Путь в Арвейн

Глава 5 Грязное серебро

Поставив корзину с бельём за забор, я вынула монету и повертела ею на солнце: на одной стороне чеканный профиль властителя, на обратной — дракон в кольце девиза.

Серебро и медь встречались гораздо чаще. Их чеканили в Арамии на монетном дворе правителя, а золотом занимался его личный помощник — оттого монеты, названные ругелиями, были настоящей редкостью в наших краях.

Деньги были из тех магических привилегий, которыми меня не баловали. Впрочем, подобное каралось законом, запрещающим «пустым» распоряжаться расчётной единицей. Конечно, подсознательно я понимала, что мне доверились только оттого, что дело рисковое. За непослушание мама неописуемо разозлится, и тогда не помешало бы дать ей отыграться на мне, ежели на Нойте. Тут как получается — и овцы целы, и волки сыты.

Ах! Плевать. Я была несказанно счастлива.

Мне уже выпадало однажды держать кошель своими руками, ненадолго: пока ждала, как Нойта подвяжет шнур на ботинке. А тут не какая-то горстка медяков — мне доверили настоящий клад!

К рынку в Шилейлу шла лёгкой походкой, сжимая монету в побелевших от напряжения пальцах. Путь недолгий, всего час, но это был самый счастливый час за прошедший год. Справа озеро продувало ледяным ветром, слева, за высоким деревянным забором, — шпиль гостевого двора Шилейлы. Выше по дорожке, часа четыре на коне, — Маковый Палаш, туда уехала жить Хельга, самая старшая наша сестра. Она вышла замуж, едва ей минуло шестнадцать, и сбежала из-под родительской опеки, как бывало бегут преступники из тюремной повозки в лес — без оглядки, сломя голову и, как только выпадет малейший шанс.

По привычке я зашла через боковой вход и выругала себя за это. Лавка купца из Силисии была расположена у самого въезда на рынок. Пришлось прогуляться. Дорожка была скользкой, протоптанной с утра: подтаявший снег смешался с грязью в бурую кашицу. Я осторожно приподняла подол, сетуя, что замарала поношенные ботинки.

Всюду открывались лавки. Из пекарской вышла старушка, вынесла горячий противень с духмяной сдобой и стала раскладывать булки на прилавок. Зелейница открыто торговала колбасами и лесным мёдом, не ожидая меня так рано после недавней поездки, а у овощника толпился народ. Но сегодня я шла не к нему. Сегодня особый день: с собой я не тащу тяжёлых корзин и мешков, сегодня я один на один с золотым.

Запах калёных грецких орехов, миндаля и каштана окружил меня и зачаровал минуты необъяснимого задора, от которого в груди словно била крылами оживлённая голубка.

Рынок оживал, а я зевала, разглядывая всё так, словно видела впервые.

Лавок было множество, но и то лишь из-за праздника. Пройдёт дней десять — и бродячие торговцы да коробейники отправятся в Силисий по главному тракту.

Я прошла дальше, ловко миновав торговку рыбой с бельмом на глазу, и добралась до главного входа на рынок. У продавца тканей было, как назло, людно. Лавку переполнял народ, живо трещали беззлобные споры и лёгкие препирательства на почве торгов.

— Эх, Далин! Да ты меня по миру пустишь такими ценами!

— Ошибочка, д… д… добрый магик, не я, а женушка твоя. П... п... посмотри на неё, ну разве не чудо она у тебя? Разве не стоит она твоего внимания и тряпки новой, чтобы глаза засверкали как раньше?

В ответ мужик хохотнул, соглашаясь с доводами бородатого торговца, и приблизил ткань к лицу.

— Почём тебе это тряпьё только? — фыркнул он, глянув на Далина и качая головой. — Всё равно никто не возьмёт. Вот же пятна, а вот и дырища.

