Давай, — шепнула мне сестра из-за спины. — Пришло твоё время!

Хотела было подать голос, сообщить, что Олиан ошибся, что этого не может быть, но от страха язык словно прирос к нёбу, подбородок дрожал, и я была не в состоянии ничего предпринять от цепенящего ужаса.

— Я проверю её, — наконец пообещал храмовник.

— На предмет амулетов тоже? — невозмутимо спросил Варн. Мать его выходку не одобрила — наверное, за меня было предложено достаточно металла, чтобы она вдруг встала на мою сторону, потребовав у брата немедленно сесть и замолчать, — и была вновь им не услышана. Варн требовательно постукивал ногой и, скрестив руки на груди, ждал ответа служителя.

Тем временем Нойта, увидев, что я ничего не предпринимаю, из веленного мне, вышла вперёд, заламывая руки.

— Может, не надо? — её голос звучал ласково и, ломаясь от смущения, походил на голосок невинного дитя. — Моя бедная сестрица и без того горя хлебнула с лихвой… Неужто ваше милосердие не радо её счастью? Думается мне, будет то срам один. Не к добру будет, коли при всех её так-то…

От происходящего безумия я едва ли удивилась её заботливой реплике. Храмовник немного озадаченно поправил оплечье и вновь обратился к отцу.

— Нет ничего унизительного в обычной проверке. Вы должны доверять храму.

— Что вы! — начала моя мать, хватаясь за сердце. — У нас в храме никаких сомнений нет, и всё таки…

Нойта перебила её:

— И как же вы собираетесь проводить эту самую проверку? Здесь? На глазах у мужчин?

Вопрос застал нас всех врасплох. Особенно старика. Брови его поползли вверх, до самой шапки.

— Да, естественно, — В наступившей тишине скрипнуло отцовское кресло.

— Но это несправедливо! — воскликнула Нойта. — Бедняга будет оголяться при всём честном народе?! Вы слишком большое внимание уделяете злым языкам.

— О чём вы? При проверке искры оголяться не требуется…

— Невеста чиста и невинна, — ехидно протянула Нойта, делая вид, что не расслышала из-за переполнявших её чувств. — Всё, как полагается. Небось, и тревожиться не о чем.

Храмовник замялся.

— Ну… — Он повернулся к отцу Олиана. — Вы не высший род, и такое недоразумение не станет причиной отказа в браке. Но если проявите желание, я могу проверить и это в том числе.

Староста глянул на сына с уважением, какого ни один член нашей семьи ни разу в жизни не удостаивался от наших родителей.

— Пусть решает жених, — был его ответ.

— Раз уж вы здесь, — после некоторой паузы твёрдо заговорил Варн, — я бы хотел очистить сестру от слухов. Люди, знаете ли, как куры — языком пощёлкать всегда горазды, а потом, чуть что, ещё пуще раскудахтаются.

От этих слов Олиан вспыхнул такой яростью, что, казалось, он сейчас подожжёт дом.

— Я не даю согласия, — бросил он, не глядя на Варна. — Это моя невеста, и решать мне.

Старик задумчиво облизнул губы, хлебнул взвара, поморщился и произнёс:

— Храм имеет право убедиться, что мага не обманули. На предмет амулетов, естественно. О невинности мне покажет и капля крови.

— Приступайте, — кивнул Варн. — Я останусь.

— Ваше присутствие необязательно.

— Останусь, только чтобы убедиться, что сестру не обидят. А то слухи ведь не на пустом месте растут — случаи бывали. И не все, мягко говоря, лестные.

Чуть было не хмыкнула в ответ. Олиан дышал тяжело и опасно. Прямой намёк на мою осквернённость привёл к новому тягостному молчанию.

— Решение за мной.

— Ошибаетесь, — возразил храмовник, сцепил пальцы в замок и откинулся на спинку кресла. — Решение принимаю я, и пока я не убедился, что девка способна, ни один храм не возьмётся сваливать вас.

Он выдержал паузу, окинул хмурым взглядом присутствующих и затем с ленивой небрежностью добавил:

— А теперь я попрошу всех выйти.

Гулкое молчание повисло в комнате. Потрескивали головёшки в очаге, бросая неяркие отблески на покрытый белой скатертью стол, чайник со взваром поднимал причудливые клубы пара, соседка звала к обеду детей за окном, где-то лаял пёс. А я бессмысленно пялилась на Олиана.

— Вы об этом пожалеете, — послышалось внезапно. Он не шевелился, но его голос был опасно ровным, словно хорошо наточенное лезвие.

— Господин Вальдис, это прямая угроза храму, — остерёг храмовник, но смотрел на моего друга без тени раздражения, кое тот должен был вызвать, а скорее с лёгким сочувствием. — Я понимаю ваше замешательство, — продолжил он, рассматривая свои перстни. — Останьтесь вы. Разумнее будет, если обнажаться ваша будущая жена будет при вас, а не при родном брате.

