Путь в Арвейн

Я боялась моргнуть, шевельнуться или глубоко вздохнуть.

А вдруг и меня можно так же отодвинуть?

Как мусор. Хлам. Как ненужный кусок дерева, что когда-то был чем-то ценным.

Если я сейчас умру — отодвинут ли меня носком туфли?

А как поступят с моим телом?

Грудь свело. Я не могла вдохнуть.

Я пыталась снова и снова, но воздух не поступал, он будто перекатывался в горле, как раскалённый уголь, но не доходил дальше.

В глазах потемнело.

Попыталась собраться, прогнать это, но оно не уходило.

Воздух будто застревал где-то в горле, меня знобило, в груди нещадно болело.

Я зажмурилась, пытаясь вернуть себя в реальность, но ничего не помогало: комната плыла, стены готовились обрушиться на меня и прижать насмерть. Одна рука сжимала до боли осколок гребня, другая цеплялась за горло. Ничего не получалось.

Страх медленно разливался по телу, накрывая с головой, сдавливая виски, заставляя кожу покрываться потом, а сердце — бешено колотиться в груди.

Что, если это не пройдёт?

Что, если я умру здесь, так и не сделав вдоха?

Где-то вдалеке, за пределами этого кошмара, доносились тёплый запах еды, смех и жизнь. Гости прибыли. Но это не касалось меня. Я была в другом месте, в другом мире, где не хватало воздуха, где сердце билось слишком быстро, а в груди росла пустота и пожирала меня целиком.

Паника не отпускала.

Она разрасталась, как пламя, поддуваемое тёплым ветром.

Я не знала, сколько это длилось.

Минуту? Десять? Час?

Но я не умерла.

Я просто заплакала. Навзрыд, как ребёнок. Как бесправное, отверженное существо, от которого легче избавиться, не обращать внимания, нежели узреть его муки.

Я не помню, когда слёзы начали литься, но они оказались горячими, обжигающими, и, кажется, впервые за долгое время я почувствовала что-то настоящее.

Я встала на четвереньки и сгребла волосы.

Можно было бы продать. Денег не вернуть, но… хоть что-то.

И тут я почувствовала крошечное тёплое существо и замерла.

Глазки-бусинки смотрели на меня с беспомощным трепетом. Маленький мышонок дрожал, прижавшись к стене, но не убегал, и я подняла его на разодранную ладонь.

Хрупкий, слабый и лысоватый. Он прижал ушки, забавно дёргал носиком, качая усиками, торчащими во все стороны. Странный, исхудавший и одинокий. Но он был живым.

Я провела пальцем по его спинке, и он вздрогнул.

— Всё будет хорошо, — прошептала я, глядя на существо, не нужное в этом доме, так же, как и я.

Внизу прозвучал новый взрыв смеха.

Дом жил и праздновал. Он был гостеприимен и добр. Но не для нас.

Я посадила мышонка в карман плаща и твёрдо решила: это больше не мой дом, мой дом — это я сама.