Сказки погребальной лавки

По глупости он польстился не на ту.

– Они друг друга толком не успели узнать, – с мечтательной улыбкой на губах, как после прочтения слезливого романа, говорит Гонтия, – но зато успели другое: умереть в объятиях друг друга! Многие пары об этом мечтают, но лишь единицам достается это благословение.

Отчего-то я не удивлена, что даже на любовь Гонтия смотрит через лупу смерти и считает за счастливый финал, если смерть настигла влюбленных одновременно. Это хорошо, я согласна, но ведь хочется помечтать о вечной жизни или о жизни после смерти? Гонтия, я уверена, может мечтать только о вечной смерти и смерти после смерти.

***

Мы без задержек минуем одну комнату за другой, постояльцы, через обретенные дома которых мы проходим, едва ли получают пару слов. Они неинтересны. Их истории скучны.

Гонтия плывет через анфиладу комнат. Могильных комнат. Могил. Я иду следом и ухожу в глубину этого кладбища, вымощенного деревянными досками паркета и увешанного огромными зеркалами.

– Вы живете в этом же доме? – спросила я, пытаясь представить, как можно жить, когда поблизости столько душ. Столько историй.

– О, нет-нет, – спешно отвечает Гонтия. – Это мой рабочий дом. Живу я в другом. Там у меня небольшой сад, удобная кухня и просторная столовая зона. Я очень люблю приглашать гостей и угощать своей стряпней.

Мы останавливаемся в комнате, сплошь отделанной деревянными досками. Я словно оказалась не просто в одной из комнат огромного дома, а вовсе в совсем другом здании. Ветхом, полузаброшенном. В этой комнате – доме – нашлось место не только для привычных атрибутов, но и для маленькой печки, скамьи, столу со скатертью и уголку с божественными ликами.

Остановившись у зеркала, Гонтия морщит нос. На мой вопросительный взгляд говорит:

– Не люблю деревенский дух запустения. Городское жилище умирает более жизнеутверждающе.

Меня удивляет и почти умиляет, что в последнем месте упокоения души, в гости к которой мы только что заявились, воплощено убранство его прежнего дома. Было в этом что-то добросердечное.

– Вы воссоздали место, в котором жил умерший человек? – спрашиваю я, со смесью восхищения и тоски рассматривая скромное убранство.

– Такова была воля хоронивших почившую, – пожимает плечами Гонтия. – Кто я, чтобы спорить? Но будь моя воля, то ни за что в этом месте не было бы сгнивших досок и крысиных лазов. Не люблю крыс.

Я попыталась представить женщину, что жила в таком доме. Наверное, это престарелая бабушка. Увы, ее дети и внуки позабыли ее, оставили одну в старом доме, с которым она умирала одновременно. И лишь после смерти о ней вспомнили и сделали последний подарок – проследили, чтобы родные стены теперь навечно охраняли ее покой.

– Не обманывайтесь, юная леди, – хитро улыбаясь, предостерегает меня Гонтия. – По вашему представлению, все эти апартаменты служат олицетворением жизни почивших или, быть может, вы считаете, что эти стены должны дарить покой отошедшим душам в посмертии?

– А это не так? – мои представления разрушились снисходительной насмешкой деятеля загробного мира. – Вы ведь говорили, что исполняете последнюю волю именно почивших, а не тех, кто их хоронит. Хоронящие лишь оплачивают эту волю. Или я что-то не так поняла?

– Все так, – растягивая губы в зловещей усмешке, отвечает Гонтия. – В сущности не имеет значения, кем при жизни были люди. И были ли людьми вообще. Кем родились, чему учились, были добряками или злодеями – неважно. Переступая порог моей лавки, они становятся посетителями и только. Все, что при них остается из прошлого – горсть монет в кармане и имя. Правда, не всегда и то и другое. Но иногда я делаю исключения. Вот это, – обводит пальцем серые доски, – то самое исключение. Это не посмертный дар для успокоения. Это вечное наказание для почившей, залог ее непрекращающихся страданий на том свете. Для большинства мой дом – последнее уютное пристанище. Но все же для некоторых – тюремное заточение без права на помилование.

– Так вы и такие услуги оказываете? – обескураженно спросила я, недоверчиво глядя на мастера смерти.

– Это похоронное бюро! – почти оскорбленно восклицает Гонтия. – Нет такой услуги, которую здесь не окажут. Потому что воля усопшего – непреложна.