— Не шути, дружок, какие п… п… пятна? Какие д… д… дыры? Это же колдовские ткани, таких и не отыщешь у Золотого леса! — Далин взволнованно махал короткими руками, подхватил кафтан и стал переворачивать на обозрение. — Всё из Арамии, всё новёхонькое, заклинание свеженькое, вышивка обережная. Ну глянь. Повыше п… п… подыми, смотри сквозь неё на солнце. Ни одного изъяна…

Толпа зло захохотала: видимо, утро у продавца из Силисии пока не клеилось, и покупатели только и делали, что глумились, а брать толком ничего не брали. Я неуверенно подошла ближе.

— Эй ты! Кыш отседова! — послышался возмущённый возглас.

Посмотрев в сторону, я приметила пузатого корчмаря, идущего под руку с супругой прямо к продавцу тканей.

— Всех ворон стянуло, — поцокал языком другой покупатель в бобровой шапке и бросил на прилавок то полотно, которое минуту назад так вожделенно осматривал.

— Пошла отсюда, что говорят?! — кинулся на меня Далин, воровато оглядываясь на покупателей.

— Я к вам за платьем, — твёрдо сообщила я.

— К… к… каким ещё за платьем? Ничего тут не т… т… трогай!

Я сглотнула обиду и быстро протараторила:

— Для сестры, не для меня! То розовое, что вы нам показывали.

— Ничего такого не было! — покосился он на корчмаря, боясь, что его заподозрят в недобром. — Да и тем паче что тебе таких д… д… денижищ в жизни бы не доверили!

Я показала золотой, сверкнув солнечным лучом по его бородатой физиономии.

Торговец ахнул.

— Я вправе изъять его у тебя, пустышка!

От его слов во рту пересохло. Я испуганно отпрянула.

— Нет, не вправе, — подал голос незнакомец, стоявший рядом со мной, и чуть мягче добавил: — Ты вправе не продать.

Лицо паренька закрывала тряпица, так что видны были только глаза цвета загорелых одуванчиков.

— Проваливай, посмешище, — махнул на меня рукой дядька в бобровой шапке. — Не продадут здесь тебе ни шишки, ни желудя! А ты не встревай, иди куда шёл.

Люди вокруг рассмеялись. Я нервно укусила щёку изнутри, стараясь не паниковать.

— Обворовала, небось, кого? Смотри, чтоб я стражу не свистнул!

Стража в виде одного ленивого толстяка мирно посапывала на скамье у ворот неподалёку, второй, высокий и худой, гонял босоногую детвору чуть дальше — у жилых домов.

— Подойди, — велел мне парень и протянул ладонь.

От приказного тона я сделала пару шагов в его сторону, но монетку не отдала: парень вырвал её из моей руки силой.

— Мне продашь, — незнакомец с вызовом приподнял густые брови и протянул золотой продавцу.

— Смотри-ка, защитник нашёлся, — протянул дядька в шапке.

— А ты у нас кто вообще такой? — свысока поинтересовался купец.

Парень усмехнулся. Лёгким движением руки распахнул полы плаща перед народом, и я увидела, как лицо купца стало мертвенно-серым. Толпа расступилась, переглядываясь, а у меня похолодело в животе: что он только что показал? Медальон? Метку? Кто он такой? И спросить не у кого.

— Сколько? — спросил он жёстко.

— В… восемь, да семь.

— Было семь, да восемь, — испуганно встряла я.

— Сдачу с семи, — потребовал парень и протянул продавцу мою монету. — Живей.

Далин скуксился, но монету охотно прибрал и, развернувшись на каблуках, ушёл вглубь лавки. Там он достал сундук, а из него — тот самый свёрток, который не мешкая развернул и горделиво показал нам: бледно-розовое платье во всю длину.

— Нойта, что ль, замуж собралась? — расхохоталась, отчего-то недовольная этим событием, жена корчмаря. — За Ольку нашего, небось?— Та не… скорей Луизка, чем эта… — пробурчал дядька-сосед из Кедрового, насупленно наблюдая, как продавец быстро сворачивает платье.