— Неужто разумнее? — от голоса брата я сжалась, зная, что он не обещает ничего хорошего. — Однако, ежели она пуста, свадьба не состоится. Тут и думать не чего…

— Довольно! — осадил старик, тяжело опуская ладонь на столешницу. — Выйдите вон.

Варн дёрнулся, но храмовнику более не перечил. Главного он добился: проверки на наличие амулетов. Наверняка эту идею ему подала Нойта — сам бы он не додумался до такого.

Семья покинула дом, и старик глубоко и хрипловато вздохнул.

Стыдно было даже не из-за наготы и не из-за того, как жадно разглядывал меня человек, с которым я когда-то собирала муравьёв в стеклянный жбан и жевала смолу. А из-за того, с какой тщательностью и рвением взялся за дело служитель. Он искал на мне амулеты, обшаривая пальцами каждый изгиб тела. Вертел и крутил, поднимая руки и ноги. Я стояла, дрожа от холода и омерзения, пока он холодными, сухими пальцами водил по запястьям, прощупывал ключицы, обследовал шею и волосы. Запах старого дерева, прелой соломы и затхлого дыма в избушке странно смешался с благовониями храмовника, и я старалась думать об этом и только.

В какой-то момент он отошёл, хмыкнул и блекло бросил:

— Видал и получше.

Потом сообщил моему лучшему другу:

— За ваши деньги, господин Вальдис, я бы советовал присмотреться к другим, более здоровым кандидаткам, тем более что их конкретно в этой местности пруд пруди…

Олиан сконфуженно сглотнул и отвёл взгляд с меня на служителя.

— Ну что ж, как пожелаете…

На лице друга заиграли желваки. Он был зол, и ярость его плескалась в глазах, как разъярённое огненное море, готовое поглотить старика живьём.

Сама я не злилась. Не ощущала даже обиды. Я была слишком ошеломлённой, чтобы осознавать происходящее до конца. Спустя минуту, которая показалась мне вечностью, мне наконец позволили одеться.

Комната вновь наполнилась любопытствующими, а старик опустился в кресло, хрустя суставами, и пробормотал:

— Как я и полагал… — все замерли. — Амулетов найдено не было.

Глава 13 Кровавый огонь

У отца вырвался долгий, несвойственный ему облегчённый выдох.

Служитель укоризненно покачал головой:

— Кормили вы дитя прескверно. Били и издевались как хотели.

Я сжала зубы.

— Право, на девочку без слёз и не взглянешь. На ней живого места нет — одни ушибы да ссадины. Если дело дойдёт до Силисия, вас, уважаемый, могут вызвать на разбирательство. В этом случае вся семья понесёт соответствующее наказание.

— Да не магиня она, амулет в её комнате! — вдруг выпалила Нойта.

Храмовник, заподозривший, о чём речь, перевёл взгляд с неё на Олиана и обратно и, скривившись, махнул рукой:

— Глупая девка! Шутить со мной удумала?!

Сестра смолкла и отступила, а он перевёл взгляд на меня. Красные глаза были как расплавленный рубин, а голос — тяжёлый, как свинец:

— Сядь.

Я присела на краешек табурета рядом с ним. Он достал пиалу, насыпал в неё чёрный песок и извлёк из маленького пузырька жидкий кровавый огонь. По песку побежали тёмные всполохи настоящего волшебного огня.

— Дай мне руку, — велел он мне. — Ты уже это проходила, не так ли?

— Трижды, — подсказала мать.

Храмовник на секунду замер.

— Многовато… — он медленно и едва заметно кивнул. — Значит, надежда была.

Я подала дрожащие пальцы. Всё, как я помнила: чёрное каменное лезвие, холодное, как лёд, и полоса резкой боли. Из пореза выступила кровь. Капли упали поверх огня, умирая в шипении.

Кровавый огонь не шелохнулся.

Сердце упало в пятки. Всё. Ну а теперь — начало главного представления.

Сестра фыркнула, сложила руки на груди, едва сдерживая довольный смех.

— А что я вам говорила?! — она наклонилась вперёд. — Ведать, на те деньги, что стырила, амулет и прикупила. Али вы мне всё опять не верите? Ну разве так можно? Надурила тебя, Оли! Нас всех надурила. Воровка!

— Но ведь… как же это? — мать непонимающе глядела на огонь. — Ты ведь сказал нам, что сам всё видел. Стену огня и Игу…

— Вы меня слышите все? Она его обманула! Одурманила да приворотила, а он и поверил. Глупый, доверчивый… Покамест ко мне присматривался, она и хвать! Кабы была она магиней, да разве ж пряталась доселе?! Ну зачем ты так со мной? На ней был амулет!

— Нет такого амулета! — вспылил храмовник. — Невозможно вселить магию в пустую.

— Договор подписан. Мой выбор сделан, — Олиан поднял голову и посмотрел на храмовника прямо и жёстко.

В ответ тот растерянно моргнул.

— Но как же?! — вскочил, покачнулся и потрясённо уставился на меня. — На пустой?!