– Но ведь получается, что это не воля усопшего, – осторожно подметила я.

– Не одного усопшего, так другого, – небрежно отмахивается Гонтия. – Проще рассказать всю историю с самого начала.

Я опускаю руку на свои наручные часы, чтобы сверить время. По моим ощущения прошло уже достаточно, чтобы задуматься о перерыве на обед. А ведь мы еще не перешли к вопросу о моих обязанностях и всем прочем, что непосредственно связано с работой. Мне нравилось, как Гонтия горит своим делом, но на мой взгляд, слишком много внимания уделялось историям, которые мне, если честно, никак в будущем не пригодятся. Если только самой потом водить новенького подмастерья, погружая его в мрачные истории лавки, где ему предстоит работать.

К моему разочарованию часы встали. Я застряла в неподвижной половине дня, едва добравшись к десяти часам.

Опустив руку с остановившимися часами, я подхожу к столику с урной. Зеркальная рама такая же ветхая, как и обшитые досками стены. Само зеркало мутное, надтреснутое в углу. Урна представляла собой нечто покрытое слоем пыли и нитками паутины. Приглядевшись получше, я не сдержала смешка. Я тут же прикрыла рот, испуганно вытаращившись на Гонтию. Мне не хотелось проявлять неуважение, но жестяная банка из-под миндального печенья сбила меня с толку.

– Эта женщина ненавидела миндальное печенье, – поясняет Гонтия, совсем меня не осуждая.

Рядом с банкой-урной лежит пожелтевший от времени листок. На нем эпитафия. И мои эмоции снова рвутся наружу, но теперь они далеки от веселья.

– «Гори в помойной канаве, дрянь», – негромко прочитала я.

Теперь смеется Гонтия, и смех звучит как журчанье ручейка или звон невесомых колокольчиков.

– Усопшие сочли, что даже места среди грешников она недостойна. Но это просто слова. Увы, но волю усопших учитывают не во всех посмертных инстанциях, даже те, кто пестует милосердие и добро, становятся глухими в определенный момент.

– А вы…, – я задумываюсь, умолкаю на полуслове. Возникшая мысль показалась мне дикой, но вместе с тем, а что в этой лавке не дико? – Вы к какой инстанции принадлежите? Грешной или милосердной?

– Я межведомственный представитель, – со скромной горделивостью отвечает Гонтия.

И в этом наклоне головы и кокетливой улыбке я ярче всего вижу женщину, хотя почти уже убедилась, что все-таки имею дело с мужчиной.

– Так что произошло с этой усопшей? Почему, раз ей пожелали оказаться в канаве, ее принесли к вам?

– Потому что мое воображение гораздо шире, чем у канавы, – говорит Гонтия, задумчиво постукивая пальцем с длинным черным ногтем по подбородку.

Я отошла от мутного зеркала и с готовностью слушать кивнула. Гонтия чуть прищуривается и внимательно глядит на меня. На миг мне кажется, что взгляд черных глаз устремлен куда-то над моим плечом, и мое воображение услужливо рисует образ мерзкой старухи, восставшей из мертвых, что сыплет комьями могильной земли у меня за спиной.

– Как ты будешь защищаться, если за стенами твоего дома разразится ненастье? – гипнотическим голосом заговаривает Гонтия. На меня ли направлено таинственное колдовство или на кого-то за моей спиной? Колдовство ли это вообще или трепыхание моего разума, силящегося найти рациональное зерно в происходящем? – Пурга, шторм, землетрясение? А если к твоему дому подкрадется чужак? Убийца, вор, сумасшедший? А если в потемках у дома затаится нечто неведомое, нереальное, выползшее из самых страшных кошмаров? А если жуткая тварь облепит твой дом, если она окажется больше твоего дома? Как ты будешь защищаться, если монстром окажется сам дом?

По моей спине стекает холодный липкий пот, я чувствую, как дрожь пробивает все тело, а я не в силах как-то это остановить. Я прикована взглядом, обездвижена голосом. Мне даже не нужно прилагать усилий, чтобы вслед за словами в голове возникали диктуемые образы. Ночь, дом, я одна в нем. Гремит гроза, трясутся стены и рычит сама земля. Тень мелькает за окном, с лицом скрытым, с ножом, зажатым в руках. Человекоподобная тень обретает третью руку, рога и хвост, она разрастается размером с дом и становится все больше. Сам дом превращается в жуткую тень с ножом и взглядом, как росчерки молнии.