Жена корчмаря ждала ответа, и я неопределённо пожала плечами. Олиан в здешних местах в огромном почёте. А у женского населения в наибольшем. Если не ошибаюсь, корчмаря эта дама лично одарила пятью дочерьми, которых теперь не прочь отвадить от отчих харчей.

Конечно, Вальдис семь лет в Дирке обучается, за такое ему хорошую должность сулят, зарплату высокую и жильё в Селисии. Да, на одну его стипендию в наших краях можно жить припеваючи.

Продавец тем временем аккуратно перемотал платье грубой мешковиной. Незнакомец, нетерпеливо стуча сапогом о деревянный пол, стал считать переданную ему сдачу.— Всё как положено. Девяносто два и два.— Девяносто три серебряных, а с медными сам решай, — гаркнул парень.— Три так три! — надулся продавец и достал ещё одну серебряную монету из зачарованного неподъёмного сундучка.

Паренёк передал мне деньги, и я немедля насыпала их в кожаный мешочек, выданный братом этим утром, завязала его дрожащими от напряжения и холода пальцами и забрала конверт с платьем.— Спасибо, — выдавила я из себя растерянно и направилась к выходу.

На рынок заходили люди, торговка рыбой громогласно подзывала покупателей, а у меня внутри всё пело. И паренёк симпатичным показался: высокий, хорошо сложенный, в престранной, но дорогущей одежде.

Какой он был…

Шагнув прочь, я почувствовала, как нога зацепилась за некое препятствие, взмахнула руками для противовесия — и в следующее мгновение полетела вниз. Я упала прямо в грязь! Перепугано барахталась ногами и руками, прижимая свёрток к телу и моля богов, чтобы его не задело моё падение. Нога запуталась, я беспомощно отталкивалась, упершись в ткань плаща. тот натянулся на горле, вынуждая запрокинуть голову. Кошель отвязался, упал рядом, и монеты рассыпались по земле, сверкая на солнце.

Послышался смех. Пронзительный, режущий слух, безжалостный смех мужика в бобровой шапке. Кто-то хлопнул в ладоши. Далин?! И пока я отвязывала одной рукой плащ, чтобы встать, вдруг увидела, как босые пятки мелькают вокруг. Созванные к пиру мальчишки стали нарасхват подбирать монетки, и мой кошель исчез в первую очередь. Я еле как приподнялась, сгребла серебряный рядом вместе с куском грязи, а остальные со скоростью выпущенной стрелы растасовали по карманам оборванцы. Они уже удирали, сжимая мои деньги, когда я наконец поднялась.

Я до крови закусила губу, вертя головой. Смех не стихал, по шее стекали холодные капли. Я смотрела на платье в полном ужасе от происходящего. Мои тщетные попытки прижать свёрток как можно крепче к груди не спасли его. Грязь пропитала его насквозь.

— Шуруй, пустышка, по добру-по з… з… здорову, — посоветовал мне Далин.

— Вот видишь, дружок, — произнёс мужик в бобровой шапке, — почему мы с такими дела не имеем.

— Какой я тебе дружок?

— Остынь, парень.

Я отвернулась, но так и осталась стоять в сторонке, переживая душащее чувство паники и горя.

Рынок наполнялся народом: шли повозки, скот, покупатели. Они не обращали на меня никакого внимания. И никто из них не замечал того протянутого толстого каната поперёк рынка, о который я оступилась. Они проходили сквозь него.

Ярость, внезапно наполнившая меня, подавила всепоглощающую панику. Канат был зачарован. Его видела и чувствовала только я! Схватившись за него, я рванула что было сил, выдирая вместе с ним и жёлоб, к которому он был привязан, и, отбросив его с дороги, еле сдерживала слёзы.

— Совсем рехнулась, — бросил некто.

Моя ярость быстро растворилась, разум молниеносной вспышкой напомнил, кто я на самом деле и что меня теперь ждёт.