Зачем он меня раздевал, если знал, что таких амулетов не существует?

Все чувства боли и унижения схлынули, внутри всё заледенело. Я всё стояла и смотрела на жизнь со стороны. На всех этих людей, распоряжающихся мной, как им угодно; на мать и отца, ни капли не любивших меня; на младшую сестру, безмолвно сложившую белые ручки на скатерть перед собой — этими самыми ручками она не так давно лишила меня волос; на брата, безудержно ненавидящего меня, потому что его фамильяр подчиняется мне беспрекословно; на храмовника, обрёкшего меня на страдания однажды и готового в любой момент сделать это снова; на друга, считающего, что он умней всех и готового поставить на кон наши жизни.

Я краснела и кусала губы, в груди поднималась волна негодования. Зачем старик меня унизил? Показал всё моё уродство мужчине, который здесь только из-за жалости. Чтобы показать изъян товара? Груз голодной, костлявой ответственности, который он собирался на себя взвалить?

— Это не имеет значения, мой сын сделал выбор, бумаги подписаны…

— Имеет, и ещё какое! — противился Варн.

Я не слушала. Ни взрыв истеричного смеха Луизы, молчавшей на протяжении всех переговоров, ни ругань Бута с Варном, ни злорадства Нойты. Я смотрела, как собирается в путь храмовник, и чувствовала безграничную пустоту, растущую в груди. Вот он собрал кровавый огонь в сухую ладонь, вот вылил его во флакон и закупорил крышку. Что дальше? Опять будут бить? Запрут? Убьют? Ах да, за мной едут законники.

Вот он ссыпал песок в кожаный мешочек и завязал длинный шнурок.

Я дышала быстро, сжимая кулаки до хруста костей. Ненавижу! Всех их! Всех!

И тут загорелся огонь.

Сначала замолк храмовник, за ним — моя мать и отец. В пустой чаше родился сгусток пламени. И оно разгоралось всё ярче — алое, как кровь, злое и смертельное. Огонёк зачадил, взметнулся чёрный дым, загустел, заклубился, как змеиное гнездо.

Пламя плясало, становясь ярче, выше, жарче.

И я увидела в нём себя.

Как в отражении.

Лицо — бледное, жалкое и исхудавшее, но где-то глубоко в медового цвета глазах притаилась безграничная ярость. Храмовник отпрянул, побелевшими пальцами вцепился в край стола.

— Полна! — воскликнул он и обвёл комнату глазами, явно сам не веря в происходящее. — И ещё как!

Он восхищённо выдохнул:

— Сама зажгла. Вот умница! Отличная невеста!

Мама подпрыгнула со стула и схватилась за сердце.

— Полна. Ты слышишь, Игния?!

— А невинность? — Варн посерел от ненависти.

Храмовник на мгновение обомлел, смотрел на брата и не мог подобрать слов.

— Это пусть жених решает, — процедил Бут.

Олиан не колебался ни секунды.

— Это не имеет значения, — отрезал Олиан. — Главное для себя ваше милосердие выяснило. Прошу подтвердить помолвку.

Он подтолкнул лежавший на столе листок одним пальцем, как нечто скучное, но необходимое.

— Ну что ж… — храмовник потянулся за пергаментом, кивая, всё ещё не придя в себя. — Будь по-вашему.

— А слухи?

Варн облокотился на стол пятернёй, упершись в документ и хищно скалясь.

— А слухи жениха не волнуют, — Олиан поднялся на ноги. В этот момент вся комната словно сжалась от его присутствия.

Он нагнулся вперёд, уперевшись ладонями в стол, но даже так возвышался над моим братом. Я не узнавала его. Слишком высокий, властный. Чрезмерно уверенный. И всё же такой близкий и дорогой. Он привёл храмовника, он дал выкуп, за который ещё подерутся, он встал на мою защиту, сам не понимая, с кем связывается.

— Я готова, — произнесла я впервые за то время, что здесь нахожусь, стараясь звучать твёрдо и уверенно. — Проверяйте.

Пламя вновь колыхнулось. Слепяще-белое. Яркое.

— Вот и славно. Вот и всё, — храмовник улыбнулся мне уголком губ и повернулся к Варну. — Или вы хотите оберегать сестру от брака до старости, господин Квинт? Может, мне её на предмет болезней проверить? Честно признаюсь, я впервые вижу подобное, при том что знаю, сколько предложено за невесту. Вы спокойно покроете любую прислугу на долгие годы вперёд.

— Занимайтесь своими духовными делами! — огрызнулся брат.

Оскорблённый храмовник обернулся к отцу.

— Я поговорю с ним, — немедленно откликнулся тот.

— Ваш сын не ребёнок. В последний раз я прощаю ему его дерзость. В следующий — его проводят в силисийский каземат.

— Мы вас поняли, — раздался ответ.

Слабая, довольная улыбка растянула мои потрескавшиеся губы. Как быстро кончились мои страдания. Как странно…