– Какая ты впечатлительная, Лидия, – вдруг насмешливо произносит Гонтия, и наваждение резко отпускает меня, оставляя ощущение, будто меня скинул с обрыва самый дорогой мне человек. Ужасное чувство.

– Это была история? – мой голос звучит жалко, но если молчать, то буду выглядеть еще более слабой.

– Нет, просто настраиваю голос. Мне кажется, ты принесла с собой простуду! Першит что-то в горле. Когда закончим, непременно выпью чаю с медом.

Их обманули.

Марго и Алекс не были в отчем доме вот уж много лет. Алекс, как старший брат, превзошел в этом деле свою сестру на пару лет, но ощущения у них все равно были одинаковыми – оказавшись перед некогда родным домом, они оба его не узнавали.

Началось все с того, что и сам город изменился до неузнаваемости с момента их отъезда. Алекс пошутил даже, что они запамятовали так, что перепутали город.

– Любезный! – окликнул Алекс встречного человека, бородатого мужчину в хорошем костюме. – Не подскажите, как пройти к Зеленой улице?

– Зачем вам туда? – неожиданно хмуро спросил мужчина. – Там ничего нет, в этой выгребной яме.

Вежливая улыбка, напитанная насмешкой над собственной беспомощностью, померкла на лице Алекса, превратившись в недоуменную гримасу.

– Мы там жили, – осторожно ответил он. – Наш дом на этой улице, там и по сей день живут наши родители.

Марго испуганно косилась на странного мужчину, сверлящего взглядом ее брата. Первое впечатление о незнакомце сложилось у нее вполне хорошее, но вот его ответ порядком ее напугал.

– На Знойной улице? – недоверчиво уточнил незнакомец. – Ваш дом?

– На Зеленой, – облегченно выдохнув, поправил Алекс. Марго тоже расслабилась, поняв, что вышло недопонимание. Хотя в ее памяти в этом городе не было улицы Знойной.

– А, – вскинув брови, протянул мужчина. – Простите, такой улицы в этом городе я не знаю. Но я недавно здесь, так что могу чего-то не знать.

Они раскланялись и разошлись в разные стороны. Все со странным осадком на душе.

Бесплодный разговор и собственная дурная память принудили брата и сестру и дальше искать помощи у прохожих. Правда, кого бы они не остановили, каждый неизменно слышал иное название улицы и отзывался о той, другой, самым нелицеприятным образом. Так чувственно и так пренебрежительно говорили о Знойной улице, будто она была живой и определенно задолжавшей всему городу крупную сумму денег, которую не желала отдавать.

Большую часть пути Алекс и Марго прошли, ведомые потребностью найти дорогу и потаенным потенциалом собственной памяти. В конце концов им попалась старушка, что с первого раза правильно расслышала название улицы. Она и указала им направление. Как оказалось, всего-то нужно было преодолеть еще один поворот – и вот, та самая улица!

– А ведь говоря о Знойной, люди указывали в эту сторону, – вдруг поняла Марго.

– Может, в конце Зеленой выстроили Знойную? – предположил молодой человек, рассеянно пожав плечами. Ему не терпелось наконец увидеть своих стариков.

Вскоре Алекс и Марго остановились возле их дома. Остановились в растерянности. На до боли знакомой и родной кованой калитке висела табличка с жутким посланием: «Осторожно, гневливая пятилапая собака!»

Марго испугала не столько сама надпись, сколько человек, что эту надпись придумал. Ее родители, строгие и воспитанные люди, до такой шутки никогда бы не опустились. Она недоуменно переглянулась с братом, но тот лишь выдавил растерянную улыбку.

– Может, кто-то им сильно досаждал? – неуверенно предположил Алекс. – Вот и решили отпугнуть.

Калитка открылась с визгливым скрипом, но дорожка, ведущая под углом вглубь участка, была ухожена: очищена от сора и дерна. Марго быстро позабыла о странной табличке, погрузившись в трепетное волнение от скорой встречи и от того, что вот-вот – только завернуть за раскидистые ивы – увидит родной дом. Они ведь с Алексом не предупредили родителей о своем приезде – решили сделать сюрприз. Марго живо представляла, как сначала испуг, а после радость появится на лице матушки, как обычно скупой отец смущенно отвернется, тишком утирая слезы. Конечно, ведь его дети так выросли: старший сын возмужал и оброс густой бородой, а младшая дочка похорошела, обрела величавую осанку и мудрый взгляд.

Обогнув знакомые ивы, они замерли. Теперь растерянность тесно переплелась с тревогой. Дом, что был в памяти обоих, совсем не походил на тот, что предстал перед ними. Не дом это даже, а щепка былого.

Дом Марго категорически не нравился. Сначала неприязнь была только внешней, но стоило подняться по ступеням крыльца, как неприятие проникло внутрь – запах просочился через нос и скрутил все внутренности.

Не запах запустения, но и не счастливой жизни. Не запах гнили, но и не благородной древесины.

Фрамуги из мутных синих и зеленых стекол источали холод, свойственный льду. Выступающие деревянные панели двери придавали той вес, свойственный могильной плите. Дощатое крыльцо под ногами скрипело и стенало, словно намереваясь вот-вот обвалиться и увлечь внезапных гостей в самые недра земли.

Алекс первым поднялся по скрипучим ступеням крыльца и протянул руку к подернутому патиной кнокеру. Марго, всеми силами стараясь отогнать от себя мрачные мысли, остановилась за плечом брата. Молодой человек опустил кольцо, но то едва коснулось с глухим стуком, когда дверь открылась.

Теперь Марго полностью завладели самые скверные подозрения. Нет, это уже была уверенность. Что-то произошло за то время, пока они добирались сюда. Они обменивались с родителями письмами, но последнее от них пришло около двух недель назад, и оно не содержало в себе плохих или тревожных вестей. Что же случилось за это время? Марго отказывалась даже мысленно отвечать себе на этот вопрос. Другая мысль помогала избегать ответа, и мысль эта была: «Мы опоздали. Мы не успели».

Дверь с тихим стуком притворилась, глубоко войдя в покосившийся откос. Сразу стало темнее, и Марго, чтобы хоть как-то разбавить навалившийся сумрак, решила снова открыть дверь. Та не поддалась, и женщина, боясь разбередить пыльные залежи, отказалась от этой идеи. Алекс как раз нашел несколько свечей, что всегда лежали в верхнем ящичке комода в прихожей.

Лучше бы они не зажигали свечей.

Подавив вскрик, Марго плотно зажала ладонью рот. И хоть дышала она в свои ледяные пальцы, огонек свечи колыхался, словно находился на буйном ветру.

Алекс, от рождения более решительный, ринулся по лестнице наверх. Уже не было сомнений, что их приезд не будет увенчан родительскими слезами радости и крепкими объятиями. Теперь оставалось только понять: как, когда и… быстро ли?

Марго вбежала на несколько ступеней, но после остановилась. Испуг, подхлестнувший ее, обратился полновесным страхом, сковавшим ее ноги. Нет, пусть уж брат сначала посмотрит, а уж потом… потом, конечно, и она…

Алекс предательски молчал, ни единым звуком не проясняя ситуацию. Как скрылся на втором этаже, так и исчез. Марго оставалась на лестнице, освещая пространство вокруг себя трепыхающимся огоньком свечи. Не стоило ждать от этого огонька какой-то честности, но все же Марго сетовала про себя на то, что неровный свет и ее глаза обманывают ее – ну не могут быть стены вдоль лестницы такими грязными!

Прикрывая огонек, чтобы не потух от резкого движения, Марго начала осматриваться, наводя свечу на некогда желтые стены. Страх за родителей постепенно притуплялся, потому что на его место приходило нечто ранее ей неведомое, непостижимое и, отчасти, непосильное. В женщине накапливалась ярость.

До или после, как нечто произошло, в их дом вторглись. Некто наглый, бессовестный, омерзительный. Марго разглядывала следы, оставленные на стенах, и поражалась низости, на которую способен человек. На стене обнаружились отпечатки ног, кривой вереницей уходящих то вниз, к ступням, но вверх, под самый потолок. И как умудрились? Должно быть, кто-то высокий поддерживал кого-то, обладающего маленькой и грязной ступней.

Негодуя про себя, Марго опустила глаза. Наморщила лоб, а после и присела, чтобы уж точно убедиться. Да, как есть – на ковровой дорожке, вдавленной уже в ступени, отчетливые отпечатки ладоней. Да что они тут творили, эти подлые воры или кто они там?

Алекс все не спускался и не звал Марго. Сверху вообще не доносилось никаких звуков.

Женщина поднялась на площадку между лестниц и остановилась перед последним маршем, отделяющим ее от лицезрения страшной реальности. Едва она подхватила юбку, чтобы сделать шаг, как наконец-то показался брат.

– Их нигде нет, – озадаченно проговорил Алекс, чуть сипя от волнения и растерянности.

Марго же, возможно потому, что желала думать о чем угодно, кроме как о родителях и подлых вандалах, уперла взгляд в свечу, которую держал брат. Она отчетливо помнила, что Алекс достал из ящичка свечи, длиной в две ладони. Еще она была уверена, что прошло не так уж много времени. Сколько точно – не решалась сказать, но уж точно недостаточно, чтобы свеча прогорела на две трети.

– Чердак? – только и сказала Марго.

По спине пробежал холодок. Что же случилось? Неотвратимый рок застал двух стариков за обедом или же чья-то злобная удавка свершила чужую волю? От мысли, что где-то сидят или лежат тела, а Марго с Алексом ходят по дому в их поисках, задрожали руки. Сначала улицу в родном городе не могли отыскать, а теперь вот и … тела родителей.

Когда на руку капнула горячая капля воска, Марго вскрикнула. И заметила, что от ее свечи тоже осталась половина. Неужто воск плохой? Или фитиль?

Алекс нервно растирал лоб, не зная, куда бросить взгляд, чтобы найти ответы. Он не узнавал свой дом, хотя замечал незначительные детали, напоминавшие ему о детстве: отметки роста с подписями на обоях, сколотый плинтус, подранный кошкой подлокотник дивана. И фотография, что стояла на каминной полке, тоже была их. Да только веяло от этих вещей чем-то чужим, незнакомым, неестественным. Будто кто-то снял неудачную или, наоборот, очень удачную копию с этих вещей и поместил в очень удачную копию самого дома. С самого первого взгляда на дом Алекс не мог отделаться от этой мысли.

Он не стал отговаривать сестру от похода на чердак, хотя сам сомневался, что они там что-то найдут. Не потому, что родителям в целом нечего было делать на чердаке, а потому, что был уверен – их там нет, как и во всем доме. Последнее письмо от родителей он получил неделю назад. Значит, тогда они еще были живы и здоровы. Дом же, в который они с Марго пришли, подернулся такой густой пылью, будто его не убирали без малого несколько месяцев. Да и запах, витавший вокруг, не таил в себе сладкого запаха умирания.

Чердачная дверь располагалась в конце коридора на втором этаже. За дверью – еще одна лестница, короткая, но уводящая круто вверх, на сам чердак. Алекс потянул дверь на себя, но скрип ее петель потонул в звуке, разорвавшем давящую тишину дома. От неожиданности Марго вскрикнула, выронив свечу. Та, покатившись по полу и ударившись об стену, потухла. Лай собаки не прекращался.

– Та самая пятилапая собака? – попытался пошутить мужчина, но смешок выдался натянутым.

– Она будто в доме, – испуганно прошептала сестра, не отличавшаяся ранее такими глупыми страхами. – Давай уйдем. Алекс, я хочу уйти отсюда.

Алекс, говоря по совести, был рад поскорее покинуть это место, но долг перед родителями принуждал его отбрасывать всякие малодушные мысли. А собака, что же, могла забрести сюда случайно.

– Проверим чердак и уйдем, – сказал он. – Если хочешь, подожди здесь.

Марго замотала головой. Собака продолжала лаять, хоть и надорвала голос. Лай, как удары молотка по деревянной крышке.

Алекс открыл дверь и, держа перед собой руку со свечой, двинулся вверх по лестнице. Сестра неотступно следовала за ним. Стоило двери закрыться за ней, как стих и лай осипшего пса.

Как и ожидалось, ничего, кроме старой мебели, брат и сестра не нашли. Марго, не скрывая облегчения, смешанного со стыдом, довольно быстро припустила обратно к лестнице. Даже без свечи она безошибочно начала спуск.

Марго начала спускаться на первый этаж, но замерла, едва преодолев первые ступени. Алекс, спеша за ней, налетел сзади и подтолкнул еще на две ступени вперед. Этот марш вел на пролет между первым и вторым этажом дома. Даже хилого огонька хватило, чтобы осветить ошибочность этого суждения.

– Что за…, – обескураженно прошептал Алекс, поднимая свечу выше, хоть это и не требовалось.

Лестница упиралась в глухую стену. Ту самую стену, обклеенную обоями со знакомым орнаментом. Ту самую стену, на которой причудливой вереницей вились следы ног. Правда, к этой веренице прибавились еще следы ладоней, что также лихо отпечатались как у самого пола, так и под потолком.

– Это какая-то бесовщина, – сказал Алекс, покрепче ухватывая Марго под локоть и увлекая ее обратно на второй этаж. – Надышались чем-то, вот и мерещится.

– Обоим одинаковое? – бесцветно уточнила женщина, послушно идя за братом.

Она неотрывно смотрела на стену, вместо которой должна была быть лестничная площадка. Веяло чем-то от этой стены безрадостным и роковым. Верь не верь, а это есть. Отрицай сколько хочешь, но стену эту не сдвинешь, не обойдешь. Только смириться, только принять как данность и, по-хорошему, не поливать коварную стену своими воплями и слезами.

Алекс резко остановился, отойдя от лестницы всего-то на шаг. Марго, насилу оторвав взгляд, посмотрела на брата, а затем на то, куда, в свою очередь, пристально смотрел он. На пол. На окно, открывавшее уже ночной небосклон и светящийся серп луны. Этот лунный свет проникал в дом, облачая его полупрозрачной серебристой вуалью и очерчивая и без того бездонные тени. Окно в полу имело крепкую деревянную раму и литые задвижки. Такие же окна были во всем доме. Только, как и полагалось, в стенах.

Громкий лай собаки заставил вздрогнуть теперь и Алекса. Он не выпустил из рук свечи, но прогоревшая почти целиком, она полилась горячим воском ему на пальцы. Огонек затрепетал, но не погас. Пока еще.

– Смотри! – вдруг воскликнула Марго, вскинув руку и дрожащим пальцем указывая в глубь коридора. Там, где по назначению была глухая стена, теперь темнела дверь.

Алекс силился сохранять рассудок. Или это рассудок силился сохранить Алекса. Творилось нечто невообразимое, невозможное, но мужчина не спешил считать себя обезумевшим. Он не признавал ни мистичности происходящего, но и не признавал, что такое в самом деле возможно. Балансировал где-то на грани. Их с детства учили, что ни духов, ни бесов, даже богов-то не существует, все чудеса и все беды творит только сам человек. Интересно, что бы сказали родители, увидев то, что видят их дети? Какому человеку они приписали бы фокусы с окнами, дверьми и стенами?

– Что же, пойдем, – взяв сестру за руку, Алекс направился к возникшей двери.

Марго решилась открыть эту дверь, продолжая другой рукой сжимать ладонь брата. Дверь послушно открылась. Она вела на улицу. С высоты второго этажа мужчина и женщина видели задний двор их дома, где когда-то в детстве беззаботно играли.

Алекс готов был прыгнуть, лишь бы поскорее оказаться за пределами этой бесовщины.

– Смотри, – снова прошептала Марго, но в этот раз с трепетом страха, а не удивления.

Там, внизу, где качели мерно покачивались в такт навевающему ветру, под куполом старой ивы стояла женщина. Эта женщина держала за холку собаку неясной, но крупной породы. Вместе, и женщина, и зверь, смотрели на дом. Ни у брата, ни у сестры не возникло помысла окликнуть, попросить о помощи. Что-то внутри подсказывало, что в этом нет смысла. Эта женщина с собакой – еще одна стена, которую не обогнуть, не пройти насквозь, не проломить.

Собака залилась хриплым лаем. Тем самым, что звучал так отчетливо близко, будто раздавался прямо за спиной. Марго даже обернулась, но, конечно же, никого не увидела.

– Я спрыгну, – заявил Алекс. – Ты следом. Я поймаю тебя.

Испугавшись услышанного, женщина вцепилась в отвороты куртки брата. Он ведь расшибется, прыгая в темноту. В детстве они часто баловались так, прыгая со второго этажа, да только перед этим стелили пуки скошенной травы или набирали охапку опавших листьев. И даже тогда не обходилось без травм – однажды Алекс так сломал ногу, а Марго расшибла голову. Какой же нагоняй они тогда получили от родителей! И столько же потом заботы и внимания, когда пришло время лежать в кроватях ничком, залечивая травмы.

Высвободившись и отдав сестре огарок свечи, Алекс перенес вес на одну ногу, собираясь как следует оттолкнуться. Он уже не тот мальчишка, чьи кости хрупки. Но если и повредится ненароком, то это лучше, чем продолжать терзать свой разум, что вскоре не выдержит и сломается под гнетом этих заколдованных стен.